Счёты Матвею Хлудову в этот вечер не понадобились.

Столбец, выведенный им в амбарной книге две недели назад, тянулся тогда на всю страницу и упирался в итог, от которого делалось тепло под ложечкой. Нынешний кончился на четвёртой строке. Хлудов всё-таки послюнил палец, перелистал назад, сверил с прошлой неделей, потом с позапрошлой и убедился в том, что и так знал: считать ему стало больше нечего.

Четыре вкопанные цистерны у южной заставы стояли сухие. В двух наземных баках плескалось на донышке. Этого хватило бы заправить пять машин, если не жадничать. Первым сказал ему это старший заправщик Евстафий: пришёл в контору с рейкой и доложил, что мерить, собственно, уже нечего. Хлудов не поверил. Всю последнюю неделю он ездил проверять сам, лазил по обмёрзшим лесенкам, светил фонарём в горловины и подолгу смотрел на мокрое железо, будто от его присмотра в баке могло прибавиться приятного тяжёлого веса.

Две недели ушло на то, чтобы съесть копившийся месяцами запас. Съел он его незаметно для самого себя, и в этом не было ни глупости, ни разгула. Торговля шла бойко, ночные машины подкатывали к заднему двору одна за другой, деньги ложились в железный ящик пачками, и каждая уходившая канистра приносила втрое против прежнего. Купец, у которого товар дорожает с каждым днём, редко считает, сколько добра у него осталось. Он считает, сколько выручил. Хлудов и радовался выручке, тихо, без хвастовства, и на дно не оглядывался, пока Евстафий не ткнул его носом в это самое дно.

Конторщика он и в этот вечер отпустил домой засветло, по привычке беречь тайную арифметику от чужих глаз, хотя прятать стало нечего.

За те же две недели Хлудов объехал всё, до чего мог дотянуться. Начал с владимирских оптовых контор, оттуда подался в Муром, а из Мурома вверх по Оке в Черноречье, где у него ещё с меншиковских времён сидели знакомцы. Приказчика он отрядил в другую сторону, в Иваново-Вознесенск и Кострому. Писал Матвей на юг и на север, и в каждом письме кланялся так низко, как не кланялся даже графам. Из этих разъездов он вынес две вещи, и обе были скверные.

Половины людей, к которым он ехал, на месте не оказалось. Их арестовали. Сыскной приказ прошёл по окрестным городам одной облавой, выгреб перекупщиков и опечатал их склады, арендованные на подставных лиц, и, судя по разговорам, брал всех в одну ночь, без предупреждения и, не глядя на чины и знакомства. Известный Матвею касимовский оптовик, человек осторожный и неглупый, сидел теперь во Владимире и ждал суда. Второй, помельче, успел бросить контору и уехать к родне в Нижний Новгород. Оставшиеся торговали в соответствии с казённой нормой, кланялись, разводили руками и говорили одно и то же.

Топлива не было… Хлудов предлагал вдвое против казённой цены, потом втрое, потом назвал такую сумму, что поморщился сам, и ему всё так же вежливо отказывали. Отказывали не из упрямства и не из желания поторговаться. Просто продавать им было нечего. Он проверил это и убедился, что рынок вокруг него вычерпан до дна.

Наведались за эти дни и к нему самому. Двое явились утром, показали бумагу и вежливо попросили бухгалтерские книги; Хлудов подал их сам, поставил гостям чаю и стоял рядом, вполоборота, готовый ответить на любой вопрос. Смотрели они долго. Их занимали купчие, а с купчими всё было чисто: всё, что было в его цистернах, куплено оптом задолго до всякой беды, за живые деньги, у поставщиков, половина которых теперь и сама сидела. Старший перелистал подшивку, спросил, придерживал ли товар, и Хлудов честно сказал, что торгует, сколько есть. Гости поднялись, он проводил их до ворот и поклонился вслед, как кланялся всякому.

Ночью к заднему двору по-прежнему подъезжали машины со знакомыми номерами.

Евстафий выходил из тени, оглядывался по привычке и разводил руками. Приезжие не верили. Один, из мелких дворян, решил, что с ним торгуются, и стал набавлять прямо через опущенное стекло: сперва вдвое, потом ещё, а под конец назвал цифру, от которой у Хлудова, стоявшего в темноте у крыльца, свело челюсти. Он вышел на свет, поклонился и сказал, что бензина нет. Дворянин выругался, хлопнул дверцей и уехал, уверенный, что его надули.

