Боярин Тарбеев, был единственным в астраханском отряде, кто добровольно связал свою жизнь с военным делом. Он частенько сотрудничал с ратными компаниями, азартно охотился на Бездушных, дрался с магами на поединках, реальных и учебных, и проиграл за это время всего дважды. Оба раза в учебном зале противнику на две ступени выше. К сорока трём годам он относился к каждому бою как к привычной работе и заранее знал, чем она закончится.

Первым он потерял перстень.

Родовой золотой перстень с гербом семьи сидел у Тарбеева на пальце с восемнадцати лет и за четверть века стал частью его самого. Боярин давно перестал замечать его на руке. Теперь перстень сорвало с пальца вместе с кожей и шматком мяса, и это буквально разрушило его концентрацию, заставив готовящееся заклинание сорваться. Следом с предплечий сорвало наручи, с пояса — накладки. У мага слева клинок вырвало из ножен и потянуло по воздуху. На лету сталь растеклась серой полосой.

Боярин рефлекторно обернулся к воде. Две лодки у свай разошлись по швам и ушли под настил, оставив на поверхности обломки и вёсла. Последняя ещё держалась, но путь к ней был отрезан.

Тогда он перевёл взгляд на берег.

Тот ходил волной. Весь берег до обрыва шевелился разом, одним куском, без рывков и трещин, будто под ним ворочался великан, которому тесно. Ни рывков, ни спешки. Тарбеев быстро прикинул расход сил. Ответ был прост: на такое не хватило бы резерва ни у одного Мастера, да что там, не хватило бы и его собственного, Магистерского.

Двое соратников, добравшихся до судна, там же и остались. Первого рассекло пополам вылетевшей из ниоткуда железной полосой, второго пригвоздило к палубе упавшим с небес металлически копьём пробившим торс у самой шеи и вышедшим из бедра, так что маг замер на полушаге, как бабочка, приколотая булавкой к доске энтомолога-любителя. На этом человек, с которым боярин третьего дня пил чай в приёмной, перестал занимать место в его отряде. Обоих убили походя, между делом, не отвлекаясь, и Тарбеев впервые за ночь подумал не о том, как выиграть, а о том, что унести отсюда ноги, кажется, не получится.

В нескольких шагах от боярина работал пиромант. Тот успел повернуться к новому противнику и даже начал плести ответное заклятие. Земля проломила доски у него под ногами и, встав с двух сторон каменными плитами, сошлась. Крика Тарбеев не услышал. До него дошёл только звук, короткий и мокрый, и на этом человека, с которым боярин двенадцать лет ходил в один и тот же политический салон ради коньяка, преферанса и свежих сплетен, не стало.

Плиты постояли сомкнутыми и разошлись обратно в глину без следа, оставив на досках тёмное пятно неправильной формы и какой-то фарш. Тарбеева замутило. Сколько раз он видел смерть на дуэлях, где противнику отводили место, время и секундантов, и ни разу не видел, чтобы человека убирали как сор.

В этот момент геомант Бекетов попробовал нырнуть в землю, но та его не приняла. Он ткнулся в неё снова, потом ещё раз. Земля лежала под ним чужая, глухая и мёртвая. По крайней мере, для него. И тогда он с огромным усилием поднял вокруг себя стену из камня по грудь, сплошным кольцом, без единого шва — работа, которой род учит наследников с малолетства и в которой ему в Астрахани нет равных. Вот только, если геомант планировал защититься, он жестоко ошибался.

Стена рванула дальше, чем ей было велено. Камень поднялся выше плеч, свёл края над головой Магистра и сомкнулся куполом, аккуратно выведя небольшое отверстие для вентиляции в самой середине, так что снизу это выглядело законченной, любовно доделанной вещью. Внутри осталось ровно столько места, чтобы стоять, будучи стиснутым со всех сторон, как в шкафу. Чужая рука взяла знаковую работу Бекетовых и довела её до конца лучше, чем вышло бы у хозяина.

Изнутри ударили в камень, потом ещё раз, и следом глухо закричали, а слов было не разобрать. Убить геоманта никто не потрудился. Его отставили в сторону, как стул со сломанной ножкой, чтобы не мешал.

Только теперь боярин увидел того, кто всё это делал.

Человек стоял на судне, ничем не занятый, левую руку держал в кармане куртки, а правой вёл небрежно сверху вниз, будто разглаживал перед собой скатерть, и по этому движению вставал берег, смыкался камень и оседали лодки. Напряжения в нём не было вовсе: ни размаха, ни резкости, плечи опущены, дыхание ровное. За тридцать лет Тарбеев насмотрелся на магов, которые выкладываются до конца, и выглядели они совсем иначе. Этот не тратил и половины той силы, что имел, и от этого боярину стало по-настоящему страшно.

