Гость пришёл в среду, во втором часу пополуночи.

Час был такой, в который к Хлудову приезжали только за бензином, и Евстафий, отворяя калитку, наверняка решил, что явился очередной покупатель на своих двоих. Рекомендаций гость ни от кого не привёз, ничьим именем не назвался и ни на кого не сослался. Он вошёл, снял шляпу и поздоровался ровным голосом. Сел на стул для посетителей раньше, чем ему предложили.

Матвей, поднимаясь навстречу, привычно оглядел вошедшего сверху донизу, как оглядывал всякого, кто переступал его порог, и с удивлением обнаружил, что глазу не за что зацепиться.

Хлудов, полжизни проведший среди чужих людей и умевший по одному поклону отличить приказчика от хозяйского сына, поймал себя на том, что через минуту разговора не сможет описать это лицо даже приблизительно, и списал это на усталость. Спал он в последние ночи плохо.

— Матвей Прокофьевич, — гость положил шляпу на колено. — Я к вам по делу, и оно займёт четверть часа. Мимо ваших сухих колонок каждое утро идёт казённая колонна с горючим. Вот о ней и поговорим.

Хлудов, наливавший гостю чай, поставил чайник.

О казённых колоннах он думал не первый день, и что незваный гость в глухой час завёл речь ровно о них, показалось ему не столько странным, сколько обнадёживающим. Он опустился на свой стул и приготовился слушать очень внимательно.

— Вы гадаете, откуда у казны топливо, — продолжал гость, — раз в округе его нет ни за какие деньги. Гадаете вы правильно, а сходится у вас неверно, и не по вашей вине: вам недостаёт трёх вещей. Позволите?

— Сделайте одолжение, — Хлудов сложил мягкие руки на столе.

Гость поставил портфель на колени, но открывать не стал.

— Котово горит, добычи там нет и до весны не будет. Новая Письмянка стоит, и стоять будет долго, поскольку хозяева её между собою не в ладах. Пермь отвечает, что свободных объёмов не имеет. Всё это вы, возможно, знаете, и всё это верно, — гость чуть наклонил голову. — Остаётся третья артерия. Бакинское топливо, которым Астрахань торгует, не производя ни ведра, как ваш брат приказчик торгует чужим сукном.

— Астрахань… — Хлудов повторил это слово медленно, будто взвешивая его на ладони.

— Астрахань. Напрямую княжеская канцелярия у князя Вадбольского не берёт и брать не станет ни при какой цене, вы понимаете почему.

Матвей понимал. Он вырос там, где чужие дела обсуждали при мальчишках, не стесняясь, и азбуку эту усвоил раньше грамоты: за покупкой к врагу не ходят. Просьба в его руках перестаёт быть сделкой и делается рычагом влияния. Великий князь, пришедший за бензином к человеку, которого некогда публично унизил, купил бы горючее один раз, а платил бы за него до конца дней.

— Поэтому взяли через соседей, — гость чуть шевельнул пальцами. — Есть княжества, которые и без того возят бакинское из Астрахани по своим давним договорам, и берут достаточно. У них и купили через посредников с наценкой, поверх которой легла ещё одна за спешку.

— Много переплатили?

— Много, — он произнёс это тем ровным тоном, каким сообщают погоду.

Хлудов кивнул и подумал, что четверть часа гость выпросил напрасно: ему хватило бы и пяти минут, чтобы окупить визит.

— Отчего же колонны пошли только теперь? — спросил он. — Указ вышел давно.

— Оттого, что торг занял почти две недели, — впервые в ровном голосе гостя послышалось что-то похожее на чувство усталости. — Не с конторой торговались и не с оптовиком. Княжество с княжеством, через посланных людей, с оглядкой на то, кто кому чем обязан. Начали задолго до всяких указов, едва стало ясно, что на рынке пусто. Такие разговоры не бывают быстрыми, там за каждое ведро уступают что-нибудь помимо денег. Пока сговорились об объёмах, пока о сроках, пока о том, чьей охраной идти до границы, прошло тринадцать дней. На четырнадцатый пошла первая колонна. Её вы и видите под своими окнами.

