Депешу привезли в половине девятого утра, и Максимилиан Платонович узнал печать с коронованным вороном, прежде чем прочёл имя отправителя. Мокшанов шагнул принять бумагу, однако князь отвёл его руку и вскрыл пакет сам.

Внутри лежал один лист.

«Настоящим уведомляю, что двадцать четвёртого июня сего года город Самара со всеми принадлежащими ему землями, водами и подданными принёс присягу Великому княжеству Угрюмскому и принят под мою руку. С означенного числа всякое вооружённое посягательство на самарские земли, воды и подданных будет рассматриваться как посягательство на Великое княжество».

Ниже стояли ФИО, титул и подпись.

Ни строки объяснения, ни полслова о прежних уговорах, ни следа неловкости у того, кто это писал.

Дата была вчерашняя, и в ней заключалось самое неприятное. Чтобы поспеть к утру, письмо составили прямо в Самаре и отправили фельдъегеря немедленно, не дожидаясь когда новость доползёт сюда сама. Значит, о симбирском князе подумали отдельно и заранее, отвели ему в чужом расчёте особое место и выслали бумагу так, чтобы она пришла первой. Уведомление было не любезностью соседа, а частью некой игры. Угрозой в мягкой обёртке…

Максимилиан Платонович постоял, разгладил лист ладонью и отошёл к окну. За окном лежал Симбирск, столица владений человека, у которого до вчерашнего вечера всё складывалось… удачно, и это было горше всего.

За этой бумагой стояли четыре месяца работы. Зима ушла на наём и уговоры, а с апреля, едва река очистилась ото льда, лодки Бирюка не выпускали с самарского рейда ни одной гружёной баржи, и город встал разом с двух концов: заволжские ссыпщики, услыхав про перекрытую реку, попридержали хлеб и до самарских весов не довезли ни воза.

Речным ватагам платили драгоценным топливом, выкроенным из собственных запасов. Каждый месяц этой войны стоил ему сверх того страховой надбавки на собственные грузы: страховщики подняли ставку по всей средней Волге, не разбирая, чьё судно идёт. Платил он её без ропота, потому что с июля брать эту надбавку стало бы не за что.

В апреле Аничков попробовал вывозить хлеб телегами в обход Луки и через восемь дней бросил: тракты после зимы не просохли, подводы садились по ступицу, обозы грабили, а тонна по земле выходила вчетверо дороже против реки. С того дня он не вывез ничего. Сорок с лишним барж, гружённых ещё до перекрытия реки, третий месяц стояли на самарском рейде: зерно в закрытых трюмах грелось и прело, и каждая неделя стоянки уничтожала часть груза, постепенно обесценивая его. На это и рассчитывал Киндяков, пытаясь экономически задушить оппонента.

В сызранском затоне тем временем стояли наготове буксиры, каких у Аничкова уже не осталось, и увести этот хлеб в первый же день значило показать городу, что при новом хозяине река открылась, а город возрождается. Ждали своего часа приказчики: в первую же неделю им предстояло восстановить работу порта, заново запустить биржу и таможню. Била копытом дружина, готовая войти без единого выстрела в сданный без боя город, когда к июлю Аничкова окончательно прижмут собственные бояре. У его помощника Мокшанова в чёрной книжице каждая трата стояла отдельной строкой, и князь, собственноручно подводивший итог, помнил его до последней тысячи.

Всё это за одну ночь потеряло смысл.

Самара легла под Угрюм. Наум Бирюк узнает об этом раньше всех: его лодки прячутся вокруг города. Объяснять ему ничего не придётся, тот наверняка уже в курсе. Значит, лодки уйдут с реки, зерно с самарского рейда вывезут чужие буксиры, казна Аничкова снова наполнится, а боярам при живых деньгах незачем отрекаться от своего господина. Все расходы обернулись чистым убытком, и взыскивать его было не с кого…

— Позволите распорядиться? — тихо спросил Мокшанов от двери.

