От пермских лесов до Новой Письмянки шесть сотен километров, и каждый из них обошёлся моей колонне литрами бензина, который в княжестве был наперечёт. Ирония нехитрая: за топливом я ехал, топливо сжигая.
Начинал я с Перми не по глупости и не из любви к длинным дорогам. Маршрут сложился из свободных дат, а не оптимальной логистики. Сбор всех участников товарищества согласовали заранее, и ближайший день, когда все трое совладельцев могли сесть за один стол, нашёлся только в конце недели. Просиживать эти дни в ожидании я не стал: раз уж ждать всё равно, займусь другим делом. Так Пермь и вышла первой — не ближе прочих, зато на неё как раз хватало свободных дней.
Прошедший разговор я перебрал в уме за обратную дорогу не один раз, и с каждым разом он нравился мне всё меньше. Твёрдо я знал немногое. Абамелек-Лазарев отказал мне раньше, чем выслушал. Я услышал ложь про отсутствие свободных объёмов, слепленную настолько лениво, что сама небрежность была посланием. Дальше начинались догадки — причин князь не называл, а читать чужие мысли я не умею, что бы там ни болтала дурная молва.
Принимали меня не в кабинете или в тронном зале, а на морозе, не найдя свободной минуты, будто докучливого соседа, а не государя, что говорило о реальном отношении ко мне и моему титулу яснее любых слов. Насчёт второй причины догадаться было не сложно, благодаря торговым сводкам: компания Меншикова брала пермский дизель тоннами, и этот сбыт умер моими стараниями.
Третья возможная причина опиралась на банальную логику: кто хочет продать, тот торгуется, а кто не торгуется вовсе, тот ждёт, что покупатель дозреет и будет согласен на любые условия. Если я прав, к новому году со мной свяжутся повторно. По сути, князь выдерживает меня, как коньяк в бочке.
Пермь из списка поставщиков пришлось вычеркнуть: такие не продают, пока не решат, что победили, а доставлять ему это удовольствие я не собирался. Секач, снятый у него на глазах, стал чётким предупреждением. Дошло ли — не знаю. Пермь сохраняет независимость за счёт солидного расстояния от европейской части Содружества и веры в то, что до неё никому не дотянуться. Подобная логика заслуживала проверки, только не в этот год: сейчас мне нужна была солярка, а не новый фронт.
Новая Письмянка — иной разговор. Пермь мне ничего не обещала, потому и отказ её был законным. Здесь же завод оставался моим законным поставщиком, по бумагам обязанным лить мне топливо круглый год. Дожимать его я ехал всерьёз, и злость, копившаяся от самой пермской просеки, была в этой поездке лучшим попутчиком.
Мёртвый завод оказался виден издалека. Ни дымов над трубами, ни факела над горелкой: воздух над Новой Письмянкой стоял чистый, как над деревней, и для завода такая чистота вызывала ассоциацию с покойниками. Перегонные колонны серебрились инеем во всю высоту. На работающем железе иней не держится…
Торговый старшина Карим Фаритович Усманов встретил меня на крыльце конторы без свиты и без заготовленной речи: невысокий, плотный, с круглым гладким лицом и мягкими руками конторского человека; на пальце — массивный перстень-печатка, тулуп наброшен поверх домашней одежды. По тулупу было видно, что человек живёт при заводе безвылазно. Слова он отпускал по одному, тихо и медленно, как копейки из сдачи. В конторе жарко топили, на столе соседствовали счёты и гроссбухи; писаря он отослал сам, прежде чем я успел попросить.
— По мою голову приехали, Ваше Высочество?.. — поинтересовался он вместо приветствия. В голосе не было ни страха, ни вызова, одна лишь усталость.
— Приехал спросить, где топливо по моему контракту.
— Стало быть, за ней родимой, — Усманов невесело усмехнулся, блеснув золотым зубом, тяжело сел и подвинул мне через стол верхний гроссбух. — Топлива нет и не будет, пока стоят нефтеперерабатывающие установки. Скажу сразу и без обиняков: отгрузки сорвал не я. Операционные расходы на переработку мои, тут не поспоришь. Вот только сами установки мне не принадлежат: их, как и качалки, к слову, покупали у Баку в складчину, и это общее имущество. А потому капитальные расходы тоже общие. Чинить их в одиночку я не вправе, и денег таких у меня нет. Моя треть на ремонт собрана и лежит в банке, могу выложить хоть сегодня. Двух других третей нет.
— Это правда?
— Чистая, — отозвался и сам удивился своей прыти собеседник.