Хуже всего было то, что этот человек разговаривал. Правда, не с ними.

— Дементий, вон того, в куполе, потом достанешь, — сказал он куда-то себе за спину. — Целым достанешь, пригодится. И этого, который сейчас опомнится, тоже возьмём, он у них старший.

С палубы деловито ответили, будто речь шла о какой-то банальности вроде выгрузки мешка с мукой.

Тарбеев услышал про себя всё это. Ни угрозы в тех словах не прослеживалось, ни насмешки. Им распорядились между двумя другими приказами, причём наперёд зная, что он сделает, и чем это кончится.

Кайсаров один ещё и держался. Он отобрал у чужого гидроманта его же воду, загнал того под настил и атаковал без спешки, и Тарбеев, давно бросивший считать, успел подумать, что хоть один из семерых делает то, зачем их сюда позвали.

Затем воздух вокруг Кайсарова поплыл, обращаясь ворохом металлических частиц, и в лицо боярину брызнула кровь. Когда же он с руганью протёр глаза, на месте товарища не осталось ни кусочка плоти крупнее ногтевой пластины.

А безымянный человек шёл к нему по перекошенному настилу, всё так же не торопясь.

Ни мундира, ни знаков, ни герба — обычная одежда грузчика или матроса. Тарбеев заставил себя поверить, что это всего лишь человек, а не ожившая смерть, и ударил изо всех сил.

Воздушный вал он пустил во всю ширину настила, вложив в удар больше сил, чем в любой другой за последние десять лет. Перед человеком из земли ребром вскинулась гранитная плита. Вал разбился о неё, даже не потревожив камень.

— Телеграфируете, — со скучающим видом обронил противник.

Тарбеев ударил сверху изгибающимся жгутом воздуха толщиной с бревно. Новая плита приняла и этот удар.

— Уже лучше, но вам не хватает опыта.

Это у него не хватает опыта⁈

Боярин выпал в осадок от такой наглости, потому что прекрасно помнил поединки, где буквально рисковал собственной шкурой, а сейчас их все непредумышленно назвали чепухой.

Тогда он усилием воли, от которого носом пошла кровь, создал вакуум вокруг противника. Тот за миг воплотил в руке острую полосу стали, и рассёк ей нечто невидимое, что Тарбеев ощутил как лопнувшую пуповину, потому что в следующую секунду его заклинание рассеялось.

— Ещё что-нибудь есть? — говорил он без насмешки, ровным голосом, каким в оружейной зале правят стойку второгодку, и это было хуже площадной брани.

Оставалось последнее, чему в залах не учат.

Тарбеев собрал воздух в невидимый клин и метнул его мимо врага, туда, где у глиняного свода возился с сундучком какой-то доходяга. Бить по случайному человеку было мерзко, зато против такого мага годилось только это: заставить его спасать чужую жизнь и, выгадав полсекунды, сбежать. Воздушный снаряд ушёл на три шага и испарился, разбившись об очередную перегородку, а противник даже не отвёл взгляда.

— Вот это зря, — голос у него в первый раз переменился.

Ни на один из четырёх ударов боярину не ответили. Их просто отменили или проигнорировали, и это буквально сломало всё представление Тарбеева о собственной силе и выучке. Боярину случалось проигрывать, к этому он был готов. К тому, что его работу разбирают, как ученическую тетрадь, нет.

Вот тогда Тарбеев понял, кто идёт ему навстречу.

Держать двести шагов берега и разом вырвать всё железо между баржей и сушей, одновременно гася удары Магистра без видимого напряжения, мог маг только одного ранга. Архимагистров в Содружестве можно было пересчитать по пальцам двух рук; каждого знали поимённо, а на стороне Угрюма имелся только один. Имя пришло само. От него перехватило дыхание.

Тарбеев попытался прогнать эту мысль. Князь же им чётко сказал, что чужой правитель не мог присутствовать на корабле. Тарбеев повторял эти слова про себя, как заговорённый, пока человек в куртке проходил оставшиеся шесть шагов.

Во рту появился медный привкус; рубаха прилипла к мокрой спине. Правая рука впервые с детства задрожала так сильно, что её пришлось прижать к бедру.