Матвей слушал и чувствовал, как в голове у него становится тихо и просторно, будто в лавке после закрытия.

Всё сходилось до последнего дня, и, главное, сходилось с тем, что он знал сам, а он знал это лучше всех во Владимире.

— Погодите, — выговорил он всё же, потому что осторожность взяла своё, — я этот рынок обшарил сам, обошёл, можно сказать, своими ногами, и купить в нём нечего ни за какие деньги. Говорю вам не с чужих слов.

— И вы совершенно правы, — согласился гость. — На свободном рынке купить нечего ни за какие деньги. На биржах, в конторах, на оптовых складах и в рознице вычерпано до дна, — он помолчал ровно столько, сколько нужно. — Соседские объёмы — не рынок. Это чужое, давно закупленное и расписанное по клиентам на месяцы вперёд. Такие объёмы не покупают просто так, о них договариваются на самом верху.

— Разница? — спросил Хлудов, хотя разницу уже увидел.

— Разница в том, кто может подойти к такому разговору, — гость поставил портфель на пол. — Отломить кусок чужой уговорённой доли может только князь у князя, сговорившись и пообещав нечто особенное. Торговцу туда хода нет с любыми деньгами. Вот отчего вы сидите сухой, Матвей Прокофьевич, а казна везёт мимо ваших ворот.

Сказано это было без нажима и без насмешки, тем самым ровным голосом, и оттого прошло глубже, чем прошла бы издёвка.

— Раз уж вы столь всеведующи, может быть, скажете, что такого пообещало Его Высочество тем князьям?

— А вы, Матвей Прокофьевич, подумайте, чем славится Угрюм, и всё для вас встанет на свои места.

Сумеречная сталь…

Хлудов посидел, глядя в стол.

Обидно ему не было. Обиду он испытывал прежде, а сейчас в нём проснулся приказчик, тридцать лет считавший чужие деньги: приказчик уже понял, что напротив сидит человек, знающий про княжеское снабжение то, чего не знает и половина тех, кто в этом снабжении трудится.

— Хорошо, — он положил ладони на стол. — Вы объяснили мне, почему у казны есть, а у меня нет. Благодарствую. Дальше-то что?

Гость не улыбнулся.

— Дальше бумаги. Колонны идут первой очередью, вне общего графика, по упрощённой форме: путевой лист и накладная, одна сверка вместо двух. Прежде документы сличали дважды, на выпуске с базы и по возвращении. Теперь сличают один раз и наспех, потому что времени нет ни у кого.

— Это я слыхал, — осторожно заметил Хлудов. — Есть у меня один дружок из Приказов…

— Дружок ваш, — гость позволил себе улыбку, — знает лишь половину. Вторую половину знают те, кто эти бумаги оформляет, — незнакомец положил ладонь на край стола, и Хлудов машинально отметил, что ладонь совершенно обыкновенная. — Адрес назначения в путевом листе пишет тот, кто готовит разнарядку, и никто больше. Проверить адрес можно только сверкой, а сверка теперь одна, и та на выпуске. Остальное — дело бумаг.

В конторе стало очень тихо. За окном коротко взвыл и стих ветер, тонко скрипнула калитка, за которой заправщик Евстафий, надо полагать, вышел покурить и обойти двор.

Хлудов не спросил гостя ни кто он такой, ни на кого работает, ни чего хочет за услугу; всё это следовало спрашивать после, а сперва он, по всегдашней своей привычке, посчитал, потому что уже понял, к чему клонит его визитёр.

Цифры складывались скверные.