Интересно девки пляшут…
Напротив меня сидел заложник собственного завода, который рад бы исполнить контракт хоть завтра, и давить на него было всё равно что допрашивать погорельца о причинах пожара.
— Когда съедутся остальные совладельцы?
— Как и сговорено, сегодня к обеду, — старшина глянул на меня исподлобья. — Тенишев-младший приедет, Альметьевск рядом. Именно младший, Ваше Высочество, и лучше вам знать заранее: Адель Рустамович слёг ещё летом, лекари не обещают, что доживёт до весны. Урусов приедет, но терпения от него не ждите: у него Степь. Рейды со стороны Восточного каганата и Казахской Степной Орды порой докатываются и досюда, не размениваясь на Оренбург или Самару. Знают, что мы здесь неплохо устроились…
— Мне хватит и часа.
Опаздывать Тенишев себе не позволил: ровно к назначенному часу Марат Аделевич вошёл в контору с кислым лицом. Живьём я Тенишевых не видел, только на снимках в коршуновских справках, но сына узнал бы и без представления: отцовская прямая спина, смуглое лицо, тёмные миндалевидные глаза под тяжёлыми веками, коротко стриженная чёрная борода, пока без проседи. Даже печатка на пальце была отцовская, знакомая по тем же снимкам. Различие нашлось одно: Адель Рустамович на всех карточках выглядел неторопливым человеком, за которым всегда сохраняется последнее слово, а наследник и стоять умудрялся нетерпеливо, притоптывая. Молодой, лет двадцати пяти, в дорогой шубе; поклонился он ровно настолько, насколько требовал мой титул, и ни на волос ниже.
— Отец плох, — сообщил он раньше, чем я спросил. — Альметьевском в настоящий момент правлю я и говорить буду за наш род.
Тимур Касымович Урусов приехал следом за ним, на армейском вездеходе с заиндевелыми бортами: кряжистый, широкий в кости, лет пятидесяти, в полевой форме без фальшивых орденов и наградных лент; лицо обветрено до красноты, седеющие усы свисают ниже подбородка по степному обычаю, на скуле белеет старый рубец от клинка. Руку он жал коротко; на левой кисти у маркграфа не хватало двух пальцев. Сел он лицом к двери и положил на стол часы циферблатом к себе.
— Говорите, господа, — предупредил маркграф голосом, сорванным на степных ветрах. — К ночи мне надо быть обратно на заставах.
Свара началась с третьей фразы и пошла по кругу, протоптанному задолго до моего приезда.
— Позиция рода простая, — Тенишев говорил в стол, не глядя на Усманова. — Нефть наша. Скважины наши, земля наша, риск наш. Много лет Альметьевск отдавал сырьё по ценам, которые рисовались вот за этим самым столом, и я эти прейскуранты поднял и перечитал. Пусть установки чинит тот, кто на нашей нефти наживался перегонкой.
— Наживался! — Усманов хлопнул ладонью по гроссбуху. — Вот они, мои барыши, каждый год прошит и пронумерован, читайте на здоровье. Товариществу тридцать два года, доли прописаны: треть, треть и треть. И качалки, которые поднимают вашу нефть, Марат Аделевич, куплены на те же три доли — прикажете снять их со скважин и поделить? Капитальный ремонт всегда был общим. Мой расчёт готов, с печатью. Дело за двумя подписями.
— За одной, — поправил Урусов. — Моей не будет. Складчину я не оспариваю: за установки мой род платил наравне со всеми. Только с осени Степь неспокойна, я держу сорок застав по усиленному расписанию и людей хороню чаще, чем вы чините задвижки. Свою треть за этот год я уже внёс — жалованьем живым и пенсиями вдовам. Хотите деньгами — сперва посчитайте, во что вам двоим обошлась бы моя граница нараспашку!
Каждый был прав. В том и состояла вся мерзость положения: каждый был прав со своей колокольни и потому не собирался сдвигаться ни на вершок.
Я слушал ругань и раскладывал склоку на части, как заклинивший затвор.
Годами их мирил не трезвый разум и не устав товарищества. Их мирила возможность отложить крупные расходы. Любой спор о ремонте кончался одинаково: латали дёшево, капитальный переносили на год, и сама отсрочка была для всех троих маленькой общей победой: никто не заплатил большой суммы, все остались при своих, порадовавшись чистой прибыли. Каждая отсрочка тихо съедала кусок ресурса установок. Теперь железо доехало до точки, где латать уже нечего: капиталка или ничего. Инструмент, которым здесь два десятилетия гасили ссоры, исчез вместе с последним запасом прочности машин.
