Со стоянки у реки снялись затемно и к трём часам ночи вышли к ольшанику под восточной стеной Казани. Ближе укрытий не было: поле перед стеной вычистили ещё при прежних князьях и с тех пор не давали ему зарасти, так что от последних кустов до ворот лежал ровный голый километр. Дальше оставалось ждать рассвета.
За час до него в ольшанике не разговаривали и почти не двигались. Два десятка людей стояли широко, удерживая дистанцию: титановое плечо задевает соседа раньше, чем человеческое, а лязгает гораздо громче. В темноте они угадывались не по фигурам, а по слабым отсветам, ходившим по мокрой листве, и по шуму, когда кто-нибудь всё-таки переступал. Лица закрыли ещё затемно, до выхода.
Отрядом командовал Севастьян Журавлёв, невысокий, плотный, с иронической складкой у рта, которую не скрывала никакая маска.
Вторым в связке у Гаврилы стоял Никифор Ерёмин, тяжёлый и спокойный, как чугунная тумба. Он прошёл двойной комплекс улучшений, вторым испытывал Вендиго и оказался единственным, кто нашёл у неё дефект, которого до него не обнаружили ни инженеры, ни приборы.
Экзоскелеты у всех были штатные. На правом предплечье — стрелковая система: автоматический карабин, закреплённый вдоль руки и бьющий туда же, куда она направлена, оставляя при этом свободным кулак. На левом — массивный щиток, рассчитанный выдержать прямой удар когтей Стриги или крупнокалиберную пулю. На спинной пластине — гнёзда с кристаллами Эссенции, мерцающими бледно-голубым сквозь прорези защитного кожуха.
На плечах стояло ещё по короткой толстой пушке, использующей энергию Эссенции для выстрелов. Такая крутится в любую сторону на шарнире, и выстрелить из неё можно хоть себе за спину, не разворачиваясь и не занимая рук. У Детройта их не было, приделали в Бастионе этой зимой по задумке Арсеньева. Целиться, правда, приходится самому. На внутреннюю сторону забрала шлема выводится изображение сразу всего, что творится вокруг машины, и бойцу приходится самостоятельно выбирать цель в этом диапазоне, направляя ствол взглядом.
Учиться такому пришлось дольше, чем ходить и бить в Вендиго. Человек привык смотреть вперёд, а тут перед глазами стоит разом и то, что за спиной, и голова первые недели отказывалась держать оба вида: к концу занятия ломило в висках и мутило, как с качки. Серию сделали ровно по числу отряда и в деле не пробовали ни разу.
Сверх штатного вооружения взяли то, что в армии возят машинами или телегами: ручные пулемёты с запасом патронов, гранатомёты, ящик взрывчатки, ростовые баллистические щиты. Вес никого не беспокоил: Ерёмин на испытаниях выжимал над головой грузовик, да и прочие отставали от него ненамного. Вооружение целой роты разошлось по двадцати спинам за один заход, и несли его не для красоты.
Отдельной поклажей тащили семь частей Тарана и кофр к нему, который тот же Никифор тащил всю дорогу до последнего перелеска и ни разу не помянул.
Штурма ждать оставалось час. Проверив в третий раз затяжку наплечника, Гаврила понял, что думает не о воротах, а о том, что услышал неделю назад от государя.
Разговор вышел коротким. Гвардеец тогда спросил напрямую, зачем их отправляют на дело, если государь способен разобраться с укреплениями сам, как когда-то сделал в Муроме, причём быстрее и надёжнее. Государь ответил по существу.
Придуманный Арсеньевым и Сазановым, собранный зимой, экземпляр нового вооружения до сегодняшнего утра работал только на стенде под Гавриловым Посадом, где собственные маги ставили перед ним защиту, все параметры которой заранее знали. Испытания сходились с расчётом до последнего знака. Чего оно стоит на самом деле, на стенде узнать было нельзя, потому что реальную городскую защиту на полигоне не поставишь. А впереди лежали чужие крепости, и вскрывать их предстояло ещё не раз. Значит, знать надо было не то, что обещает бумага, а то, как артефакт поведёт себя под настоящим огнём, в руках живого расчёта, при штурме реальных стен.
Казань подходила лучше некуда. Чары на неё клали давным-давно, ворота стояли настоящие, гарнизон за стенами сидел настоящий, а руки у отряда были полностью развязаны, потому что угрюмской гвардии под этими стенами на бумаге не существовало.