— О чём?

— О… работниках господина Бирюка. Платёж за июль на этой неделе.

Одиннадцатый год Игнатий не называл ни одну вещь её именем, если у неё находилось имя поприличнее: речные душегубы ходили у него в работниках, поджог значился происшествием, а взятка проходила дорожными издержками. В чёрной книжице всё это выглядело так пристойно, что не стыдно было бы предъявить её и в Переславле.

— Не платить.

Управляющий княжескими делами записал это и больше ничего не сказал.

Обида вспыхнула особенно ярко позже, когда Максимилиан Платонович до конца осознал размер убытков.

Не так уж давно он поднялся на борт чужого судна без охраны. Всех он оставил на своём теплоходе, прекрасно понимая, что о трагической судьбе князя Юсупова в Содружестве говорят до сих пор. Смысл поступка читался без переводчика: я разговариваю с тобой как равный, и мне хватает духа подтвердить это делом. В ответ он услышал: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу…». После этого прозвучало что-то ещё, но вторую половину он слушал уже вполуха: в голове щёлкали счёты. Пусть у Угрюма голова болит, кто там жжёт его баржи; средняя Волга оставалась за ним, и это было главное.

Киндяков тогда вернулся на свою палубу почти счастливым. Река была поделена. Внизу оставалась Астрахань со своими бедами, наверху Великий князь со своими, а между ними лежала золотая середина, и она вся была его. Ну почти… К июлю он забрал бы Самару, за ней Хвалынск с Вольском, а через год, самое большее через два, объявил бы себя новым Великим князем, ни у кого не спрашивая позволения, потому что оспорить это было бы уже некому.

Теперь выходило, что стола, за которым он видел себя вторым игроком, не существовало вовсе.

Именно это жгло сильнее убытка. У него отняли город, да, но главное, с ним даже не сочли нужным поговорить: прислали вежливое уведомление, доставленное за одну ночь, и на том закрыли дело.

Мокшанов дождался, пока господин обернётся, и предложил единственное, что тут вообще можно было предложить:

— Прикажете написать в Угрюм? Я подготовлю за час.

— И что мы напишем? — горько хмыкнул Максимилиан Платонович.

— Что Симбирск полагает достигнутые ранее договорённости нарушенными и просит разъяснений.

— Великий князь прочтёт это между делом и забудет к обеду, — князь отмахнулся. — Письмо можно не заметить, Игнатий Саввич. Посланца можно отправить обратно ни с чем, и это ещё будет вежливо.

— Тогда кого послать?

— Никого. Поеду сам.

Сказал он это спокойно и услышал в собственном голосе то, чего сам от себя не ждал: он не сомневался.

Второй раз за свою жизнь ему предстояло первым сделать шаг к человеку, которого он имел все основания опасаться и ненавидеть. В прошлый раз он перешёл на его борт. Теперь оставалось войти в его дом. Оба раза князь поступал так, потому что прекрасно видел, до чего доводит вражда с молодым и дерзким правителем Угрюма. Тот сметал все препятствия на своём пути, а репутация его всё сильнее разлеталась по миру. Она же останавливала многих из тех, кто и рад был бы осадить наглого выскочку. Словно бы предупреждала, что конфликтовать с ним вредно для здоровья. О тех, кто всё-таки пробовал, в Содружестве говорили тише и в прошедшем времени.

Смириться он всё равно не мог: стоит человеку однажды проглотить такое унижение, и впредь его уже и не спрашивают, а довольно скоро он сам к этому привыкает.

— Подготовь моё личное судно и машину в Нижнем, — распорядился он.

Помощник записал и это.

* * *

Гость приехал на третий день после моего возвращения из Самары, причём приехал, как я и рассчитывал, сам. Если бы этого не произошло, пришлось бы назначать встречу на нейтральной территории.