Топливный голод довершил дело. Пока солярка стоила разумно, завод был источником ровного среднего дохода: из-за такого грызутся по мелочам, но такое не ломают. Кризис перекроил цену, и каждый за этим столом уже посчитал: кто в этот год держит работающую цепочку от скважины до цистерны, тот держит состояние. Каждый захотел кусок пожирнее, в том же заподозрил двух остальных, и всем троим стало выгоднее драться за большую долю стоящего завода, чем взять честную треть работающего.
А спусковым крючком этой ссоры стал тот, кто сидел напротив меня, в дорогой шубе и с отцовской печаткой. Старики за все это время выучились не доводить до края: уступить в мелочи, смолчать о лишнем расходе. Наследник края не чувствовал, а в отцовских негласных уступках видел слабость — награбленное, отнятое у его рода. Хуже всего было то, что он не интриговал. С интриганами я знал как обращаться. Марат Тенишев искренне восстанавливал справедливость, как он её понимал, обиженный за отца и гордый по молодости, и такого не сдвинуть ни деньгами, ни страхом.
Породу эту я знал давно, и за тысячу лет она не поменялась. Наследнику не терпится доказать, что он ни в чём не уступает отцу и твёрдо стоит на ногах. Именно потому он первым делом берётся за отцовское дело: рушит устоявшиеся договоры, рвёт налаженные связи. Даже от выгоды такой откажется, если выгоду нашёл не он. Каждый разрыв кажется ему шагом из отцовской тени, оттого остановиться он не может. Со стороны видно то, чего не видит он сам: ни одно из его решений ему не принадлежит. Всякий его шаг по-прежнему отмеряет отец, только теперь с обратным знаком: где старик уступил бы, сын упрётся, где старик смолчал бы, сын хлопнет дверью. Таких глупых отпрысков я навидался ещё, имея дело с конунгми и ярлами. Чем они кончали, тоже помню. Доказывая, что не слабы и не зависимы, они выглядели слабыми вдвойне и зависимыми стократ, а в доказательства уходило отцовское наследство — кусок за куском.
Смотреть на это со стороны я мог долго, только приехал я не смотреть, а решать проблему. На третьем круге я выложил на стол своё: казна Владимира вносит недостающие две трети немедленно, как аванс за топливо, в зачёт поставок по контрактной цене. Не подарок и не заём: деньги сегодня, солярка после ремонта. Усманов подался вперёд всем телом. Урусов покосился на свои часы и промолчал, и молчание означало согласие.
— Нет! — Марат Тенишев подскочил так резко, что качнулся стул. — Владимирские деньги сегодня — владимирская воля завтра. Один наш контракт вы уже держите, теперь хотите взять весь промысел? Отец, может, и согласился бы. Отец соглашался много лет подряд, потому нас и обирали при богатейшем поле Содружества! Со мной не выйдет, господ!
Дверь за ним ударила так, что задребезжали стёкла.
Изначально поставленный диагноз подтвердился, оказавшись, увы, неизлечимым.
Идиот…
Утираться я не стал, гневаться тоже. Сейчас это бессмысленно. Я смотрел на дрожащую дверь и строил следующие шаги. Пока Альметьевском правит сын, договариваться в Письмянке не с кем: гордость бумаг не подписывает. Значит, за стол нужно вернуть того, кто эти бумаги подписывал всю жизнь. Лекари не обещали старому князю весны — что ж, у меня в княжестве есть люди, которые спорят со смертью, и спорят вполне успешно, а если совсем припрёт, обращусь к Оболенкому. Милосердием тут и не пахло: я просто возвращал в игру человека, с которым можно вести дела, и человек этот будет знать, чьими стараниями дышит. А глупый мальчишка подождёт своего часа там, где ждут все наследники: за отцовским плечом.
— При Аделе Рустамовиче, — тихо сказал мне Усманов, когда Тенишев вышел к своей машине, — мы бы уже сговорились, Ваше Высочество. Старый князь взял бы лишнее на себя и смолчал, мы с Урусовым доложили бы своё. Так и жили год за годом…
— А теперь наследник считает, что всё это время его отца обирали.
— Считает, — не стал спорить старшина. — И, может, себе не врёт. Только по его счёту выходит, что должны ему все разом, а первые в очереди — мы с маркграфом.
Урусов уехал, бросив с порога, что слово своё слово он сказал и другим оно не станет. Усманов же достал из гроссбуха лист с витым гербом.
— И вот ещё, чтобы вы не думали, будто всё упирается в наши деньги. Ответ бакинской конторы, получен на прошлой неделе. Читайте сами.