Одна колонна стоила целое состояние. Дальше шёл факт, который делал ситуацию ещё гаже. Горючее в тех цистернах было самое дорогое во всём княжестве: за него переплатили дважды, за него кланялись чужим князьям и обещали всякое, о нём две недели торговались могущественные люди. И это же горючее ночами уходило бы к нему за половину, а от него — к покупателям с погашенными фарами по цене, от которой у него самого ныло в груди. Выходило, что он будет продавать втридорога краденое у тех, кто и без него уже переплатил втридорога.

Матвей смотрел на свои руки, на потёртые обшлага, на амбарную книгу с её четырьмя строчками и честно взвешивал риски.

До нынешней ночи он не сделал ничего такого, за что его можно было бы арестовать. Держал своё, продавал своё, цену назначал сам, слухов не пускал и не опровергал, а перед двумя вежливыми людьми из Сыскного приказа выложил купчие и остался чист. Ночная торговля из-под полы была делом постыдным и прибыльным, вроде тайного винокурения у сельского мужика, и грозила ему в худшем случае неприятным разговором с органами и штрафом.

То, что предлагали сейчас, называлось другим словом. Топливо казённое, купленное на казённые деньги для княжеских нужд, и брать его означало не жадничать на панике, а воровать у государства в военное, по сути, время, когда все так ждут горючего. За такое не штрафовали… За такое отправляли на каторгу или даже на плаху, а Хлудову было за пятьдесят, и на каторге он долго не протянет.

Он взвешивал всё это добросовестно, минуты две, и всё это время знал, что ответит на невысказанное предложение гостя.

Перевесила простая истина. Объём существовал только здесь. Больше во всём Великом княжестве взять готовое горючее было негде: он проверил это сам, и ни один человек на свете не мог убедить его в обратном. Товар, которого нет ни у кого, а у тебя есть, стоит не дорого. Он стоит баснословно дорого. Фактически, столько, сколько назовёшь.

И перевесило ещё кое-что, о чём он не думал словами, а просто вспомнил, как вспоминают старый долг: человека в кремле по фамилии Платонов, при котором его дело скатилось от эшелонов до канистр. Долг этот лежал непогашенным потому лишь, что взыскивать его было не с кого и нечем. Теперь ему предлагали и то и другое сразу.

Ну а риски… Богатый человек может перебраться в другие княжества и жить там на широкую ногу. Главное, успеть озолотиться, пока алмазный прииск не иссяк.

— Я вас правильно понял?.. — Матвей впился прищуренным взглядом в собеседника.

— Правильно.

— Тогда садитесь ближе, — Хлудов пододвинул чернильницу, подумал и отодвинул её обратно, а вместо этого налил гостю остывшего чаю. — Записывать мы, я полагаю, ничего не станем.

— Это было бы опрометчиво.

Говорили они ещё около часа, вполголоса, при одной лампе, и всё это время хозяин заправок слушал больше, чем говорил, потому что говорить ему, в общем, было нечего: у него имелись базы, колонки, молчаливые люди и деньги, а всё остальное принадлежало гостю. Имени он так и не назвал. О себе не сказал ничего: ни где служит, ни в каком чине, ни отчего пришёл именно к нему, и на прямой вопрос про службу ответил так, что Хлудов через минуту не сумел бы повторить ответ.

В четвёртом часу гость поднялся, надел шляпу, поблагодарил за чай и вышел. Евстафий проводил его до калитки, вернулся и доложил, что человек ушёл пешком в сторону заставы и что машины за углом не стояло.

Хлудов остался один.

Он погасил лампу, но со стула не встал, а посидел в темноте, слушая, как потрескивает мороз над его пустыми цистернами. Утром по тракту опять пойдёт колонна, и он опять выйдет на крыльцо в незастёгнутой шубе, только стоять там будет уже другой человек.

Назад дороги не было с той самой минуты, как он налил гостю остывшего чаю, и Хлудов, человек аккуратный, отметил эту минуту в памяти сразу, не откладывая на потом.

* * *

Генераторы на заставе Свиридов слушал так, как иные слушают дыхание больного.