Из окна кабинета двор просматривался весь, от ворот до крыльца, и услышав о госте от Саввы, я не поленился встать и посмотреть, как ступает князь. Оставив машину и охрану у ворот поместья, он двинулся через двор пешком, и на полшага позади держался единственный спутник, лысый человек с плоской чёрной книжицей под мышкой. Шёл он ровно и неспешно, глядя прямо перед собой, и на окна ни разу не взглянул.

«Худой какой, — сообщил Скальд с карниза. — Ты его хоть накорми, а то ещё переломится посреди беседы, и виноват будешь ты».

Он сушёный, а не голодный. Такие живут до девяноста и простывают на чужих похоронах.

«Вот и я о том же. Орешков бы ему. И мне».

Тебе-то за что?

«За моральную поддержку», — с достоинством ответил ворон и умолк, потому что орешки следовало выторговывать после, а не до.

Про Киндякова я думал без раздражения. Хитроумен, жаден до чужого, терпелив и въедлив, а это качество среди князей Содружества встречается реже прочих трёх качеств вместе взятых. Обычно, те скидывают управление собственными землями на армию холуёв, которые с чувством обворовывают казну. Наём речных ватаг он признал прямо и без торга: спорить с очевидным — тратить время двух занятых людей. Всё это я запомнил прежде всего на последней встрече.

Из двух волжских князей, попавших этой весной в мою орбиту, полезнее был он. Аничков вызывал лёгкое раздражение и сочувствие, только сочувствие не построит мне открытый коридор до самой Астрахани. За Киндяковым стояли немалые ресурсы и достаточно изощрённый план. Самару я отнимал у него не ради спасения Аничкова. Новый город в коллекции моих владений сама по себе награда, но важнее было, чтобы человек, у которого этот город увели из-под носа, приехал разговаривать.

По лестнице он поднялся не запыхавшись и вежливо кивнул.

— Прохор Игнатьевич.

— Максимилиан Платонович. Садитесь.

Спутника он оставил в приёмной и в кабинет вошёл один. Сел вполоборота, небрежно, и не стал ни оглядывать комнату, ни хвалить дом. От вина отказался, от чая тоже.

Одет он был дорого и стильно: тёмно-синий двубортный пиджак, светлая рубашка без галстука, коричневые броги на тонкой подошве. Их придумали когда-то для фермеров и охотников, вынужденных перемещаться по болоту: отверстия в обуви отводили воду от стопы, обеспечивая быстрое её проветривание, а носят их теперь в кабинетах. Вот так практичная вещь превращается в пустой символ, утратив свою реальную функцию.

Стоял июнь, в кабинете было тепло, и за весь разговор он не расстегнул ни одной пуговицы. Сперва я приписал это дисциплине, а потом разглядел на лацкане значок размером с ноготь с родовым гербом и понял, что ошибся. Щит на нём был разделён надвое: сверху по зелёному полю золотая звезда, снизу по красному серебряное стропило, и всё это покрыто эмалью. Единственная родовая вещь на всём его наряде, и та оказалась не знаком, а полезным артефактом. Тот был работы недешёвой: от серебра тянуло ровным холодком, тихо и без перебоев, как из хорошего погреба. Дисциплина князя была ни при чём, ему просто не было жарко.

Тысячу лет назад родовой герб на груди носили затем, чтобы свои знали, за кем идти, а чужие знали, с кого спрашивать. Этот носил свой затем, чтобы не потеть в июне. Непрошеную улыбку я подавил с трудом.

— Я приехал не ссориться, — начал он, — и не требовать: я не в том положении.

— Внимательно вас слушаю.

— Допустим, я неверно понял то, что вы сказали мне прежде, — говорил он без нажима, оставляя себе путь для отступления в каждой фразе. — Допустим, ваши слова про среднюю Волгу означали не то, что я услышал. Я человек немолодой, слух подводит. Скажите мне прямо, Прохор Игнатьевич: они означали что-нибудь вообще?

— Означали.