Баку не отказывал никому. Баку вежливо ставил всех в одну очередь: мастера расписаны до следующей осени, запчасти к перегонным установкам по предоплате и в порядке поступления заявок, внеочередного рассмотрения не предусмотрено, с пожеланием доброго здоровья. Ни умысла, ни попытки торговаться. Одна деловая неторопливость конторы, к дверям которой выстроился весь голодный рынок: душить никого не требовалось, достаточно было не спешить.
На обратном пути я перебрал свои рычаги по одному.
Силой здесь было не взять. Бить некого: не враги, а совладельцы, каждый в своём праве, и земля под ними суверенная. Ввести дружину на чужой промысел значило подарить готовый casus belli тем, кто с лета ждёт от меня военной агрессии: по такому поводу кворум соберётся быстрее, чем моя колонна дойдёт до дома. И даже Императорская воля не решала ничего. Согни я всех троих рогом над договором, у мёртвого железа не прибавится ни мастеров, ни запчастей, пока Баку не выполнит свою часть.
И своё предложение оплатить недостающую часть я оценил критически. Заплатить за их склоку из своей казны значило купить не поставщика, а трёх иждивенцев, твёрдо выучивших, что любую их ссору оплачивает Владимир. К следующей поломке они рассорились бы снова, уже в расчёте на меня.
Уезжал я ни с чем, но не пустой.
Починить этот завод я пока не мог, даже вернув в строй Тенишева-старшего. Гнилой оказалась сама схема, при которой мои нужды зависят от чужой договороспособности и чужого вентиля. Купить источник нельзя, отбить нельзя, ждать некогда — значит, надо менять схему целиком: своя нефть и своя перегонка, без каспийской очереди. Быстрых решений тут не было. Это дело не быстрое, но важное.
А пока решения нет, оставалась паника, и гасить её предстояло тем, что под рукой. Этим я и собирался заняться дома, где меня ждали дела.
По возвращении доклад в Угрюме Германн начал с гостей, которых я не принимал.
— Ивановские купцы, Ваше Высочество. Первая и вторая гильдии, одиннадцать человек, — казначей раскрыл папку и развернул её ко мне через стол. — Аудиенции у вас не просили, шли прямиком ко мне: «обсудить торговые условия». Держались как случайные гости.
— Отдельно от Дулова, их князя.
— Подчёркнуто отдельно. Князь о поездке знал, но благословения не давал, запрета, правда, тоже, — палец Белозёрова опустился на колонку цифр. — Я озвучил им конкретику, как вы велели. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов, беспошлинный ввоз товаров на территорию всех девяти земель, кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Просили сутки на расчёты, а уехали в тот же вечер: считать, полагаю, начали ещё в приёмной.
— Что насчитали?
— Отчёта мне не прислали, — казначей позволил себе скупую улыбку. — Дальше могу только гадать. Из моего опыта такие цифры купцу спокойно спать не дают. Стало быть, вернулись домой и осаждают Дулова снизу, а формула у них сейчас одна на все гильдии мира: «Теряем деньги каждый день, пока вы думаете». Если я прав, моего участия больше не требуется: арифметика работает сама.
Скорее всего Белозёров был прав. Купец любое зло меряет в убытках: война у него — убыток, чума — убыток, а задумавшийся князь — убыток вдвойне, потому что может совершить какую-то дичь хуже войны и чумы вместе взятых.
Помедлив, Германн добавил уже без улыбки:
— Одна странность, Прохор Игнатьевич. Под конец разговора спрашивали про топливные квоты для своих грузовиков, осторожно и между делом, будто о погоде. Я ответил уклончиво: кризис, нормы пересматриваются.
Значит, информация об очередях у колонок добралась и до купцов, не имеющих отношения к торговле топливом. Вопрос я отметил и отложил в дальний ящик: ткани возят не цистернами, перебьются.
Сомнений по Иванову у меня не имелось. Своё предложение я отправил Дулову пару недель назад: условия вассалитета для города, титул и самоуправление для рода, приглашение в Угрюм — договорить остальное с глазу на глаз. Ответа не приходило. Дулов славился привычкой не спешить, и торопить его я не видел смысла
Механика была отработана ещё на примере Коврова: сперва купцы пересчитывают барыши, потом сами волокут князя к столу переговоров, и князю остаётся выторговать почётные условия да место при новом дворе. Дулов — торговец до костей. С торговцем спор один: о процентах. Цифры его дожмут.
Через несколько дней в кабинет ступил Коршунов и выложил первую из своих бумаг.