Отобрали Гаврилу не за храбрость, и государь этого не скрывал. Вендиго он освоил лучше прочих, чувствовал его телом раньше, чем головой, и после боя мог бы сказать, что именно в ней пошло не так. Отчёт, который он напишет вечером, был ценнее двух самых метких стрелков в строю.
Мысль эта грела и одновременно не давала покоя: в бою требовалась смелость, после него — внятный отчёт, а сегодня головой работать предстояло не меньше, чем телом.
Иллюзию Аронов поставил им всем ещё до марша: обошёл строй по кругу с жезлом в руках, и больше отряд его не видел.
Клали эти чары не для боя. Детройтский контракт на поставку вооружения разрешал применять машины и запрещал их копировать, а куплено было всего двенадцать экземпляров. Двадцать Вендиго под чужими стенами сказали бы Детройту ровно одно: где-то в Содружестве их клепают без разрешения, и подозрение сразу бы пало на Великого князя. Поэтому ни один свидетель не должен был описать ни ширину плеч, ни горб наспинной пластины, ни голубое мерцание в гнёздах. Пробойник фантазмант тоже обещал спрятать целиком так, что зрители на его месте увидят пустой клочок земли.
Балаклавы к иллюзии отношения не имели и надевались больше для перестраховки, на случай, если магия сойдёт раньше времени. Человека с закрытым лицом не опознать, а нанимателем по бумагам числился симбирский князь, поэтому любого безликого бойца у этих ворот приняли бы за человека Киндякова.
Журавлёв защёлкнул горловой замок на шлеме.
— Ну что, братцы, Сазанов передавал поклон и просил не мазать, потому что второго такого агрегата в Содружестве пока нет.
Товарищи ответили нестройным хором голосов и сомнительных шуток, перебивая друг друга:
— Мазать? Ты о чём? Масло на хлеб?
— Да я в пятак со ста шагов попадаю!
— Ты меня со своей бабкой не путай!
И всё в таком духе.
Куда бить, знали заранее и без всякой разведки. Будучи коренным казанцем, Сазанов ходил мимо этих ворот по нескольку раз на дню и годами разглядывал городские чары внутренним зрением с обеих сторон стены — снаружи, идя на лекции, и изнутри, возвращаясь домой. Стену со времени постройки почти не трогали, а ворота переделывали при каждом князе: кто победнее ограничивался подпорками, кто побогаче строил их заново. В воротном узле сошлись слои нескольких эпох, так и не сросшиеся между собой. Одного объяснения Сазанова хватило, чтобы Арсеньев настроил по нему контур устройства.
Цену работы Севастьян Журавлёв проговорил вслух ещё раз, для самых недалёких, хотя все её знали наизусть.
— Пока он бьёт, вся энергия уходит в него. Полторы минуты стоим и бережём его как зеницу ока.
Полторы минуты… Двадцать самых опасных машин Содружества будут стоять у чужой стены неподвижно, и уйти не смогут точно так же, как не смогут ударить.
Однако та же легенда влекла за собой ещё одно последствие — куда более неприятное. Гвардейцев Великого князя под Казанью нет, есть наёмники симбирского князя, а наёмников из-под обстрела не вытаскивают ни свои, ни чужие. Выручать их было некому и нечем.
Государь с Ароновым остались в низине, при штабе Киндякова, за спиной у залёгших батальонов. Оттуда фантазмант и держал иллюзию, вид и звук разом: пожилому Магистру без брони и особого боевого опыта, если не считать когда-то проводившуюся тренировку для артиллерии Угрюма, под стеной делать было нечего. Высоко над воротной башней кругами ходил ворон, и через птицу государь видел всё.
Помочь знанием он мог в любую секунду. Помочь силой — только ценой всей затеи, потому что снести эту стену он был способен и один, а снеся, объявил бы всему Содружеству, чьи люди берут Казань.
Гаврила оглянулся себе за спину и со вздохом опустил забрало.
Вышли, когда серый рассвет только обозначил край земли.
На голом поле прятаться было негде, и со стены их увидели не сразу, но всё же увидели. Ожидая наступления противника, местные защитники дежурили на стенах день и ночь. Крепостная артиллерия отработала честно и… впустую.