— Тогда объясните, что именно, потому что за эти четыре месяца я вложил в самарское дело столько, что теперь смотрю на свой бюджет и не понимаю, кому предъявить счёт, — сказал он и помолчал. — Вам предъявлять я его не стану, — поторопился уточнить он. — Просто хочу знать, обманули меня или я сам себя обманул. Тридцать лет я живу тем, что верно читаю людей, и если я ошибся в вас, это обойдётся мне дороже всех затраченных в приобретение нового княжества средств.

Ни разу он не сказал «вы нарушили слово», ни разу не повысил голоса и при этом в несколько фраз уложил всё, с чем пришёл: свои убытки, свою ошибку и прямой вопрос, на который нельзя ответить обтекаемо, не потеряв лица.

Держался он превосходно. Обиженный и глупый человек на его месте потребовал бы объяснений, и я бы отказал, потому что отвечать на требование, значит признать за ним право требовать, а он не в том положении. После такого союзника из него уже не выйдет. Вместо этого он спросил, и на вопрос я ответил.

— Вы сами себя обманули, — отозвался я. — На реке я сказал вот что: «Угрюм не смотрит на среднюю Волгу, пока не найдёт того, кто это затеял». Вы услышали «не смотрит». Я сказал «пока». Тех, кто жёг мои баржи, я нашёл, и того, кто их послал знаю. Теперь пришла пора посмотреть на среднюю Волгу.

Он не переспросил и не возразил.

— И услышали вы не то, что было сказано, по одной причине, — продолжил я. — Вы мелко мыслите, Максимилиан Платонович.

Оскорбляться он не спешил, только приподнял вопросительно брови, и это тоже говорило в его пользу.

— Посчитайте вместе со мной. Чем живёт Самара? Заволжским зерном. Его везут к ней обозами, на её весах взвешивают, на её бирже торгуют и с её причалов грузят на баржи. Своё у неё только получаемая пошлина да причал. А теперь скажите, чьи пристани стоят на всём колене выше неё.

— Мои, — выговорил он не сразу.

— Ваши. Ставрополь-Волжский и Симбирск. Всё, что уходит с самарских причалов, дальше идёт мимо ваших, и везут это чаще всего ваши же баржи. Значит, три месяца вы жгли деньги и клали людей ради перевалочного пункта, который и так стоял посреди вашего же хозяйства. Взяли бы вы Самару, и к вашим пристаням прибавилась бы ещё одна. Дорогая, но всё-таки пристань.

— Элеватор на тридцать тысяч тонн, — сухо поправил он.

— Который до осени всё равно не примет зерна, потому что подъездные склады с транспортёрами выгорели весной дотла. Вы это знаете лучше меня, жгли их ваши же наёмники.

Возражений не последовало. Он молча считал следом за мной, и с каждой цифрой лицо у него становилось всё мрачнее.

— Приз в другом месте, — обронил я.

— Где же?

— Там, где сходятся две реки.

Вот теперь он подобрался, как гончая учуявшая запах добычи.

— Вы про Казань, — выговорил он.

— Про неё самую.

— Мамлеев пропал неделю назад, и до сих пор о нём ни слуху ни духу. Престол делят его родня и местные дворяне: у одних кровь и право на трон, у других деньги и голоса в Боярской думе, и ни у кого нет столько, чтобы прочие признали его главным. Сами они между собой не разберутся. Кончится это тем, что престол возьмут силой, и вопрос только в том, кто именно.

— Я туда не смотрю, — сказал он. — Казань мне не по зубам. Пока.

— А вы примерьтесь. Волга и Кама сходятся у Казани в один узел, и через него идут оба потока: всё, что спускается с Камы, и всё, что идёт по Волге. Кто держит город, берёт пошлину дважды и задаёт стоимость логистики для всей верхней реки. Три ваших города вместе столько не стоят, даже если прибавить к ним Самару.

— Допустим, — подытожил он и подался вперёд. — Это всё?