Сверху опустились тонкие металлические полосы и замкнулись вокруг него. Воздух под ними опал, как парус в затишье. Боярин Тарбеев упал на колени посреди развороченного настила, подчиняясь чужому давлению. Подняться он не смог бы, да и было незачем. Аэромант только слушал, как из-под каменных сводов на берегу голосят местные.

* * *

Драка кончилась.

Считать я начал сразу, потому что до рассвета оставалось часа три, а утром по реке пойдут чужие лодки.

Из семерых четверо были мертвы. Троих взяли живыми: аэроманта, геоманта и того, кого Плахов достал из воды и кто выжил вопреки всему. Немагов на лодках было восемь; четверо утонули, когда лодки распались, троих вытащили баграми. Звягина, того самого беглого капитана с Чёрной Косы, сняли с оставшейся лодки последним; сопротивления он уже не оказывал.

Из своих я потерял только наёмного речника Ерофея. Раненых было четверо, из них один тяжёлый — Пантелеев, неудачно приложившийся затылком при падении с борта о речной камень. Не будь череп усилен алхимией Зарецкого, отправился бы на пир к Всеотцу. Марков сидел у лабаза, придерживая руку, и на уговоры лекаря отвечал, что подождёт, потому что раненые ждать не могут.

В трюме мы потеряли двоих пленников за счёт самого первого воздушного удара. Из посторонних убило сторожа при лабазе, сломало руку плотовщику, а приказчику хлебной конторы обожгло спину. Убитый лежал на настиле ничком, в шаге от склада, который он отпирал годами.

Пленных вывели к костру и поставили на колени, предварительно нацепив на каждого тончайшую аркалиевую цепочку. Вот тут и началось самое любопытное.

Боярин Тарбеев, представившись, поднял голову и потребовал у окружающих его гвардейцев, чтобы с него сняли путы. Голос у него был ровный, но искусственный. Иными словами, он бравировал, демонстрируя уверенность, которой не испытывал, и на моих людей не смотрел вовсе.

— Я дворянин Астраханского княжества и маг ранга Магистра, — сказал он. — Вязать меня как мужика вы права не имеете. С наёмниками я не разговариваю. Позовите того, кто у вас за старшего, и извольте объяснить, на каком основании вооружённые люди напали на подданных астраханского государя.

Геомант рядом с ним говорил тем же тоном, только злее. Он пообещал, что за эту ночь ответит вся ватага целиком, потому что род Бекетовых стоит на астраханской земле четыреста лет, а всякая падаль, поднявшая руку на такой род, кончает одинаково. Третий молчал и смотрел в огонь, но подбородок держал так же высоко.

Дементий двинулся было к ним с вполне понятным желанием, и я его остановил.

Пусть чешут языками. Человек, который держится за своё имя, выложит всё сам, как только поймёт, что это имя ничего не стоит для тех, кто держит его жизнь в своих руках.

Речь свою боярин закончил тем, что потребовал офицера, равного себе по крови.

— Я не офицер, — сказал я, выходя к костру. — Платонов Прохор Игнатьевич. Великий князь Угрюмский, Владимирский и далее по списку.

Сначала на лице у боярина не изменилось ничего: имя он услышал, но смысл ещё не осознал. Потом он перестал дышать. Потом посмотрел мне за плечо, на перекошенный настил, на обломки собственных лодок, на кровавые пятна и следы разрушений, и всё это, надо полагать, сложилось у него в один простой вывод.

Спесь сходит быстрее, чем загар. У Бекетова затряслись руки, и он спрятал их между колен, чтобы не было видно. Третий, до того молчавший, заговорил и уже не мог остановиться, говорил не по делу, а всё подряд: про жену, про матушку, про то, что его позвали в кабинет князя, и он не мог не пойти. Под ним натекла крайне жалкая лужа. Никто из наших не засмеялся, и я этому был рад. Значит, не зря тренировали их.

Боярин Тарбеев сглотнул и произнёс совсем уже другим, почти по-детски обиженным голосом:

— Нам сказали, что вас здесь не будет…

— Как видите, — ответил я, — вас неверно проинформировали. Кто именно сказал, кстати?

Дальше говорили все трое, и Императорская воля понадобилась мне только для того, чтобы отсеять враньё, которого почти и не было.

Приказ они получили не от генерала Жемякина. Князь собственноручно распорядился настичь конвой и перебить всех пленных. Ни один из них не спросил, за что, потому что дворянин князю таких вопросов не задаёт.