К ночи они пошли на низах, с перебоями, и капитан знал этот звук наизусть: топливо в баках подходило к концу. Патрульные машины третьи сутки стояли под навесом с сухими баками, а срок подвоза вышел ещё позавчера. За проволокой, за расчищенной полосой, за последним фонарём начиналось Пограничье, и то, что жило в нём и приходило к рубежу по ночам, не спрашивало, есть ли у заставы горючее для машин, обеспечивающих в том числе подвоз припасов. Без топлива патрули не выйдут в дозор, а когда сдохнут генераторы, станет совсем скверно. Свиридов отвечал за две сотни своих людей и цену кончившейся солярки знал не по отвлечённым бумажкам, а на собственной шкуре.

Запрос он отправил ещё вчера утром, по своей линии, коротко и по форме. Ответ пришёл сегодня к обеду и был сформулирован так, будто заставе полагалось удовлетвориться этой чушью: «Отправлено согласно разнарядке, принято по документам». капитан прочёл строку дважды. По бумагам колонна дошла, груз сдан, подпись получателя стоит на месте. По земле, по его земле, не пришло ни литра.

Возчик, привёзший почту, потоптался у порога и, понизив голос, сказал, что в городе, слыхать, есть один заправщик, у которого бензин будто бы не переводится, пусть и по грабительской цене, а всё же выручает. Свиридов оборвал его одним взглядом. Ему было безразлично, кто в городе торгует из-под полы и какой славой оброс; ему был нужен его подвоз, тот самый, что по бумаге уже прибыл, а по правде растворился неведомо где.

Городской интендант на его месте прикрыл бы недостачу своим, свёл бы концы, дождался следующей разнарядки и промолчал, иначе за поднятый шум спросили бы прежде всего с него самого. Свиридов городским интендантом не являлся. Он сел за стол, взял чистый лист и написал рапорт — не снабженцам, что отвечали ему казённой отпиской, а мимо снабженцев, по линии начальства на самый верх. Туда, где такую бумагу не подошьют в дальнюю папку. По крайней мере, именно такая слава окружала нового главу Стрелецкого корпуса барона Пожарского. Дескать, суров, но справедлив, бьётся за бойцов денно и нощно.

«Вот и проверим», — подумал Свиридов.

Он изложил сухо: срок, объём, ответ снабжения слово в слово, и чем грозит рубежу непоставка. Недостачу в какой-нибудь городской конторе наверху проглядели бы между делом; пропажу горючего у заставы, что держит границу против Бездушных, проглядеть было нельзя, и капитан писал именно с этим расчётом.

Рапорт капитан отправил магофоном и вернулся к своим людям. Он не знал и не мог знать, что тем самым толкнул вверх дело, которое до сих пор ползло тихими казёнными недостачами, и что схема, обиравшая интендантские конторы без сучка и задоринки, впервые запустила руку туда, где сидел человек, не приученный прятать чужой грех.

* * *

Сводку о пропажах мне положили на стол в начале декабря, между двумя докладами поважнее, и первые строки я проглядел наискосок, не задерживаясь.

Цистерна солярки, шедшая на городскую котельную. Половина колонны, выписанная автобазе. Наливной обоз, отправленный на железнодорожную стройку. Три случая в разных концах княжества, и в каждом одно и то же: отправитель божится, что груз ушёл куда положено, получатель ругается, что не видал ни капли, поднимают бумаги, и те сходятся до последней подписи. Ни взлома, ни крика, ни жалобы. Можно было бы решить что у людей разом случилось коллективное помешательство и галлюцинации, но пропавшая солярка не настраивала на шутливый лад.

В голодный месяц у любого снабженца хватает своих огрехов в учёте, и крикнуть о пропаже, всё равно что самому напроситься на ревизию. Оттого о недостачах и помалкивали, пока они не легли ко мне на стол общим списком.