— Нет. Гильдия Артефакторов. Там её главный штаб, там архивы, там мастерские.

Позволив себе паузу, я налил воды. С Ферзеном у меня был старый счёт, и потому дальше следовало говорить особенно сухо.

— Гильдия Артефакторов сидит там двести лет и съезжать никуда не собирается. Хозяин города ей не начальник, однако и не посторонний: он распоряжается землёй, стенами, налогами и дорогами, а без всего этого учёные господа никаких чудес не создают. Возьмёте Казань, и глава Гильдии станет ходить к вам за землёй под мастерские и за подписью под каждой новой дорогой. Такого должника нет больше ни у кого в Содружестве, и рядом с этим ваша самарская пристань не стоит упоминания.

Он думал долго и усердно, потому что не сказал ни слова из тех, какими заполняют паузу.

— Один вопрос, — выговорил он наконец. — Если я сейчас двинусь на Казань, первым делом спросят, кому была выгодна пропажа князя. Ответ на этот вопрос будет короткий, и в нём прозвучит моя фамилия.

— При такой драке за престол вину свалят на кого угодно, — ответил я и пожал плечами. — На родню, на дворян, на вас, на меня, на астраханцев. Собаки лают, караван идёт.

Он сощурился, размышляя, случайно ли я поставил себя в этот ряд или нет. Убрать суверенного государя, не оставив ни тела, ни улик, умеют немногие… По крайней мере, так я интерпретировал эту заминку.

Казанский государь исчез поразительно вовремя. Воспользоваться его исчезновением предлагает один-единственный человек в Содружестве, ничего не теряющий от того, что виноватым назовут другого. Вывод из этого складывается сам и остаётся безопасным ровно до тех пор, пока его не произнесли вслух.

Спросить он не мог. Услышав «да», он сделался бы хранителем чужой тайны и уехал бы отсюда связанным по рукам. Или не уехал вовсе. Услышав «нет», он всё равно не поверил бы, а хозяина дома счёл бы лжецом. Оба ответа были хуже незнания.

Поэтому он посмотрел мне в глаза, чуть наклонил голову и перевёл разговор на другую тему.

— Караван идёт… — согласился он. — Тогда поговорим о том, как его вести.

Я не стал ничего добавлять, и на этом мы друг друга поняли окончательно.

— Казань не Самара, — продолжил он уже деловым тоном. — Казань рекой не взять. Через Волгу там стоит мост, а из города идут тракты на целую россыпь городов. Перекрою воду, казанцы поморщатся, но не завоют. Казна у них пополняется не одной лишь пошлиной: там десятки больших и малых ремёсел, да и Гильдия Артефакторов платит в казну немало. Такому городу вставшая река не страшна, только штурм.

— И?

— И штурмовать мне его нечем, — он коротко развёл руками. — Дружина у меня есть, только на такие стены её мало. Там гарнизон, знающий город лучше, чем я свой кабинет, и там десяток дворян, которые сегодня грызутся за престол, а завтра, увидев под стенами меня, помирятся на один день и встанут рядом. Я положу там всё, что собирал пять лет, и в лучшем случае возьму пепелище. Если только… — он выдержал ровно ту паузу, какой требовал торг. — Если только вы не подставите плечо.

Он выбрал верный ход.

— Помочь можно, — согласился я и откинулся в кресле. — Даром ничего не даётся, вы это знаете лучше меня. Мне нужны верные союзники, и не на одно лето.

Он поднял голову.

— Союзники или вассалы?

Он спросил прямо, без «допустим», и от моего ответа для него зависело всё. Вассал получает защиту и перестаёт быть государем; союзник остаётся государем, но рискует сам.

— Союзники.

И вот тут, глядя на то, как у пятидесятилетнего человека разглаживается лицо, я понял, что в замысле, до сих пор жившем на бумаге, появился первый живой человек.

Мне запрещено начинать войну против княжества, а ему не запрещено ничего.