Ни одного попадания. Прямое попадание артиллерийского снаряда убивает и человека в титане, только орудия эти были пристреляны по плотным колоннам пехоты и судам на реке, а по полю врассыпную неслись двадцать бойцов, что благодаря алхимии Зарецкого вдвое быстрее любого бегущего человека, а сервоприводы выводили их совершенно за грани разумного. Пока наводчик брал упреждение, цель успевала уйти из сектора. Километр отряд взял меньше чем за минуту, а близкие разрывы и осколки приняли на себя щитки и встроенные барьеры экзоскелетов.
Скорость здесь и была бронёй.
Под самой стеной настильные орудия замолчали разом: стволы не опускались под таким углом и не доставали до подножия. Гаврила успел подумать, что это похоже на удачу, и тут же на площадку перед воротами упали первые мины.
Класть мины под собственные ворота — верный способ разбить створки и осыпать осколками свою же стену, и потому это делать противопоказано, только если у тебя нет древнего защитного барьера. Здесь створки прикрывал именно такой барьер, державший всё, что в него прилетало, поэтому по площадке перед воротами можно было работать сколько угодно и без всякой оглядки. Защита, которую они пришли ломать, и позволяла гарнизону безнаказанно засыпать отряд минами.
Сверху к минам добавилось всё прочее: пулемёты и гранаты с гребня, стрелки в бойницах, несколько дежурящих боевых магов, работавших коротко и экономно.
Огнём распоряжался человек, чьи команды Гаврила различал в грохоте лучше остальных. Голос был немолодой, ровный и нисколько не злой.
— Второй, недолёт, ребятушки. Третий, по площадке, не по створкам. Не суетись, они никуда не денутся.
Имени его Гаврила не знал и запомнил только эту манеру.
На сборку отводилось сорок секунд, и это оказались самые дорогие сорок секунд в жизни гвардейца.
Массивный кофр поставили первым. Являлся он не ящиком, а низким коробом на коротких ножках, обшитым холодным железом, с двадцатью бронзовыми клеммами по бортам и стальной рамой поверх крышки; внутри, в войлочных гнёздах, лежали кристаллы, которые Анна Соболева вручную перегружала и стабилизировала один за другим. Лафета у Тарана не было вовсе, и станиной ему служил сам этот короб.
Части ложились в раму одна за другой, и пробойник на глазах собирался в короткую толстую трубу, похожую не то на пушку без колёс, не то на непомерный магический жезл. Четверо запирали его замками и расклинивали ударами ладони, чтобы отдача не сбивала наводку между выстрелами. Сама рама ходила на двух винтах, по вертикали и горизонтали, на ладонь в каждую сторону, а большего пробойнику не требовалось.
Сгрудившиеся вокруг артефакта гвардейцы защищали его со всех сторон встроенными барьерами и физическими щитами, как закреплёнными на предплечье, так и ростовыми баллистическими, для того и принесёнными.
Остальные бойцы шустро раскатывали ленты. К клеммам крепились двадцать свёрнутых в бухты медных полос шириной в две ладони; их разбросали лучами, вдавили каблуками в грунт, и каждый боец встал на конец своей. Дальше шагнуть можно было только вдоль ленты, в сторону — уже нет. Кофр с пробойником остался в середине полукруга, ствол направлен прямо на ворота.
Сам он ничего не жёг. Сгорал кристалл в коробе, только сила из него шла в ствол не напрямую: сперва она разбегалась по лентам в машины и уже оттуда возвращалась назад, другой — изменённой. Смысл этой мудрёной петли Гавриле объясняли дважды, оба раза на пальцах.
Кристаллы Эссенции нельзя было замкнуть на артефакт напрямую без потери КПД. Сырая энергия выходила из каждого рывками и в собственном ритме, поэтому двадцать разрядов не складывались в один. Получалось как с мужиками, вразнобой раскачивающими увязшую телегу: силы вдоволь, а общего толчка нет. Для того поток и прогоняли через обвязку всех двадцати экзоскелетов. Сначала машины сводили разрозненные выбросы в общий такт, затем каждая на своём участке уплотняла совмещённый импульс, сбрасывая избыток в тепло, как проволоку понемногу тянут через два десятка всё более узких волок. В ствол приходил уже не широкий рыхлый разлив, а узкая плотная игла, в два с половиной раза превосходившая по мощности простую сумму кристаллов. Платили за это нагревом: пока работало оружие, все двадцать машин раскалялись всё сильнее.