Так продолжалось третью ночь подряд, и Хлудов сделал открытие, которого от себя не ждал. Всю жизнь он отказывал людям играючи: разводил руками при полных баках, сокрушался вместе с отъезжающими и получал от этого тихое удовольствие человека, который знает больше собеседника. Отказывать взаправду оказалось совсем иным делом. Прежде такой отказ кончался тем, что человек всё-таки платил втрое больше; теперь он уезжал злым, и в железном ящике от этого не прибавлялось ни копейки.

Ещё Хлудов заметил, что дневная табличка на его колонках впервые за зиму перестала быть выдумкой, и от этой честности ему было особенно тошно.

По тракту тем временем шли колонны.

Появились они на исходе первой недели и шли теперь всякое утро, вскоре после рассвета, из-за поворота у заставы. Впереди катила машина с солдатами, следом восемь или десять автоцистерн, крашенных в казённый серый, замыкал ещё один автомобиль охраны. Шли не таясь, ровно, среди бела дня. У заставы колонну останавливали, старший подавал в окно бумаги, караульный сверял, отдавал честь, шлагбаум поднимался, и всё это занимало времени меньше, чем Хлудову требовалось, чтобы выйти на крыльцо и застегнуть шубу.

Выходил он каждое утро. Стоял у перил, кланялся старшему колонны, если тот смотрел в его сторону, и провожал машины жадными глазами до самой последней.

Считал он при этом не цистерны. Цистерны считать было незачем, он и так видел их насквозь: по тому, как просела машина на рессорах, как её ведёт на укатанном снегу, как тянет мотор на подъёме, и знал, сколько в каждой, с точностью до двух вёдер. Хлудов считал деньги. Одна такая колонна по нынешней его ночной цене стоила больше, чем вся нефтебаза выручала за месяц в самые жирные меншиковские годы, и всё это проезжало мимо его сухих колонок по разу в сутки, шесть дней в неделю.

И вот тут начиналось то, от чего он не спал.

Что рынок пуст, Матвей знал точно: проверял сам. Перебирал он и то, откуда готовое горючее могло взяться помимо рынка, перебирал по три раза за ночь, вспоминая всё, что писали ему старые знакомцы. Выходило разве что одно: казна привозит топливо откуда-то с юга, с большой воды.

Всякий раз он упирался в глухую стену, за которой не пряталось ни хитрости, ни воровства, ни чуда. Там работал механизм, и механизм этот ему не поддавался, а не разобрать чужую денежную машину до последнего колёсика он не мог. Досада присутствовала двойная: наполовину мастеровая, вроде той, с какой слесарь вертит в руках замок, отпертый без единой царапины, и злится не на вора, а на себя. Вторая половина была простой чёрной завистью человека, у которого пусто, к тому, у кого полно.

К концу недели он поймал себя на скверной привычке. Стоя на крыльце, он считал проходящий груз так, будто тот уже налит в его цистерны: вот эта машина дала бы ему выручку за две недели, три следующие — за полтора месяца, а вся колонна разом закрыла бы ему зиму, и весну, и, пожалуй, всё остальное.

Взять это было нельзя. Топливо шло казённое, при охране, среди бела дня, по тракту, где всякую машину знали наперечёт. Матвей дожидался, пока последняя машина скроется за поворотом, возвращался в контору, садился к раскрытой книге с её четырьмя строчками и до самой ночи не мог думать больше ни о чём.

А затем к нему в гости заявился один прелюбопытнейший человек…

* * *

Брат позвонил мне за неделю и попросил вечер. Не десять минут между докладами, не «загляну, если будешь во Владимире», а целый вечер, назначенный заранее, и это говорило о положении дел убедительнее любого рапорта. Синеус не из тех, кто уславливается о встрече с родным братом. Раз он на это пошёл, дело было такое, которого в коридоре не решить, и понимал он это сам.

Баньку истопили с полудня. Стояла она на заднем дворе моего угрюмского поместья, срубленная в тот же год из кедрового кругляка, и была она в княжестве едва ли не единственным местом, где меня не преследовала ни одна государственная бумага. Вечер предпоследней недели ноября выдался холодный и безветренный, снег звонко скрипел под ногами, из трубы валило прямо вверх. Синеус приехал один, без охраны и без адъютанта, в новеньком полушубке поверх мундира, и с порога, не здороваясь, потянул носом и одобрительно кивнул.