Всё, что он возьмёт, станет его землёй, добытой в его собственной войне, и разбирать здесь Бастионам нечего: суверенный государь дрался с суверенным государем, дело-то житейское.

При этом рисков в чрезмерном усилении собеседника я не видел. Люди меняются, и однажды Киндяков может забыть, кто из нас кому обязан. Прок мне будет от него и в этом случае. Сейчас между Угрюмом и дельтой лежит десяток суверенных княжеств, и каждое означает отдельную войну: свой повод, свои решения, оглядка на Бастионы, а пока я вожусь с одним, остальные успевают сговориться между собой. Эти земли Киндяков может собрать под свою руку сам, а когда он их соберёт, десяти войн уже не понадобится, хватит и одной. Княжество, вобравшее в себя десяток соседей, брать куда удобнее, чем десяток соседей по очереди.

Союзник сидел напротив меня и пока не догадывался, что уже согласился.

— Тогда обсудим цену, — предложил Киндяков и потёр ладони.

Уверен, даже Ярослава задалась бы вопросом, почему я вообще влез между Аничковым и Киндяковым, ведь последний и так искренне обещал мне в прошлый раз свободный проход по реке для армии.

Преследовал я сразу несколько целей. Расширение собственной территории безусловно. Превращение красивых слов в гарантированный результат. Мне нужен не просто свободный проход, а безопасная гавань. Самара под моей рукой — это порт, из которого мои суда выходят по праву хозяина, обеспечивая поставку припасов, если астраханская кампания затянется.

Решение вопроса с Казанью, ведь там мне не обещали ничего: на престол может сесть кто угодно, и обстрел гаубицами по моим баржам окажется весьма губительным. Наконец, тот, кому я помогу этот престол взять, окажется должен мне по-крупному. И заодно он своими глазами увидит, как такие дела делаются, а такой урок запоминается надолго.

— Начну со своей цены, чтобы вы не гадали. Казань будет ваша, и хозяйничать в ней будете вы. Мне от неё нужно немногое. Когда мне понадобится провести по вашей воде суда или полки, вы даёте свободный проход. Мой груз идёт через Казань без пошлины. Казанские мастерские Гильдии берут мои заказы и делают их в срок, а если граф Ферзен решит, что Великому князю Угрюмскому продавать нельзя, объясняться с ним будете вы. Земли я у вас не отрежу и в казну не залезу.

Он осмыслил услышанное быстрее, чем я договорил, и по лицу было видно, что готовился он к куда худшему.

— Принято, — сказал он. — Теперь моя, и она куда мельче вашей.

— Слушаю.

— Денег мне также не нужно, Прохор Игнатьевич. Нужна сущая мелочь, и прошу я её буквально для собственного успокоения.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Власть в Симбирске мой род взял у Меншиковых. Взял не по закону, а по праву сильного, как тогда было принято, и род их не вырезали, увы, а лишь изгнали. С тех пор Симбирском правим мы, и правим неплохо, только у любого недовольного в моём княжестве всегда есть под рукой готовое знамя: законная линия, обиженная и живая.

— Виктор Меншиков, — сказал я.

— Он самый. Внук изгнанного князя, получивший пятнадцать лет каторги на ваших землях. Даже если захочет, истцом в Переславле он не станет, по приговору он лишён прав, и мне это известно не хуже вашего, — признал Киндяков и развёл ладони. — Только суд рассуждает так, а боярская голова иначе. Дворянину для смуты нужно красивое имя, за которым можно встать. Пока носитель этого имени жив и находится в чужих руках, мне приходится о нём помнить, и подобная необходимость отвлекает, знаете ли.

— Чего же вы хотите?

— Одной вещи. Выдайте его мне. Если не выдадите, то не выпускайте никогда: ни по амнистии, ни по болезни, ни за выкуп.

— Второе гарантирую, — ответил я. — Первое — нет. Меншиков досидит свой срок до последнего дня, ни амнистии, ни выкупа, а после срока останется там, где я его поселю, и до Симбирска не доедет никогда.