Бойцам пришлось стоять на месте, без возможности маневрировать, уклоняться и увеличивать дистанцию, работая руками несмотря на всё, что сыпалось сверху. Скорость, благодаря которой они только что пересекли открытое поле живыми, здесь не значила ничего: сама задача лишала машины их главного преимущества.
Мины ложились с недолётом и перелётом, площадку перепахивало, осколки частой дробью щёлкали по титану. Никто не пригнулся. Ерёмин, стоя на колене, притопнул последнюю ленту и хлопнул Журавлёва по щиколотке.
Севастьян повернул переключатель на казённике, и по всем двадцати лентам разом прошла дрожь, будто их дёрнули за дальний конец. Ствол сел на полпальца глубже в раму, коротко и глухо ударил, и с этим выстрелом сбылось то, о чём предупреждали перед выходом.
Вся мощность сети ушла на пробойник, приводы просели, барьеры сели вполсилы, стрелковые системы на предплечьях замерли в походном положении, плечевые пушки встали стволами вперёд, и круговая картинка на забрале погасла. От остального защищало только то, что они держали в руках.
По кофру прицельно не работал никто, поскольку не мог. Для наблюдателей там не было ни устройства, ни расчёта при нём: полукругом стояли двадцать магов, раскачивавшихся в такт под собственный вой, проводя какой-то хитроумный ритуал. Опасность шла не от меткости, а от плотности: сверху накрывало всех сразу, и под очередную мину мог попасть любой. Ближним разрывом Никифора сбило с ленты и протащило по камню. Пробойник пропустил удар, а он поднялся и снова встал на ленту раньше, чем Журавлёв успел обернуться.
Гаврила прошёл по своей ленте до самого короба и прикрыл его щитом с той стороны, где сыпалось гуще. Приказа не было. Журавлёв оглянулся, но ничего не сказал и не удивился, потому что видел это не в первый раз: так же Гаврила когда-то закрыл собой шестилетнего Мирона Голицына, когда в подвал полетели светошумовые гранаты.
Неподвижно стоя под чужим огнём и слушая невидимую работу магов над головой, он понимал, что больше ничего сделать не может, и поймал себя на том, что ждёт знакомого холода тревоги под ложечкой, как было когда-то в Алтынкале. Холод не пришёл. Тревога ощущалась ровной, не лишающей ясности мысли, и потому не мешала действовать.
Пробойник бил в размеченную точку раз за разом, коротко и глухо, и после каждого удара Журавлёв вслух говорил, сколько осталось.
— Четыре сожгли. В кофре осталось шестнадцать.
Считать он начал ровно, а на восьмом ударе сбился с ритма, потому что расчётное число кончилось. По выкладкам Сазанова должно было хватить восьми, но узел выдержал их все и не поддался.
Ерёмин повёл плечом.
— Обвязки греются. Сильнее, чем на стенде. Я свою чувствую.
Никифор уже однажды обнаружил дефект машины и теперь заметил второй.
— Двенадцать сожгли. В кофре восемь.
Кристаллы горели впустую, счёт шёл вниз, и Гаврила под щитом успел прикинуть, что даже при удаче оставшихся восьми не хватит.
Журавлёв, не отрываясь от рамы, вызвал государя по амулету связи.
— Расчёт не сходится. Сазанов давал восемь, ушло двенадцать, узел барьера всё ещё стоит. Указания?..
Ответ пришёл через несколько секунд, ровный и без единого лишнего слова.
— Над узлом висит лишний слой. Молодой, и кладка под ним новее прочей. Похоже, ворота чинили уже после того, как Сазанов отсюда уехал, и этого он не видел. Бейте выше на ладонь и левее, в стык между новым и старым. Там шов.
Гаврила слушал и понимал, что первая строчка вечернего отчёта уже написана.
Журавлёв тронул винты и повёл ствол.
— Наводка принята. Пятнадцатый.
Спасением это не выглядело и им не являлось. Государь не ударил по стене и не сдвинулся с места; он стал их глазами, потому что больше ничего дать не мог, не погубив всей затеи. Узел они добили сами, на последних кристаллах, оставшихся в кофре.