— Дубовые запарил?

— Берёзовые, — я подал ему шайку. — Дубовые ты в прошлый раз все измочалил.

Говорить в первый заход не имело смысла.

Я зачерпнул ковшом горячей воды, кинул туда ложку кваса и щепоть сушёной мяты, размешал и только после этого вылил на камни, одним махом, от дальнего края к ближнему. Чистым квасом не плещут: сахар на камнях горит, и вместо хлебного духа выходит палёный, а нагар потом не отскоблишь. Ковш ушёл в шипение, жар поднялся к потолку и оттуда пошёл вниз, сухой и злой, и в бане запахло характерным ароматом.

Брат влез на верхний полок, велел поддать ещё, я поддал, и он потребовал снова. Жар стоял такой, что дышать приходилось через раз, а ему всё было мало. Пар почти не брал его в отличие от обычного человека. Кожа у него краснела, как у всех, потом эта краснота сходила, не успев набрать силу, будто тело торопливо убирало за собой следы. Оттого жар Синеус держал такой, что дышать приходилось через раз, пока я не сказал, что пришёл париться, а не гореть.

— Слабеешь, брат, — ехидно заметил он, глядя в потолок.

— Ты жульничаешь, — с улыбкой я расслабил все мышцы. — С тобой в жару тягаться, что с каменкой спорить, кто дольше выдержит.

Веником брат работал добросовестно и с оттяжкой, и хлестал так, что впору было усомниться, кто тут кому старший. Отплатил я ему тем же, и досталось ему дважды, до кваса и после, а он кряхтел, ругался и требовал ещё, и столько простой радости было в том, как он охает, что я поневоле вспомнил человека, которого вытаскивал полумёртвым из-под развалин Чёрного Вигвама в Детройте.

Угомонился он только под конец. Вытянулся на полке во весь рост, и первые минуты ещё косился на дверь, по привычке человека, к которому день и ночь ходят с бумагами, а потом перестал. Кулаки у него разжались, дыхание сделалось глубоким и редким, и складка между бровей, не сходившая у него месяцами, разошлась сама. Никуда он в этот вечер не спешил, и я не помнил за ним такого с самого лета.

Когда мы вышли, в предбаннике было полутемно и пахло смолой и распаренным деревом, за низким окошком чернел двор, а на столе дожидалось то, ради чего из парилки, собственно, и вылезают.

Грузди лежали в миске с ледяной водой, тугие и скользкие, и к ним стояла плошка сметаны такой густоты, что ложка держалась в ней стоймя. Рядом стояла капуста, квашенная с клюквой и тмином, и хрустела она на зубах, как первый ледок под каблуком. Мочёные яблоки сводили скулы кисло-сладким вкусом и отдавали дубовой бочкой. Солёные огурцы, мелкие и пупырчатые, ломались пополам с сухим щелчком. На доске лежала копчёная стерлядь, ещё тёплая, и кожа снималась с неё чулком, открывая плотное розовое мясо. Под полотенцем парил чугунок с картошкой в мундире, посыпанной укропом, и её полагалось разламывать надвое, обжигая пальцы, и класть в разлом кусок холодного масла, чтобы оно уходило внутрь.

Наливку ставили на клюкве ещё с прошлой осени. Была она тёмная и густая, кислая ровно настолько, чтобы не отдавать сиропом, из погреба её принесли ледяной, и по горлу она шла медленно, разворачиваясь в груди ровным теплом. К ней держали брусничный морс, тоже холодный, и им гасили наливку, чтобы можно было пить дальше.

Собирал всё это мажордом Савва Михайлович по моей просьбе, и записку я нарочно послал ему, а не на кухню. Жан-Пьер Дюбуа про сегодняшнюю трапезу не знал. Княжеский повар готовил отменно, просто не то, что люблю я. Тарелки он всегда подавал размером с тележное колесо, еды посередине на два укуса, вокруг три соуса, выведенные вензелями, и всё это полагалось сперва разглядывать, восторгаясь, а потом уже искать, чем там наесться. Узнай он, что Великий князь сидит в предбаннике и ест печёную картошку руками, заедая капустой и рыбой, получил бы вывих прекрасного.