Списком бы они и остались, если бы не Синеус. Брат приехал с рапортом своего заставного командира: на рубеже ждали топливо, а оно, по всем документам отправленное и принятое, до заставы так и не дошло, и его люди остались без горючего. Кража была та же и почерк тот же, только у котельной с автобазой пропадало казённое добро, а тут без топлива остался рубеж против Бездушных, и Синеус спросил в лоб, кто у меня в тылу этим занят. После его визита я и велел перетряхнуть склады на предмет аналогичных потерь.

Я перечёл список второй раз, уже не бегло, и злость распустилась в груди алым цветком.

Украли не безымянное казённое добро вроде солдатских одеял из бездонного склада. Украли то, что моя канцелярия добывала с большим трудом, перекупая бакинское топливо из третьих рук. Каждая пропавшая цистерна стоила казне втридорога против всякой честной цены, а моему самолюбию и того больше. Я знал, откуда идёт это горючее и во что нам обошлась каждая его бочка, и оттого кража задевала вдвойне.

Коршунов пришёл к вечеру и объяснил, что теряю я не только топливо.

— На заправках у некоего Матвея Хлудова топливо имеется, — доложил барон сухо, привычно отделяя факт от догадки. — Единственных на всю округу. Дерёт втридорога, продаёт из-под полы. Народ в панике за это не в обиде: людям важно, что бензин вообще где-то наливают. И образ свой он подкармливает с расчётом. Кому надо, отпустит на виду у всей очереди по старой цене — пожарной команде, грузовику с городским хлебом. Всё, чтоб о нём заговорили с теплом.

— И слух получил второе дыхание, — закончил я за него.

— Именно, ядрёна-матрёна! — Родион чуть наклонил голову. — У власти, мол, топлива нет, а у простого торговца есть. Дальше народ договаривает сам, кто в дефиците виноват. Административными мерами слух приглушили, а Хлудов его снова раздул, не сказав ни слова.

Я откинулся к спинке и сложил услышанное воедино.

Кто-то ровно и умело крал казённое горючее и сливал его через хлудовскую розницу. И тот же кто-то, вольно или невольно, сделал из заправщика народного заступника. Схема окупалась дважды: деньгами с краденого и тем, что мой промах оборачивался его добрым именем.

Взять прощелыгу за руку хотелось до чесоточного зуда. Я прикинул, чем это кончится, и заставил себя действовать тоньше. Арестовать любимца толпы, не имея на руках доказательств, которые можно предъявить при всех, значило своей же рукой подтвердить слух: князь-де прижал бензин ради своих рельсов, а теперь давит того, кто народ выручал в трудную минуту. Толпа не станет разбираться в накладных. Ловушка была сработана чисто, и лезть в неё напролом я не собирался.

Крылова я вызвал наутро. Глава Сыскного приказа выслушал, свёл к переносице брови и высказался по своему обыкновению прямо.

— Не люблю я так, — проворчал Григорий Мартынович. — Вор известен, грешки известны. Взять его да тряхнуть хорошенько, он и расколется.

— Тряхнёшь — получишь ещё одного мученика навроде Юсупова и подтверждённый слух, что я пытаюсь уморить все перевозки кроме железной дороги, — ответил я. — Нужны доказательств, чтоб держались в суде, а у тебя пока нет ни на грош.

Он помолчал, признавая правоту без удовольствия.

— Стало быть, тихо.

— Тихо и наверняка. Копай кражи, всю цепочку. К заправщику открыто не подходи и пальцем его не тронь, пока не наберёшь того, чем прижмёшь его намертво. Найди, как пропадают цистерны. Этот недоумок от нас не убежит, границу он всё равно не перейдёт — я распоряжусь. Мне нужен тот, кто ему содействует.

Одоевская?.. Скуратов-Бельский?.. Меровинг?..

Крылов кивнул, надел шляпу и пошёл заниматься делом. С этого его кивка и началось всё то, чего я в тот вечер ещё не мог предвидеть.