Экзоскелеты при этом остались целы. Сгорали только кристаллы из резерва, а сами машины служили трансформаторами, поэтому в проём отряду предстояло войти на полной мощности.
На шестнадцатом ударе воздух перед воротами лопнул бледно-голубым кругом, и круг сошёл раньше, чем Гаврила успел его разглядеть: чары приняли удар и разогнали его по себе, как круги по воде. Следующий сходил уже вдвое медленнее, а потом они гаснуть перестали вовсе, потому что защита не поспевала растаскивать, и каждый новый удар ложился поверх непогасшего. Голубые пятна наползали одно на другое, тесня и вминая соседей, и там, где сходились по три, воздух шёл рябью.
Гул стоял уже не от пробойника. Титан отзывался им от пяток до затылка, забрало изнутри холодило лоб, а по гребню стены прошло движение: стреляли реже, кричали больше и с явной паникой.
А потом над воротами проступило то, чего в этом городе не видел ни один человек без дара.
Плетение стояло от земли до верха башни и уходило в стороны по стене, насколько хватал глаз. Оно было бледно-голубым, слоистым, с прожилками разных оттенков — следами чар, положенных век за веком. Корни его спускались вниз, в камень холма, на котором стоял город, и держались там так, будто выросли вместе с ним. Веками оно висело над головами тех, кто ходил в эти ворота за хлебом и за солью, и веками никто из них его не видел наяву.
Распадалось оно тоже слоями, только в обратном порядке.
Первыми сорвались молодые слои — быстро, один за другим, с сухим щелчком, как лопается натянутая нить. Следом начали рваться те, что лежали ниже, и каждый следующий держался дольше предыдущего. Потом остался один, самый нижний, положенный древними мастерами при основании города, и он держался, когда всё остальное над ним уже осыпалось. Гаврила отсчитал ещё одну секунду. На стене кто-то закричал не то от страха, не то от надежды.
Потом распался и он.
Миномёты замолчали.
Теперь каждая следующая мина била бы по незащищённым створкам и стене самого города.
— Навесным прекратить! — скомандовал наверху ровный немолодой голос. — Прекратить!
Команду эту неизвестный офицер отдал не зря, хоть и понимал, что тем самым лишает гарнизон самого опасного оружия против наступающих. Сломав защиту, двадцать бойцов заодно заставили замолчать миномёты.
С этой минуты створки не прикрывало ничего, кроме собственной стали, а такую преграду вскрывают по правилам, известным любому сапёру. Для того и пошёл на дело Севастьян Журавлёв, имеющий в этом деле неоценимый опыт.
Он работал в два приёма. Сначала поставил кумулятивный заряд, который пробил в толще створки узкий канал на нужную глубину, избавив сапёра от сверления. Затем в готовый шпур лёг направленный заряд разрушения, рассчитанный под толщину и материал створки именно в этой точке, а не на глазок.
Высота стены и прочность полотна метода не ограничивали. Массу заряда рассчитывали по толщине и материалу, поэтому результат всегда был предсказуем. Требовались только доступ и время, и Таран только что обеспечил и то и другое.
Пока командир работал у створки, двое сматывали ленты в бухты, а отрядом распоряжался Ерёмин. На установку обоих зарядов ушли секунды, так что объяснять, чем занят человек у ворот, никому не пришлось.
Журавлёв отошёл шагов на десять и присел за баллистический щит. На площадке впервые за утро сделалось тихо.
Сталь вспухла изнутри пузырём и лопнула. Из шва выхлестнуло белым, удар пришёл снизу, через подошвы, и прошёл по титану так, что у Гаврилы клацнули зубы под забралом. Верхнюю петлю вырвало вместе с куском кладки, нижнюю провернуло и сложило, и створка в несколько тонн тронулась с места разом, тяжело и почти неспешно.
Дальше она пошла внутрь, снесла вторую и утащила её за собой. Оба листа кувыркались по мостовой, вспарывая камень углами; передний встал торчком у стены дома, постоял и рухнул плашмя. Потом из ворот пошёл дым, ровный и белый, и в этом дыму не было ни одной живой души.
Со стены капитан Радько видел иное.
Было ему под пятьдесят, и на этих воротах он служил тридцать лет. За все эти годы он ни разу не наблюдал городских чар своими глазами. Он знал о них то же, что знали все: они есть, они защищают, без них Бздыхи давно бы сожрали город. Сегодня он их увидел — в ту самую минуту, когда они умирали.