Синеус завернулся в простыню, сел на лавку, налил себе и мне, выпил и посидел, глядя в пол. Ели мы обстоятельно и почти без слов. Брат брал стерлядь руками, обсасывал пальцы и щурился, картошку ломал по-солдатски, и масла клал столько, что оно текло по запястью. По тому, как он ел, всегда было видно, где он провёл последние двадцать лет: не жадно, а очень внимательно, будто каждый кусок полагалось ещё и запомнить.

— У меня к тебе разговор, — выговорил он наконец. — Начну с того, что дела у меня скверные.

— Начинай.

— Стрелецкий корпус работает, — Синеус повертел в пальцах пустую стопку, поставил её и посмотрел на меня прямо. — Работает, пока работаю я. За последнюю неделю три решения приняты с опозданием. Ярославский полк двое суток ждал, пока я вернусь с Оки, чтобы получить право снять роту с Пограничья. Костромичи прислали запрос на боеприпасы, и он лежал у меня в сумке, пока я мотался по Владимиру. Третье не назову, потому что глупость полная. Ни одно из этих дел не стоило моей подписи, и все три её ждали.

Я молчал и слушал, а он вдруг усмехнулся и постучал себя костяшкой по виску.

— Весь корпус, получается, вот здесь. Полки, люди, склады, кто в отпуске, у кого вдова на довольствии, где какой мост держит грузовик, а где не держит. Ни одной бумажки я сюда не привёз, потому что мне бумажки не нужны.

Он опустил руку и договорил уже без усмешки:

— В этом и беда.

Хорошо, когда человек сам ставит себе диагноз. Такие лечатся быстро.

Утешать его я не стал, потому что утешение он принял бы за одолжение. Я налил обоим, отставил графин с морсом и заговорил о том, что видел сам.

— Знакомая болезнь, — я подцепил огурец и хрустнул им. — Саркел помнишь?

— Такое забудешь, — брат чуть сощурился. — Трое суток я держал войско на твоём имени и на честном слове.

Тогда мне рассадили бедро так, что я чудом не истёк кровью и сутки пролежал в бреду. Четыре тысячи человек стояли и ждали, пока я очнусь, потому что каждый сотник знал свой кусок, а целое знал я один. На второй день противник уже ушёл за реку с обозами, до которых мне оставался один переход.

После этого я приблизил к себе двух человек и велел им вызубрить всё, что знаю сам. Один не справился с ответственностью, второй оказался умнее, чем ему полагалось, и его пришлось убрать. Тогда я не понимал главного, а теперь понимаю: заменять голову другой головой бессмысленно. Ставить надо не человека, а порядок, который переживёт любую голову. Армия, которая держится на одном лишь полководце, умирает вместе с ним.

Синеус по одной лишь фразе сообразил, к чему я клоню и размышлял, наклонившись вперёд и поставив локти на колени.

— Штаб… — брат выпрямился.

— Штаб.

— Он у меня третий месяц придуман, — Синеус второй раз за вечер постучал себя по виску. — Весь, до последнего стола. Вот только на бумаге ни строки…

— Выкладывай.

Дальше говорил он, а я подливал клюковку и слушал.

— Оперативный отдел с круглосуточными сменами, чтобы донесение из любого полка в любой час падало не в мою личную стопку, а на общую карту. Суточные сводки со всех шести полков по единой форме, одинаковой до последней графы, иначе через месяц каждый начнёт писать по-своему и сводить это будет некому. Аналитическое отделение, три или четыре офицера, которые никем не командуют, а только копят и сравнивают: картотека тварей, журналы миграций, потери по полкам за годы.

Синеус помолчал.

— Начальником штаба надо ставить Огнева. Другого полковники не примут, а мне его жалко: он свой полк любит.

Огнева я бы выбрал и сам. Тридцать лет службы, три ряда планок, трофейный меч Кощея, полученный при всём Угрюме, и вдобавок он уже перестроил маршруты своего полка по чужой карте, а это в его возрасте дороже присяги.

— Выбор верный. Раз третий месяц придуман, что мешало?