* * *

Старший следователь Семён Гальчин не верил в чудеса и за десять лет корпения над казёнными бумагами не встретил ни одного, которое устояло бы против внимательного чтения.

Третий час он сидел над разложенными путевыми листами — невысокий, чуть сутулый, с внимательным прищуром человека, привыкшего часами сверять строку со строкой. Перед ним лежали копии по всем пропавшим колоннам, и каждая была в безупречном порядке.

До переход в Сыскной приказ Угрюма Гальчин служил писарем в суде и знал изнанку любого документа лучше, чем те, кто их подписывал. Настоящую бумагу он чувствовал на ощупь, а поддельную видел насквозь: фиктивную закупку, завышенную смету, липовый акт приёмки, где печать стоит раньше товара. Крылов, умевший чуять ложь, как иные чуют запах гари, за год не поймал своего подчинённого ни на едином кривом слове и оттого доверял ему то, чего не доверил бы иному полковнику. Хищение у казны, спрятанное в бумаге, было ремеслом Гальчина, и Григорий Мартынович отдал ему топливное дело, не вызывая никого со стороны: нужный инструмент лежал под рукой и был заточен как раз под такое.

Инструмент этот успел себя показать. В Костроме, куда его послали следом за аудиторами Стремянникова после присоединения княжества, Гальчин за несколько месяцев вскрыл в порту «мёртвые души» — начальник годами платил жалованье работникам, которых не существовало, и исправнее всех в той ведомости значился его покойный тесть. Тогда же довёл до ареста Никифора Сальникова, председателя «Фонда помощи пострадавшим от Бездушных», через который утекло больше ста тысяч рублей пожертвований, не дойдя ни до одного пострадавшего. Между делом он перебрал ворох доносов, отделив настоящие от тех, какими бояре сводили друг с другом старые счёты, и вывел на свет право первой ночи, тайком дожившее в двух вотчинах до самого конца щербатовского княжения.

Всюду его вела бумага, и бумага ни разу не подводила.

Работали втроём, как повелось ещё в Костроме. Митрофан держал в памяти всё, что видел и слышал, до последней цифры, и замечал то, мимо чего проходили другие. Кондратий, десять лет отслуживший в гарнизоне, брал кого следовало и делал это без лишнего шума. Гальчин отвечал за то, чтобы каждый шаг шёл по закону и был прикрыт нужной бумагой.

Здесь бумага повела себя так, как не вела никогда. Группа сделала всё, что положено: допросила заведующих нефтебазами, начальников складов, весовщиков, старших колонн и возчиков, свела отчётность с путевыми листами и накладными, сверила подписи. Всё сошлось. По документам каждая колонна ушла куда назначено, прибыла в срок, была принята и получатель расписался в приёмке грузу; подпись стояла на месте, и придраться к ней было не за что. А по факту этих колонн никто не видел. Ни взломанных ворот на базах, ни подчистки в листах, ни единого свидетеля, готового сказать, что груз свернул не туда. Цистерны растворялись между выездом и прибытием, оставляя за собой чистый бумажный след, и для человека, всю жизнь читавшего бумагу, это стояло ближе всего к тому, во что он не верил.

Одно следствие всё же нашло не вора, а дверь, которой он входил. Колонны шли по упрощённой форме: вторую сверку отменили ради скорости, и подставной адрес в путевом листе, который прежде поймали бы по возвращении, теперь проходил насквозь. Гальчин отыскал указ, за этим стоявший, и посмотрел, чья подпись находилась под ним.

Подпись принадлежала человеку, которого знал в княжестве всякий. Казначей граф Белозёров. Воровство такого размаха не живёт без своего человека наверху, и человек этот только что выдал себя: выше казначея в денежных делах не сидел никто.

Впервые бумага повела Гальчина не вниз, к весовщику, а вверх, к тому, кого не берут без личного одобрения государя. Идти было тошно, но старший следователь пошёл: другой дороги документ ему не оставил.