— Вести из Твери. Разумовская открыла Торжку кредитную линию из княжеской казны, официально — «помощь соседям в трудный год». С той же недели тверские конвои встали на новгородский тракт: охрана чужих караванов за счёт княгини. Для Торжка это спасение: город живёт извозом и золотным шитьем, а охрана обозов с началом кризиса подорожала втрое. Тверь, по нашим сведениям, в качестве условия помощи предложила им и договор вассалитета. Новоторжский совет уже торгуется, только о мелочах: сколько стражи оставить в городе, кому содержать ямские станции. По оценке моих людей, к весне будет подписан договор. Совет и самоуправление остаются у Торжка, оборона и внешние сношения отходят Твери, тверской гарнизон встанет на стены.
Я перелистал сводку. Схему я узнал с первого взгляда, целиком и полностью: кредит вместо осады, безопасные дороги, и торг о мелочах при давно решённом главном. Княгиня Разумовская пошла по моим стопам. Варвара Алексеевна, севшая на тверской трон в семнадцать и удержавшая его, училась быстро и у лучших.
— Разумовская — живое доказательство, — подытожил я, возвращая листы барону. — Опробованная мною модель пошла в тираж, и с этого дня счёт объединений будет расти без моего участия. Остальные правители тоже попытаются наложить волосатую лапу на соседние земли. Если можно Платонову, почему не им?..
— Так точно, Прохор Игнатич. Вот и вторая бумага на эту же тему, — на стол лёг ещё один лист. — Орёл. Там сговорена помолвка: наследник княгини Одоевской и княжна Ухтомская, единственная дочь орловского князя. Подробности собираем.
— Что дарят на такую свадьбу, барон?
— Наблюдателей, Прохор Игнатьевич, — Родион даже не улыбнулся. — Мы уже отправили.
Больше эту новость мы не обсуждали: сватовство само по себе не событие, событием станут дальнейшие события.
Третью бумагу Коршунов держал в руках на мгновение дольше, чем предыдущие.
— Иваново. Позавчера в доме фабриканта Гарелина собирался закрытый совет мануфактурщиков, десять человек. Присутствовал и сам Дулов. Наш человек передал разговор почти дословно, запись приложена целиком.
Я открыл рапорт.
Дом купца первой гильдии Ивана Михайловича Гарелина стоял окнами на его же фабрику, и князь Вениамин Савельевич Дулов весь вечер видел за плечом хозяина освещённые корпуса: три смены, восемь сотен станков; пропитание трети города зависело от одной семьи. В кабинете, где, кроме князя, собрались девятеро, роскоши не водилось. Дубовые шкафы, конторка, на стене под стеклом образцы ситца за сорок лет; хозяин таких стен мог позволить себе говорить с князем прямо и пользовался этим правом ровно настолько, насколько требовало дело. Среди бумаг на столе Дулов заметил стопку свежих газет. Передовицы были брянские.
— Не подумайте, что мы вздумали решать за вас, Вениамин Савельевич, — начал Гарелин, когда прислуга вышла и двери закрылись. — Решать вам, на то вы князь. Просим об одном: прежде чем решить, посмотрите на то же, что видим мы. Говорить буду не о суеверных страхах, а о фактах.
Говорил он негромко, без единой угрозы, и оттого каждое слово воспринималось серьёзнее крика. Первый факт фабрикант вложил, как патрон в барабан револьвера.
— Затеянная Великим князем реформа. Аренда вместо барщины — только первый шаг, и Платонов этого не скрывает: на весь свет объявлено, что после нового года выйдет указ о полной воле и о переводе земли в крестьянскую собственность. Сроки названы, до февраля рукой подать. Теперь примерьте это на нас. Отпустите ткачей, и половина уйдёт в первый же год: кто на землю, кто на казённые заказы во Владимир. Дешёвые руки — всё, на чём стоит ивановская цена. Не станет их, и корпуса пойдут под склады и притоны.
Всё это Дулов знал и сам: об указе в Содружестве говорили громче, чем о очередной интрижке князя Бабичева. Примерить обещанную волю к ткацкому производству он до этого вечера не удосужился, а промышленники, судя по лицам вдоль стола, удосужились давно.
— Второе, — Гарелин налил себе воды, но так и не отпил. — Год назад я сказал бы: прижмут — переведу фабрики в Рязань, подальше от Владимира. После недавнего суда в Белой Палате я так не скажу: до Рязани он дотянулся, не введя ни единого солдата. Расписал соседям цену упрямства, и Долгоруков открыл ворота сам. Теперь говорю: уведу в Тверь. Пока могу — в Тверь. Со мной уйдут восемь тысяч рабочих мест. Кем вы останетесь, князь, в городе ткачей без ткачества?