— Три вещи, — брат вытер пальцы. — Первая простая. Штаб — это тридцать с лишним офицеров, и все они у меня по полкам заняты. Снимать оттуда нельзя, оголю рубеж. Брать со стороны не на что: таких должностей в моей смете нет и не было.

— Будут, — я потянулся к яблокам. — Штат распишешь сам, деньги выделю. Дальше.

— Дальше Огнев. Вынуть его из владимирского полка, значит сломать лучший полк, какой у меня есть. Он его под себя строил не один год. Заменить некем: я три месяца ждал, пока кто-нибудь дорастёт, и никто не дорос.

— И не дорастёт, пока Огнев сидит на месте. Полк он сдаст тому, кого сам вырастит, и это будет его первая задача на новом месте, прежде всяких бумаг. Дай ему полгода сроку. Не управится, грош ему цена как начальнику штаба.

Брат подумал и кивнул: довод его устроил.

— Третья хуже, — Синеус понизил голос, хотя слушать нас было некому. — Пока всё замкнуто на меня, покупать в корпусе некого. Меня не купишь, не запугаешь и не убьёшь насовсем, врагу со мной работать нечем. А появится человек, способный поднять по тревоге два полка моей рукой, появится и тот, к кому идти. К Огневу подойдут, брат. Не в этом году, так в следующем, и подойдут, быть может, не с деньгами, а через дочку его или через внуков.

Тут он был прав, и правота эта мне не понравилась.

— Подойдут, — согласился я. — И это всё равно дешевле, чем корпус, который двое суток стоит и ждёт тебя с Оки. За Огневым присмотрит Коршунов, я распоряжусь.

— Не любишь ты такого.

— Не люблю, но порядок, который держится на одном человеке, я люблю ещё меньше, — я подвинул ему стопку. — Значит, так. Штат и деньги на мне, приказ подпишу на неделе. Составишь перечень: вот эти решения Огнев принимает сам, вот эти согласует, вот эти обязан отложить до твоего возвращения. И прогонишь всё на учениях прежде, чем понадобится всерьёз: назначишь день, объявишь себя убитым и посмотришь, что сделает штаб.

— Убитым, — повторил Синеус с непередаваемым выражением, и мы оба фыркнули.

Отсмеявшись, он налил себе ещё и сказал то, ради чего, я думаю, и затевал весь этот разговор.

— Есть у меня свой резон, и он тебе не понравится, — он покрутил стопку. — После Рыбинского меня боятся. Не уважают, а именно боятся, и это разные вещи. Дьяков передо мной стоит навытяжку, Златоусов перестал огрызаться, и я вижу, как они смотрят: не на командующего смотрят, а на то, что при них билось со Женцом и не сдохло, — он поставил стопку на стол. — Страх — плохой фундамент. Он держит ровно до тех пор, пока его источник рядом. Пусть подчиняются системе, а не бессмертному.

Я налил и ему, и себе.

— Надо же, что-то умное сказал.

Синеус хмыкнул.

— Представь себе. Иногда я говорю умное, — согласился брат. — Раз в год.

Во второй заход в парилку он попросил поддать погуще, и я не жалел ни воды, ни веников. Разговор в парилке не идёт, там либо молчат, либо ругаются на жар, и мы ругались. Вышли распаренные до свекольного цвета, вывалились в предбанник, и Синеус, обтираясь простынёй, продолжил ровно с того места, где мы остановились, будто и не прерывались.

— Со штабом ясно. Есть вторая беда, и она хуже первой, потому что первую я осознал, а вторую увидел полчти случайно.

— Говори.

— Мы слепые, — он сел и упёрся ладонями в колени. — Я не про дозоры. Дозоры патрилируют. Мы слепы там, где кончается одно ведомство и начинается другое. Помнишь пропажи в северных деревнях? Каркоза… У Коршунова это лежало под приоритетом Б, и лежало правильно: он ищет шпионов и заговоры, а не пропавших мужиков. Полки на местах списывали всё на Бездушных и тоже были правы по-своему, потому что в Пограничье ну на кого ещё списывать. Староста писал воеводе. Воевода отписывал наверх, — он поднял на меня глаза. — У каждого был свой кусок узора, и каждый со своим куском обошёлся честно. Целого не видел никто.

— Что предлагаешь-то?