Шли они, твёрдо рассчитывая, что меня при конвое нет, исходя из длительности путешествия по Волге. Расчёт был верен во всём, кроме одного: вертолёта он не учитывал, как и, впрочем, желания целого Великого князя трястись по реке с матросами. Такое в Содружестве не понял бы ни один дворянин.

Дементий стоял за моей спиной и слушал молча, и молчание его было выразительнее любой ругани.

— Взятых нынче держать и учитывать отдельно от прежних, — велел я. — Этих троих беречь так, чтобы они не пострадали даже от насморка: они нужны мне живыми, в здравом уме и способными давать показания. Лекарю помогать во всём. И узнайте, как звали сторожа и есть ли у него семья.

К приказчику хлебной конторы я подошёл сам и сказал, что убыток товариществу возместят полностью и что свидетелей я прошу не разъезжаться до утра. Он всё понял неправильно, побледнел и стал уверять, что ничего не видел и вообще у него амнезия. Я объяснил, что видел он как раз то, что нужно, и что за это ему заплатят. Эта новость его изрядно обрадовала. Целебная сила жадности, способная одолеть даже страх, во всей красе.

* * *

В тот же вечер после возвращения в Угрюм вызванным для этой цели вертолётом я созвал Петра Павловича и Коршунова.

Выслушав доклад, Стремянников-старший сложил руки на животе и свёл всё дело к шести пунктам, поочерёдно загибая пальцы, и фактически подтвердил мои собственные соображения.

Первое — состав отряда. Мы взяли троих дворян: Тарбеева, Бекетова и Жильцова. Их родословные имеют вес, которого не имеют, увы, жизни простолюдинов. От собственных дворян не отопрёшься: слова «я их не знаю» при любой публике прозвучат явной ложью.

Второе решало всё. Генерал Жемякин распоряжался стражей и только ею; поднять в поход семерых дворян-магов мог лишь государь. Отдельно доказывать, что приказ отдал он сам, не требовалось: семеро родовых дворян не подчинились бы генералу. С теми, кого мы взяли под косой, всё было наоборот: там были рядовые стражники, которыми мог распоряжаться генерал. От них князь мог откреститься играючи.

Третье — клятва, принесённая публично, в присутствии нотариуса и трёх свидетелей. Все три пленника согласились поклясться публично в правдивости своих слов. Тарбеев сам вызвался это сделать: ему казалось, что так он выкупает себе жизнь.

Четвёртый довод я своими руками создал ещё в апреле, не зная, что он мне пригодится в таком виде. Камышинская формула: хозяин отвечает за проступки своих людей; если он над ними не властен, то не вправе мешать другим призвать их к ответу. Значит, астраханский князь либо отдал приказ совершить явно противоправное и бесчестное деяние, либо не управляет ни армией, ни собственным дворянством. Перед соседями второе хуже первого.

Пятое — истребование отчёта. Палата обяжет князя собственноручно объяснить, что делали семеро его дворян на том берегу и почему причинили убытки чужому имуществу. Признает судебную власть Палаты, будет отвечать по существу; отопрётся, нарвётся на санкции со стороны иных княжеств.

Шестым доводом было моё присутствие, и тут Пётр Павлович поморщился. Само по себе оно ничего не доказывало: сочувствовать мне в том зале было некому. Важно было другое. Если отряд одного государя нападает на другого и за этим ничего не следует, завтра то же самое проделают с любым из тех, кто сидит в зале.

Я возразил, что нападать на меня они не собирались: меня там не ждали.

— И это ничего не меняет, — сказал он, подняв палец. — Умысел имеет значение, когда отвечает частное лицо. Здесь отвечает государь, и всем будет достаточно самого факта нападения. Ровно как было со смертью Юсупова. Масса смягчающих обстоятельств, а какая поднялась шумиха…

На этом Стремянников замолчал.

Впервые за всю весну у меня на руках оказалось доказательство, которое вынуждены будут признать все, включая тех, кому это встанет поперёк горла.

Я подошёл к окну и постоял, давая мыслям улечься.

Всю весну Вадбольского берегла не сила, а выстроенная цепочка посредников. Каждый видел лишь соседнее звено и дальше своего соседа не показывал ничего. Распутать такое ни допросами, ни судом нельзя.

Защита Вадбольского держалась, пока он действовал хладнокровно. Голова Мамлеева на подушке заставила его спешить, и дальше он всё разрушил сам.

Здесь и крылся ответ на вопрос, который Раиса задала мне в этом самом кабинете перед отъездом. Мёртвый Вадбольский не дал бы мне ничего. Мёртвый Вадбольский — это убитый суверен, найденный в своей постели. Приятно, но мелочно. Астрахань же нужна мне целиком, и нужна по трём причинам сразу.