Ответа он не ждал и продолжил тем же ровным голосом:
— Третье — Меншиков. Первый делец Содружества, полстраны ездило на его машинах. Итог: пятнадцать лет каторги, титул отбирают, дело раздербанили конкуренты. Вот что при Платонове бывает с большим делом, вставшим поперёк его интересов. Пусть каждый за этим столом спросит себя, у кого из нас дело маленькое?..
По кабинету прошло движение, хотя Гарелин ничего для этого не сделал: кто-то потянулся к графину, кто-то принялся нервно разглядывать свои ладони.
— Юсупов, — негромко подсказали с дальнего конца.
— Четвёртое, да. Суверенный князь, зарубленный в собственной усадьбе на глазах у всего света. Прав он был или нет, судить не берусь. Смотрю на итог: Платонов не завоёвывает несогласных. Несогласные при нём просто умирают.
Пятый факт Гарелин приберегал, Дулов понял это по паузе.
— Вы ездили осенью к соседям, Вениамин Савельевич. Ковров, Покров. Говорят, видели довольного Трубецкого, школу, отменные дороги. Я верю, что там и вправду кисельные реки и молочные берега, а теперь вспомните, в чём убеждена половина Содружества: при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Палата эту идею похоронила по всем правилам, с музыкой, однако слухи-то остались. Спросите про Платонова кого угодно, из тех, кто ему служит, все довольны. Вот только так не бывает. Люди мелочны и обидчивы, и начальство хулят за его спиной только в путь. Не сомневаюсь, вы и сами способны сложить дважды два, отчего Платонова только нахваливают. Так чего после этого стоит ваша поездка?..
Единственное твёрдое знание, добытое собственными силами и последние месяцы служившее ему опорой, обесценилось за одну фразу. Возразить было нечем. Доказательств у людской молвы изначально не имелось, потому и опровергнуть её какими-либо фактами было тяжело.
— Шестое — топливо, — Гарелин кивнул на окно, за которым стояла зимняя тьма. — Контракт на обмундирование щедр, я проверял цифры и выглядят те заманчиво. Только гляньте на заказчика. Земли его мёрзнут в очередях у колонок, и его же люди винят его чугунку. Казна тушит топливный пожар. Контракт хорош, пока у заказчика есть чем платить. Будет ли этой казне чем платить через год — вопрос открытый.
Дулов пригорюнился.
— И седьмое, последнее. Кострома, — голос фабриканта впервые отвердел.
Дальше Дулов мог не слушать: это он знал сам и помнил не из чужих рассказов. В семьдесят седьмом году костромской князь Баратаев пришёл на Иваново-Вознесенск войной. Город отбился, но хоронил своих неделю; Дулов, тогда молодой наследник, запомнил не сражения, а очередь подвод к кладбищу. Кострому здесь не простили, но и не трогали тридцать с лишним лет: силы были равны, и обе стороны это знали.
— Равенства больше нет, — Гарелин выговаривал слова медленно и тяжело. — Теперь глядите, что выходит. Кострома нынче ландграфство одного из людишек Платонова, и за ней стоят восемь других земель. И нам предлагают самим пойти под ту же руку, сделав вид, что между нашими городами ничего не было? И куда тогда девать пролитую кровь?..
Семь фактов лежали перед князем, и добавить к ним было нечего. Гарелин выждал и ударил напоследок — уже не по самому делу, а по человеку:
— Купеческую арифметику мы знаем и с ней не спорим: выгода настоящая, если Платонов останется на плаву. Вопрос другой, Вениамин Савельевич. Вы хотите продолжать жить князем своего города или приживалой при чужом? Что вам дороже — Платоновские посулы или Иваново?
Дулов молчал, и никто его не торопил.
Он чувствовал себя зерном между жерновами, и оба жёрнова вышли из одних и тех же гильдий. Торговая их половина съездила в Угрюм, пересчитала барыши и вторую неделю осаждала князя, переводя каждый день его молчания в убыток. Промышленная сидела за этим столом и требовала об Угрюме забыть: кто возит и торгует, тому Платонов сулил прибыль; кто владеет станками — тому разорение. Хорош князь — зажат в родном городе своими же поддаными. Цифры были честными, он проверял их сам. И семь фактов были честными. В том и состояла ловушка: врать здесь никому не требовалось.