— Два кресла в штабе, — брат разогнул наконец спину. — Первое человеку Коршунова. Не связной и не гость раз в месяц, а свой стол и право сидеть на совещаниях наравне со всеми. Всё, что у разведки лежит под приоритетом Б и хоть как-то связано с Алчущими… с Бздыхами, должно стекаться ко мне: слухи, купеческие жалобы, пропажи скота, чьи-то странные покупки. Коршунову это мусор, а у меня из такого мусора на карте складывается гнездо. Как думаешь, даст он мне такого человека?

— Даст с охотой, — отозвался я. — Ему это ничего не стоит, а мне закрывает полстраны. А второе кресло?

— Своя разведка при корпусе, в дополнение к полевым дозорам. Свои люди, свои каналы, своя связь. Чтобы, когда у Коршунова руки заняты Астраханью или Ригой, я не сидел слепым.

— Ревности не боишься? — ухмыльнулся я.

— Коршунов первый скажет, что чужую работу делать не нанимался, — брат мотнул головой. — Он мне это уже говорил, и не один раз.

— Скажет, — согласился я. — Теперь третье кресло, о котором ты не подумал. Посадишь у себя комтура от Ордена. Того же Бронислава Стойкого. Он ведь с твоими ребятами уже дрался на Рыбинском море?..

Синеус поднял на меня светлые, почти серые глаза с тёмным ободком по краю, и в них было ровно то, чего я ждал: не возражение, а работа мысли.

— Обоснуй.

— Рыцари ходят рейдами туда, куда твои полки не дотягиваются, и видят то, чего не видит никто, а докладывают Дитриху, и на этом всё кончается, — я разлил остатки настойки. — Второе. После Водяных Орден и Стрельцы повязаны кровью, у них общая стела, и на ней имена вперемешку. Кровь — вещь хорошая, только её хватает на одно поколение. Пусть срастаются и по службе, тогда через десять лет некому будет вспоминать, что они были разными армиями. Стойкий подходит: он южную крепость держал три года, он с твоими уже работал, и он не болтун.

— Дитрих отдаст?

— Отдаст, — тут я не колебался. — Дитрих — мужик умный. Понимает, что так Орден получит доступ к данным, которых без этого у них не было бы, и к операциям, которые прошли бы без них. Да он за место при твоём штабе ещё и приплатит, а после будет всем рассказывать, что это его мысль.

Брат хохотнул.

От разведки нас потащило к людям, и следующую дыру Синеус назвал сам, без предисловий.

— Одарённые. У меня их в корпусе набирается на четыре взвода, если по спискам, и это только те, у кого магический дар уже засекли. При этом ни один из них не боец в том смысле, в каком боец рыцарь Ордена. Панкратов даёт им тактику, протоколы, строй, взаимодействие, дисциплину огня, и делает это лучше всех в Содружестве, я его работу видел, — он развёл руками. — Фундамента он им не даст. Он сам не маг. У него в центре учат, как одарённому стоять в цепи, чтобы не мешать соседям, и это правильно, а боевую магию, у нас в корпусе не знает никто.

— Верно, потому что это знают лишь двое, — я отставил стопку. — Орден и академия.

— Вот и я к тому.

Доучивать их будем у Ордена и в академии, и расписали мы это быстро, потому что спорить было не о чем. Воевать они умеют, в строю стоят надёжно, приказ понимают с полуслова, и этому их учить не надо. В магии они профаны, дар есть, а знаний ноль, и начинать придётся с азбуки: как направлять резерв, как создать простейшие чары, как не выжечь себя досуха в первом же бою. Зато и возьмутся они за эту азбуку не как мальчишки, а со всем прилежанием. Орден даёт муштру и боевую школу, академия — работу с Эссенцией и всё, что Карпов поставил у себя за три года, и вдвоём они дают темп, какого поодиночке не даст ни тот, ни другая.

Синеус хрустнул огурцом и объявил с самым серьёзным лицом:

— Мы их учили стрелять. Пусть теперь возвращают долг. Так и передай Дитриху.

— Так и передам.

Из кадров вылезла четвёртая дыра, и вылезла она сама, как оно всегда бывает, когда разговор складывается правильно.

— Орден просел, — брат сцепил пальцы. — Ты это знаешь не хуже меня. После искусственного Гона они восполнились числом, но не выучкой: половина строя — вчерашние послушники из деревень, их ещё год нельзя будет ставить против серьёзного противника. И выходит, что каждый крупный нарыв по-прежнему берут на себя Стрельцы.