Первая — порт. Вся волжская нефть уходит в Баку и приходит обратно в виде топлива через одни ворота, и держит эти ворота один человек. Пока ворота в чужих руках, цену за проход каждой моей бочки, когда у меня наконец начнётся добыча, назначаю не я.

Вторая — невольничий торг в дельте. Гильдия годами брала там живой товар через распорядителя по имени Сардар Тагиров, и если Скуратов-Бельский заново набирает силу, он побывал там же, потому что другого такого места в Содружестве нет.

Третья — менталист, устроивший Гон под Гавриловым Посадом. Единственное место, где этот человек засветился и где его видели живьём, — тоже Астрахань, и след его обрывается там же.

Всё это сходится в одном городе, и всем этим уже множество лет заправляет один хозяин. Договориться с ним нельзя: он получает долю со всего, что мне нужно вскрыть, убрать и запретить, и никакая предложенная цена этой выгоды не перекроет. Значит, город нужен мне без него.

Убрать государя можно двумя способами, и первый мне закрыт наглухо.

Второй год я не только великий князь Владимирский, а ещё и глава Бастиона, пусть и с временным статусом. Для Бастиона действуют другие правила, и главное из них простое: воевать с княжеством Содружества нам запрещено. Свару двух государей разбирают лениво и вполголоса, а вооружённый поход на княжеские земли не обсуждают вовсе — на него отвечают все Бастионы разом, не спрашивая, кто был прав. Приведя полк к астраханской дельте, я избавил бы Габсбурга с Меровингом от необходимости что-либо выдумывать: голоса для активации Арбитров они собирают с прошлого года, и не хватает им ровно одного — повода, который не стыдно предъявить остальным. Этот повод я вручил бы им своими руками.

Оборона под тот же запрет не подпадает. Ударили по мне, отвечаю я и имею на это право, потому что первым оружие поднял не я. Ни один Бастион в такое дело не влезет, а те двое останутся с пустыми руками.

Значит, нужно было основание, которое признают все, даже противники Угрюма. Само оно не появляется, и поднести его на блюде мне было некому: сделать это мог только сам Вадбольский, и только потерявший все берега от страха.

Оттого он и был нужен живым и загнанным в угол.

Торжества я не испытывал никакого. Его сгубила не моя хитрость, а собственный страх; я лишь дал этому страху вырасти до непомерных размеров.

— Что Хованский? — спросил я, не оборачиваясь.

— Забегал, — отозвался Коршунов. — Девятнадцатого утром говорил с Астраханью по магофону. О чём говорил, мы не знаем. К вечеру отменил поездку в Саратов, подтянул дружину, третью ночь спит под усиленной охраной. Похоже, ему объяснили, что его ждёт.

Значит, Вадбольский предупредил его сам. Ещё одна услуга с его стороны, благодарю покорно.

— И вот теперь объясните, Прохор Игнатич, — Коршунов смотрел прямо и спрашивал не из любопытства. — Продавали оба одно и то же. Отчего казанскому — голову с плеч, а царицынского вы не тронули?

Я вернулся к столу.

— Оттого, что на Мамлееве была кровь моих людей. Всё, что случилось в ночь на тринадцатое мая, началось со слитой им информации. Троих мы потеряли, и в каждой из этих смертей он виновен не меньше, чем те, кто стрелял. Прибавьте, что Угрюму он за всю жизнь не дал ничего по собственной воле, а к брянской княгине примкнул, как только запахло жареным. Такой человек мне не нужен.

— А Хованский?

— А Хованский мне пригодится. Он поставщик нефти, второй год тягающийся зубами за Котово с Гагариным. И теперь этому самому Гагарину мне есть что предложить. Выжимать уступки из Хованского сейчас бессмысленно; его я пока приберегу. В будущей кампании он мне ещё пригодится.

Пётр Павлович одобрительно шевельнул бровями и смолчал.

Ещё из плюсов ратная компания обкатана и показала, что с её помощью можно действовать на чужой территории, не подставляя княжество. Речной армейский полк уже формируется. Показания взятых лежат в папке, и вес у неё теперь есть.

Я снова посмотрел в окно, на дым над угрюмскими крышами, и подвёл черту под делами этой весны.

— Волги и нефти у нас не будет, пока в Астрахани сидит Вадбольский. Значит, будем его оттуда выковыривать. Придётся снова повоевать…