Вассальства Дулов не боялся и последствий его не преуменьшал. Ещё из прошлой поездки он привёз трезвую мысль: на владимирском складе Иванову присмотрена полка, ведь дельных хозяев Платонов не снимает, и торговаться остаётся об условиях согласия. Два месяца он с этой мыслью прожил и почти свыкся, даже с тем, что потеряет независимость. Гарелин за вечер сдвинул в этом расчёте одно, зато главное. Торговаться Дулов собирался от имени города, который знал: фабрики, представители купеческой гильдии, тысячи ткачей за работой на станках. Откровение же Ивана Михайловича говорило о том, что до полки Иваново-Вознесенск доедет другим: фабрики уйдут в иные княжества, ткачей заберёт реформа, и вассальный князь Дулов будет представлять при сюзерене пустеющие корпуса. Цена согласия, о которой он думал торговаться, таяла на глазах, а с нею и смысл торга.
По факту Гарелин своего добился, хотя и не так полно, как хотел. Твёрдого «нет», которого ждал этот стол, князь не даст; согласия, которого ждали купцы, не даст тем более. На полку он не встанет, но и рвать с Угрюмом начисто тоже не станет. Всё в жизни можно поменяться…
Домой Дулов вернулся за полночь и сел за письмо, никого не позвав. Приглашение приехать в Угрюм вторую неделю лежало в ящике стола; его князь отложил в сторону и объяснил себе это честно. Те самые слухи… Съезди он туда и вернись согласным, он до конца дней спрашивал бы себя, сам ли решил или его заставили, а на этот вопрос он себе отвечать не хотел.
Три черновика ушли в камин. Слова он выбирал долго, вычёркивая всё, что отдавало вызовом. Мосты он жечь не собирался.
Письмо привёз фельдъегерь через два дня после рапорта Коршунова.
По форме я сразу распознал содержание. Князь, который хочет договориться, приезжает сам или зовёт к себе. Отказ присылают с посыльным. Переславская Палата убила слухи на бумаге; вживую те работали исправно: личного разговора, самого сильного своего оружия, мне уже не досталось.
«Ваша Светлость, — писал Дулов ровным писарским почерком, — я благодарен за предложенные условия и искренне восхищён тем, что вы построили. Иваново-Вознесенск пока пойдёт своим путём. Преобразования такого размаха мир видит впервые, и мне, хозяину города ткачей, должно прежде увидеть их плоды. Полгода — малый срок для дела, задуманного на века».
Вежливость была безупречной, твёрдость под ней — каменной. «Полгода» не были торгом: этим словом князь оставлял себе дверь, а мне — возможность сохранить лицо. Сквозь строки проступало и третье, чего он прятал старательнее всего: испуг человека, которому показали будущее и не нашли в нём места для него самого.
Я перечитал письмо и положил на стол.
Впервые земля, которую я уже записал в свои будущие владения, сказала «нет», и открыто действовать я пока что не мог. Иваново суверенно. Армию туда не введёшь: там не Бездушные, там свободный князь, а после Белгорода каждый мой шаг Содружество взвешивает на аптекарских весах.
Горше самого письма была арифметика, стоящая за ним. Перебирая доводы, которыми меня били на ивановском совете, я видел перечень собственных побед. Белая Палата, отучившая князей тягаться со мной на юридическом поле, обернулась пугалом. Каторга Меншикова не только отсудила большую денежную компенсацию, но и припугнула промышленников. После Белгорода правители вспомнили о смертности и заодно разучились говорить со мной лично. Даже из честной ковровской витрины Гарелин слепил «у него все довольны, значит, что-то тут не так». Каждую победу этого года противник обернул оружием против меня самого.
Ошибку я разобрал по шагам, как и любое сражение, в котором довелось принимать участие. Сведений мне хватало ещё с осени: Коршунов расписал и купцов с их оборотами, и промышленников, которые в штыки воспримут объявленную мной реформу, так что список недовольных я представлял чётко. Подвела мерка, которой я этот список мерил. В Коврове и Покрове недовольные тоже водились, однако поворчали и смирились, оттого и ивановских оппонентов будущего союза я заранее списал со счетов.
Разница между княжествами вышла простая. Ковровский помещик стоял сам за себя, а одиночку можно убедить, купить или запугать. Ивановских держит круговая порука: каждый отвечает перед остальными, и потому поодиночке на них воздействовать не получится. Кто дрогнет первым, тот предаст своих, а этого за гарелинским столом боятся сильнее любого князя. Одиночки ворчат. Девятеро, стоящие плечом к плечу, ставят князю условия. Значит, мерить нужно не недовольство потенциальных противников союза со мной, а способность недовольных действовать заодно.