А до того он засёк, как из серой мглы к воротам без всякого страха несутся на невероятной скорости неизвестные маги и как огонь двух десятков стволов их не задерживает, разлетаясь по рябящим защитным барьерам. Как они встают полукругом вокруг пустого места и начинают обряд — бормотание, вой, мерное раскачивание, от которых у солдат на гребне стыла кровь; как воздух перед ними вспыхивает голубыми кругами, один за другим, и круги эти перестают гаснуть. Потом над воротами проступила древняя защита города и умерла на глазах у всех, кто стоял на стене.
После этого один из чужаков опустил руку, и створки вылетели внутрь.
Двумя километрами дальше, за голым полем, лежали в траве трое киндяковских ветеранов. Двое брали когда-то Симбирск, принадлежащий прежде Меншиковым, третий помнил ещё одну войнушку, и все трое знали, каких усилий стоит захват такой стены.
Старший не отрывал бинокля от глаз.
— Месяц осады. Либо Архимагистра сюда, и ему хватит часа.
Второй молча показал ему часы, на которых засекал время.
С появления первого голубого круга до того, как вылетели створки, прошло меньше пяти минут.
Теперь задач оставалось две, и Журавлёв назвал обе, прежде чем осела пыль.
— Пятнадцать минут до подхода. Первая пятёрка, наверх, снять батареи. Остальные держат проём.
Столько требовалось передовым батальонам, чтобы подняться из низины и добраться до города. Отряду орудия под стеной были уже не страшны, а по армии они доставали свободно. Двадцать экзоскелетов проскочили этот километр за минуту, и наводчики не успели вынести упреждение. Пехота пройдёт его за те же пятнадцать, залегая и поднимаясь, и за это время с гребня по ней отработают все стволы, какие есть. Оставь их целыми — и союзные батальоны выкосят на подходе.
Пятеро взлетели по внутренней лестнице надвратной башни в три прыжка: на сервоприводах ступени считать незачем. Дальше их стало слышно, а не видно: наверху стрелковые системы заработали коротко и часто, кто-то закричал, потом через внутренний парапет перелетела и зазвенела о камни площади здоровая снарядная гильза, а вслед за ней рухнул окровавленный солдат. Гаврила отсчитал три очереди и перестал следить, потому что снизу подошёл противник.
Гарнизон в городе насчитывал четыре тысячи человек, но был разбросан по всему периметру. В первые минуты к воротам успевали лишь несколько сотен солдат, и встречать надо было именно их.
Ворота стояли запертыми уже который день, узнав о подходе чужой армии, и в проезде под ними не было ни души: к запертым воротам никто не ходит. Зато площадь за ними была обжита. Сюда стеклись окрестные жители, не желавшие встречать войну в чистом поле, и устроились прямо на камнях. К этому моменту от них остались одни следы: брошенные узлы, погасшие кострища, распряжённые телеги у стены и опрокинутый чан, из которого ещё текла каша. Разбежались они, надо думать, с первой миной, и война для них на том кончилась.
Когда створки влетели внутрь, в проёме открылся не строй защитников, а пустая площадь с чужим скарбом.
Гаврила смотрел на это без жалости и без интереса. Из всех стоявших в проёме он один знал, что бывает с поселением, чья защита не выдержала: мальчишкой ушёл в лес за дровами, а вернувшись, нашёл на месте деревни чёрное поле с печными трубами. Поэтому он раньше прочих заметил то, чего сегодня не произошло.
Чтобы взять такой город, нужен месяц осады. За это время случаются масштабные артобстрелы, горят предместья, отравляют колодцы, к третьей неделе начинается голод, а после штурма на узкие улицы выплёскивается разъярённая пехота, мечтающая отомстить защитникам и горожанам за смерти товарищей. Здесь на всё про всё ушло пять минут.
Оглядев площадь по-хозяйски, гвардеец подвёл итог коротко: город цел, амбары не горят, никто не голодает, новые временные ворота поставят до конца недели.
Тревоги за жителей у Гаврилы не было, и повода для неё он не видел. Воевали не с самим городом, а с генералом, который подчинил себе этот город силой. Оставалось лишь добраться до него.