Отряд мы придумали в этот момент. Полторы сотни, от силы две, не больше, иначе это будет не отряд, а второй Орден, а второй Орден мне не нужен и не по карману. Костяк — выпускники будущих курсов, к ним лучшие из лучших Стрельцов, прошедшие полный комплекс улучшений Зарецкого. Ниша своя и ясная: гнёзда и нарывы высшей тяжести, то есть ровно то, ради чего сегодня дёргают рыцарей или лезет командующий корпусом. Меньше магии, больше стволов и алхимии.

— Каждое такое гнездо, — я загнул палец, — это рейд, в который не пошёл Дитрих, и центр, в который не полез ты. Считай, что ты покупаешь себе несколько недель в год.

— Я бы взял десять, — брат помолчал, подыскивая слово, и нашёл его. — Кулак. Один кулак на весь корпус, чтобы бить туда, куда до сих пор ходил я.

Пятую дыру назвал уже я, потому что брат до неё в тот вечер, скорее всего, не добрался бы: он смотрел на год вперёд, а смотреть надо было на пять.

— Ты мне расписал, что построишь. Теперь скажи, откуда возьмёшь людей послезавтра.

Синеус помолчал.

— Из рекрутов, — отозвался он не сразу. — Как всегда.

— Из рекрутов ты возьмёшь мясо, и хорошее мясо, я не спорю. Офицеров ты из них будешь растить двенадцать лет, — я подался вперёд. — У меня уже второй год работают два источника, из которых вскоре можно будет черпать готовое. Кадетские корпуса: первый поток на втором году, к весне будут ребята, которых учили строю и счёту с двенадцати лет. Академия Угрюма: через полгода первый выпуск, и там среди прочих есть логисты, артефакторы и связисты, а у тебя в корпусе связь до сих пор держится на трёх умельцах и честном слове.

— Мне туда дадут доступ?

— Дадут. Ставь стол со Стрельцом-вербовщиком прямо в корпусах, посылай туда не писаря, а офицера, которого не стыдно показать пятнадцатилетним лбам. На выпускников академии подавай заявки заранее, за полгода, с указанием, кто именно тебе нужен и на какое место, — я поднял палец. — И запомни одно. На тот же источник смотрит Дитрих, он уже подал первые запросы на учеников. Если вы с ним столкнётесь лбами над одним мальчишкой, я вас обоих выставлю за дверь.

— А если он раньше нас всех выгребет?

— Не выгребет. Правила отбора я объявлю сразу для всех ведомств, и объявлю до того, как вы успеете обидеться друг на друга, — я откинулся к стене. — Ссориться потом дороже, чем договариваться заранее.

В предбаннике становилось прохладно. Каменка отдавала последнее, за окошком двор совсем почернел, и в жбане с наливкой оставалось на два пальца.

Синеус сидел, накинув полушубок прямо на простыню, и загибал пальцы, перебирая вслух наши решения. Пять дыр, и против каждой стояло решение, и ни строчки из этого не было записано, потому что записывать было не на чем и незачем: ему хватало памяти, а мне хватало его памяти.

— К весне дыр не будет, — он допил и перевернул стопку кверху дном.

— Не будет, — согласился я. — Строить будешь ты. Я не полезу к тебе в штаб указывать, кого куда сажать. Влезу только в одном случае: если увидишь, что не тянешь, и не скажешь мне об этом вовремя.

— Скажу, — брат поднялся, и половица под ним крякнула. — Я же сегодня сказал.

Он стал одеваться, а я сидел и смотрел, как он натягивает одежду на мокрую спину, потому что вытираться толком ему было лень.

Ровно два года назад в предбаннике куда беднее этого, в Иванищах, я сидел с молодым воеводой Ракитиным, у которого не было ни денег, ни людей, ни надежды, и уговаривал его на союз, а он торговался и хорохорился. Тогда я строил себе отряд для защиты Угрюмихи от Гона. Теперь, между шайкой и жбаном наливки, мы вдвоём построили будущее сердце Стрельцов, и никто из нас за весь вечер не произнёс ни одного громкого слова.

Вслух я об этом говорить не стал.

— Веники в следующий раз вези сам, — бросил я ему в спину.