— Почему не готовы выдать?

— Потому что нет.

Во-первых, Меншикова судили открыто и гласно, и отдай я осуждённого соседу по личной просьбе, всякий понял бы, что приговор был фикцией. Многие вопросы держатся на моём личном слове, а слово, о которой известно, что оно продаётся, не стоит ничего. Во-вторых, союзник, помнящий, чем ты его держишь, надёжнее союзника, забывшего об этом.

Причины я не назвал, и он сдался.

— Пятнадцать лет, — произнёс он, взвешивая срок, как монету на ладони. — За такой срок у меня в Думе сменится половина скамьи, а кто останется, тот забудет, как это имя пишется. Мне довольно.

— Вот и отлично, — я кивнул.

Отказ он всё-таки запомнил. Я видел, как он убирает его в отдельный ящик, к которому вернётся позже.

Дальше в нём проснулся азарт, почти мальчишеский.

— Сколько людей вы дадите?

— Достаточно.

— Прохор Игнатьевич, я собираю армию. Мне надо знать, на сколько людей готовить обоз и сколько лодок держать на переправе.

— Рассчитывайте обоз только на свою армию. Собирайте её как для настоящей осады, со всем, что положено, и денег не жалейте. Мои люди придут отдельно, и обоза им не потребуется.

Он посмотрел на меня, потом на свои руки, потом снова на меня.

— И сколько, по-вашему, продлится осада?

— Осады не будет. Город возьмём за сутки.

В кабинете повисла тишина. Я назвал ему срок, а по всем его расчётам такой город за сутки взять было нельзя.

Спорить он не стал, спрашивать тоже. Просто кивнул и сказал:

— Хорошо. Я вам поверю.

Прочитать его не составило труда. Он мне не поверил ни на грош и решил, что Великий князь либо бахвалится, либо скрывает что-то связанное с магией, что при учёте моего ранга звучало здраво. Разубеждать его я не собирался. Есть вещи, которые нужно показывать, а не рассказывать, и ради такого зрелища стоило подождать до следующей встречи.

Армия его была нужна мне целиком, но вовсе не для боя. Под Казанью должен стоять осадный лагерь симбирского князя: палатки, артиллерия, знамёна и роты, которые видит всякий проезжий. В казённых книгах должны остаться счета за боеприпасы. Тогда никто не станет спрашивать, кто именно вскрыл этот город как скорлупу, и вопрос этот останется местечковой новостью.

Он поднялся и задал последний вопрос, ради которого, подозреваю, и ехал.

— Дайте слово, — сказал он, — что в последний момент ничего не переменится, как вышло с Самарой.

— С Самарой ничего не менялось. Я объяснил это один раз и второго не будет. Слово своё даю, — ответил я, поднимаясь следом.

Он молчал секунды три.

— Дорогой урок.

— Вы заплатили деньгами. Обычно платят иначе.

— Учту.

Он подал руку, и я её пожал.

Уезжал он обнадёженным, а не униженным или обиженным. Обнаружив, что играет не в той весовой категории, в какой себя числил, он не вышел из игры, а решил играть внимательнее. Такие пригодятся.

Из окна я проследил, как он прошёл через двор к воротам, и на этот раз он всё-таки поднял голову и посмотрел на дом. Лысый сопровождающий держался на полшага позади и записывал на ходу то, что князь бросал ему через плечо.

«Отказался, — с укоризной заметил Скальд. — А меня ты и не спрашивал. А между прочим, я всё это время молчал, героически и в ущерб здоровью».

Будут тебе орешки.

«Правда?»

А бывало иначе?..

«Вот теперь я вижу перед собой великого и мудрого государя», — удовлетворённо сообщил ворон и слетел с карниза.

Первая костяшка легла в Самаре три дня назад. Вторая только что вышла из моего двора на собственных ногах, искренне полагая, что толкает следующую, а не падает сама.