Гарнизон между тем принял единственно верное решение. Ждать, пока подойдёт чужая армия, означало проиграть наверняка. Значит, бить надо было сейчас, пока часть безликих ушла на стену, а половина батарей уже молчит.
Голос со стены смолк, а через минуту его хозяин объявился внизу, у самого проёма. Он взял всех, кого успел стянуть к воротам, выставил вперёд тех, у кого были ручные пулемёты, и пошёл сам.
Против машины у человека не нашлось ничего. Пули щёлкали по нагрудным пластинам и уходили в стороны, щиток на левом предплечье держал всё, включая осколки гранат, а карабин на правом предплечье бил туда же, куда шёл кулак, и не требовал ни секунды на изготовку. Плечевые пушки работать рукам не мешали: тех, кто заходил сбоку, Гаврила держал в круговом виде и снимал стволами наверху, не переставая бить перед собой.
У соседа справа пушка сделала два выстрела и заглохла: заряд в ней больше не набирался, сколько её ни доворачивали. У соседа слева своя замолчала ещё раньше, раскалившись докрасна, и разворачивалась потом вхолостую. Отряд гвардейцев в Вендиго шёл сквозь вражеский строй не останавливаясь: людей сносило вместе с оружием, а второй ряд ломался раньше, чем до него доходили. Тут же пошли в дело пулемёты и гранатомёты, притащенные от самого ольшаника: пятнадцать человек держали проём так, что прорваться к нему было невозможно.
Вылазку выкосили и отбросили за первые же дома. В двух шагах от створки остался лежать тот самый немолодой офицер с пистолетом в руке. За это утро он дважды принял верное решение — остановил миномёты, когда исчез барьер, и ударил в проём, пока не подошла армия. Оба раза это ничего не изменило.
Батальоны Киндякова поднялись в ту самую минуту, когда рухнули врата, а лежали в мокрой траве с ночи. Пятёрка гвардейцев на гребне стены добила уцелевшие батареи, прежде чем колонны вышли на чистое пространство, и ни одно орудие по ним так и не выстрелило. Через четверть часа первые сотни симбирцев дошли до стены и втянулись в проём, и ворота держать стало незачем.
Задача поменялась. Спустившаяся с гребня пятёрка встала в строй, и все двадцать двинулись к кремлю, просто игнорируя очаги сопротивления по дороге и нигде не задерживаясь. Теперь каждая минута работала против них. Иллюзия Аронова была не вечна, и знали об этом все.
В кремль они влетели с ходу, а через пару секунд снова оказались на площади.
Свет пришёл раньше звука. Под сводом проезда вспыхнуло белым, забрало на миг погасило картинку, а следом воздух в тесноте нагрелся весь и разом и рванул наружу. Этим громом их и вынесло, всех двадцать, вместе с воротной решёткой и куском кладки, как заряд из ствола.
Гаврила проехал спиной по камню метров десять. Поднимаясь, он первым делом понял две вещи: за всё утро с ними такого ещё не случалось; сделал это один человек.
Дальше весь бой шёл на площади перед кремлём.
Сравнить Гавриле было не с чем, кроме недавнего дела. Тогда двенадцать гвардейцев вышли на семерых магов Вадбольского, из которых пятеро были Мастерами, а двое — Магистрами. Бой вышел тяжёлым, и мальчиков для битья там не было ни с одной стороны.
Здесь их было двадцать на одного, и все двадцать в экзоскелетах, повышающих возможности бойцов многократно.
И генерал Свияжин их давил.
Окружить его не получалось. Двое заходили с боков, и генерал исчезал: тело на миг вытягивалось в белую нить, нить проскакивала через треть площади, и он собирался заново уже у них за спиной. Гром от такого перехода приходил с опозданием, а на камне оставался выжженный круг, оплавленный до стекла.
Отвечал он сразу по всем. Кулаку и стволу нужна цель, а разряду хватало направления: с раскрытой ладони по мостовой шла широкая плеть и валила с ног каждого, кто попал в сектор, даже тех, до кого не дотянулась вплотную. Дважды он сводил ладони и бил вниз, и тогда площадь встряхивало так, что машины теряли шаг, а с кремлёвской крыши сыпалась черепица.
При этом он ни разу не ударил вслепую. Он заводил их на мокрый камень у водостока, где вода уводила разряд дальше положенного, прикрывался угловым контрфорсом, когда заходили с двух сторон, и отрывался через открытое место, потому что на разгоне машины шли предсказуемо.