Впрочем, полностью отмахиваться от Иваново-Вознесенска я не собирался. Нужно будет вернуться к повторному разговору, когда реформа на девяти землях докажет делом: фабрика без крепостных не умирает, наёмный ткач пашет не хуже подневольного. Когда моя реформа докажет эффективность, её противникам будет гораздо сложнее на голубом глазу утверждать, что свобода губит производство.
Вечерние сводки герцогу Меровингу подавали к семи часам, и угрюмскую папку четвёртую неделю клали сверху. Хорошие новости Хильдеберт предпочитал к ужину: пищеварение, как и агентура, любит порядок.
Парижский правитель читал её с удовольствием, которого не показывал даже секретарю. В сводках значились очереди у колонок и нормы отпуска топлива в одни руки; Великий князь спешно пытался решить эту нерешаемую проблему, что чрезвычайно грело Меровингу сердце. Отдельной строкой агентура доносила то, что особенно радовало герцога: вертолёт парижской работы, гордость угрюмского двора, уже несколько недель не поднимался в воздух. Машину стоимость в хороший замок теперь стояла в ангаре мёртвым грузом. В этом Хильдеберт находил справедливость почти поэтическую.
Магофон закрытой линии ожил в начале девятого. Берлин.
— Добрый вечер, Альбрехт.
— Оставим вежливости, — в голосе Габсбурга даже через артефакт связи слышались плац и мороз. — Один вопрос, и я хочу короткий ответ. Котово — ваша работа?
— Нет, — Хильдеберт выдержал паузу ровно такой длины, чтобы собеседник понял, он улыбается. — Признаюсь, до этой минуты я полагал, что ваша.
На том конце линии не ответили. Оба молчали об одном: заново перебирали то, что считали делом уже решённым.
— Подобные диверсии не мой почерк, — сказал наконец Габсбург с брезгливостью, которой не скрывал. — Вот если бы то месторождение накрыли залпом гаубиц…
— И не мой. Нефть жгут те, у кого кончилась фантазия. Значит, фатум, Альбрехт, — глубокомысленно отозвался француз. — Промыслы горят и без нашего участия: старое железо да пьяный мастер у скважины. Справки я наведу, привычка обязывает. Сомневаюсь только, что у такого подарка отыщется даритель.
— Подарка… — повторил Габсбург без всякого удовольствия. — Вы уже назвали это подарком.
— А вы назовите иначе, если сумеете, — Хильдеберт подтянул к себе сводку. — Казна Владимира тушит панику вместо того, чтобы строить. Его чугунка дорожает с каждым днём топливного голода. Народ, последние годы кричавший ему славу, мёрзнет в очередях и учится роптать. Год работы всей моей агентуры не дал бы и половины такого успеха.
— Он слаб, как никогда, — отрубил Габсбург. — Самое время прижать: квоты и санкции по всем линиям снабжения. Пока не отдышался.
— И тем самым подарить ему врага, — мягко, тоном учителя, поправил Меровинг. — Сегодня в его очередях клянут его самого. Введите санкции, и назавтра проклинать станут наши Бастионы, а он расправит плечи и встанет во главе обиженных: этот человек воюет лучше всего, когда есть с кем. Внутренний раздор сделает чёрную работу лучше нас с вами, ему надо только не мешать. Наше дело — подкармливать тех, кто разносит новости.
— Подробнее, — потребовал Габсбург.
— Тезисы для печати уйдут через третьи руки, как всегда, — Меровинг перевернул лист сводки. — Слух о том, что князь сам перекрыл топливо под свою железную дорогу, родился без нас и весьма активно ходит по его землям; такому слуху нужно немногое, чтобы ему не давали умереть. Рижский канал жив. Коалиция брянской княгини возьмёт и деньги, и аргументы: после Палаты она злее, чем была.
— А если нехватка солярки толкнёт его на глупость? Полезет за топливом силой к соседям…
— Тогда нам не понадобится даже повод: он подарит нам его сам, — Меровинг позволил себе улыбку уже открыто. — Я сказал ему в Новгороде: отложено не значит закрыто. Терпение, Альбрехт. Зима длинная.
Габсбург помолчал.
— Не люблю такой тип войны, — произнёс он наконец. — Победа, слепленная из чужой беды, отдаёт мародёрством.
— Всякая победа чем-нибудь отдаёт, — Хильдеберт провёл пальцем по краю бокала. — Ваши артиллерийские залпы, к слову, тоже пахнут не фиалками. Доброй ночи, Альбрехт.