Годы службы были видны в каждом движении, только одной выучкой такого не сделаешь: для Мастера третьей ступени он был чудовищно силён, а с таким даром надо родиться.
Тарас Свияжин при этом видел двадцать магов. Иллюзия держалась и скрывала от него машины, поэтому он даже не подозревал, что именно позволяет противникам держаться с ним на равных. Лишь удивлялся, кто эти могущественные маги? Откуда они взялись?..
Дураком он, однако, не был.
Стихия вела себя неправильно, и он почувствовал это раньше, чем сумел объяснить. Молния шла к этим людям сама, охотно, как к громоотводам, будто на каждом висело полтонны железа. Железа он на них не видел. Разряды между тем уходили в них, а те держались, и объяснение он себе дал разумное: противник стоит под очень хорошей магической защитой, значит, надо бить сильнее. Он продолжил бой, а заноза в голове осталась сидеть и свербеть.
Даже без точной наводки молнии делали своё дело. Они растекались по титану и находили дорогу к сочленениям: приводы дымили, суставы двигались всё тяжелее. У кого-то на левом фланге сел кристалл в спинном гнезде, и вся машина осела до половины мощности. Одному разрядом разворотило кожух плечевой пушки, хотя бил генерал по фигуре, а не по узлу, о котором не подозревал. Машины страдали и держались.
Голос государя прозвучал в ухе посреди схватки.
— Аронов даёт ещё шесть минут. Заканчивайте представление и уходите.
Теперь у них оставались считаные минуты. Дожимать генерала постепенно, изматывая и вынуждая тратить резерв, времени больше не было. Либо его брали сейчас, либо уходили ни с чем, а уйти ни с чем было нельзя, потому что нельзя подводить государя.
Действовали грубо.
Гоняться за ним перестали. Двадцать бойцов разбежались по площади и встали так, что пустого места не осталось нигде: у водостока, под контрфорсом, поперёк открытой середины, спиной к кремлёвским воротам. Прыгать генералу было теперь некуда: в любой точке площади он выходил под чьими-то стволами.
Он всё равно ушёл, потому что другого выхода у него не осталось. Белая нить протянулась к дальнему углу площади, и там его уже ждал Ерёмин. Собираться заново дольше, чем исчезать, и этой доли секунды хватило: генерал ещё не стал целым, когда его достали кулаком в грудь и сбили с ног. Второй удар пришёлся по камню рядом с головой, и оглушённый перестал понимать, где верх, а где низ.
Последние метры рывком преодолел Гаврила.
Присев на колено и перехватив запястье, он защёлкнул на нём аркалиевую цепочку. Металл этот гвардейцам ничем не грозил, потому что дара у них не было и отнимать было нечего, а для мага он означал конец разговора. Свияжин дёрнулся, попробовал дотянуться до стихии и не нашёл её. На камнях лежал просто крупный сильный мужчина в порванном камуфляже и больше ничего.
Генерала брали живым не случайно.
Живой Свияжин мог отдать гарнизону приказ сложить оружие, мёртвый не мог ничего, а чтобы выбить его людей из казарм, складов и постов, понадобились бы сутки, и количество ненужных жертв превзошло бы все разумные пределы. Была и вторая выгода: город можно было объявить не захваченным, а очищенным — узурпатор арестован, порядок наведён.
Свияжин согласился не сразу. Приказ у него выменяли на гарантию, подтверждённую князем Киндяковым по амулету связи: сложивших оружие солдат не тронут, а его самого будут судить открыто. Только тогда хрипло, без лишних слов достал из-под пропитанной потом футболки амулет и продиктовал приказ, глядя мимо врагов. По городу его слова расходились ещё полчаса: сперва по кремлю, потом по арсеналу, затем по постам на дальних стенах. К тому времени отряда в Казани уже не было.
Из города гвардейцы выходили своим ходом. Двое хромали, у одного левая рука висела мёртвым грузом, а машина Ерёмина дымила из-под лопатки и шла на половине привода. Брошенных не было и быть не могло: оставленная в Казани машина выдала бы всё, что должен был скрыть утренний маскарад. Это знал каждый.
Отряд выходил из города спеша, пока держалась иллюзия, а навстречу ему по улице поднимались симбирские роты.