Ноябрь выдался щедрым на скверные новости, и подземные цеха Гаврилова Посада я обходил в этот приезд едва ли не с удовольствием: на минус-уровнях никто не жаловался и ничего не просил, здесь исправно трудились. Люди в белых халатах на князя давно не оглядывались, и меня это устраивало. Где на государя пялятся, там работа стоит.
В этот раз обход прервался на втором часу. Максим Арсеньев, водивший меня по цехам в своём качестве технического директора Бастиона, у лифтовой клети отпустил сопровождающего и понизил голос:
— Есть ещё одно дело, Прохор Игнатьевич. Группа Нойманна упёрлась в тупик, и дальше без вас не пойдёт.
— Веди, — я кивнул на клеть.
Дальнее крыло начиналось за постами Веремеева: двое часовых у бронированной двери, рунная печать поверх замка, вход по журналу. Расписывался я в нём наравне со всеми. Правило это ввёл я сам и теперь исправно страдал от собственной предусмотрительности: единственный человек, которому никогда не сбежать от моих порядков, это я. Секретность майор держал исправно: чужеземных гостей Бастиона водили только в отведённое им крыло, а сюда не заглядывал никто без специального допуска.
За дверью открылся зал размером с плац. Ровный белый свет светокамней не оставлял теней, и в этой стерильной белизне посреди зала стояло железо: восемь танков «Каркажу» под брезентом, четыре РСЗО «Анимики» с зачехлёнными пакетами направляющих, вдоль дальней стены штабель контейнеров с дюжиной экзоскелетов «Вендиго». Сотни тонн смерти спали под тряпками, как боевые кони под попонами, и с тем же царственным равнодушием к мнению конюха. Стеллажи вокруг ломились от боеприпасов и запчастей из ремкомплектов, разложенных по полкам и подписанных бумажными ярлыками; на длинных столах лежали детройтские каталоги, обмерные кальки, картотека узлов. Пять с половиной месяцев инженеры грызли эту махину со всех сторон. Сами машины оставались нетронутыми.
Скальд назвал бы это сорочьим гнездом: натаскал блестящего и любуется. Ворон ошибся бы. Большая война с Бездушными придёт, и Хлад под Детройтом показал, какого она будет калибра. Дойдёт однажды до драки с Габсбургом или Меровингом — машины сгодятся и против людей. Детройт нужного количества не продаст даже не из скупости, а из банальной арифметики: один Бастион, производивший такой эксклюзив только для собственных нужд, девять земель вооружить не способен, и наш с ними контракт останется каплей в море.
Оставался неудобный вопрос того, что мы пытаемся повторить их уникальные разработки. Я придерживался мнения, что на подготовку к войне разрешения не спрашивают ни у союзников, ни у кого бы то ни было ещё. Тем более что торговать копиями их техники я не собирался, как и отбивать у Детройта покупателей. Мне нужно было просто защитить своих людей и извести тварей, а не заработать.
Курт Нойманн ждал у крайнего верстака, за его спиной переминались двое инженеров помоложе. Пруссак был выбрит, вежлив и сдержан: за год работы я не услышал от него ни одного лишнего слова.
— Докладывай, Курт.
— По каталогам и ремкомплектам мы прошли всё, что можно пройти, не вскрывая машин, — собеседник выложил на верстак толстую тетрадь, распухшую от закладок. — Ходовая часть, лафеты, механика направляющих, броневые сочленения. Здесь картина полная. Дальше начинается то, ради чего мы просили вас приехать. В сервоузлах «Вендиго» и в боеукладках «Каркажу» стоят заряды самоуничтожения. Детройт бережёт свои секреты даже в подарках.
В моё время дарёному коню в зубы тоже не смотрели — ровно до тех пор, пока один ярл не прислал соседу драккар с двумя дюжинами воинов под палубой. С тех пор я смотрю. И в зубы, и под палубу.
— Лезть вслепую я запретил, — продолжал инженер. — Одно неловкое движение, и вместо образца получим лом и жертвы.
— Правильно запретил.
— Просьбы две, Ваше Высочество, — Нойманн сложил руки за спиной. — Первая: снимите заряды. Вторая… — он помедлил, единственный раз за весь доклад. — Скопируйте. Как вы это делаете, никто из нас не понимает, но мы знаем, на что вы способны. Мы слышали невероятные истории, как вы создавали клинки и винтовки из чистой руды. Если вам под силу повторить сервомотор, нам не понадобится завод.
Инженеры за его плечом глядели на меня с верой, какой не добьёшься от прихожан иного храма. Люди, месяцами наблюдающие чудеса со стороны, начинают считать их бесплатными. Разубеждать словами я не стал: для этого в зале хватало металла.
Стянув перчатку, я положил ладонь на броню ближайшего Каркажу. Холод стали толкнулся в пальцы, и металл раскрылся для меня. Восприятие пошло вглубь слоями: катаная плита с рунными дорожками, сварные швы корпуса, броневые перегородки, торсионы подвески, коленвал в застывшем масле, топливные магистрали, жгуты проводки, снарядные ложементы. Сорок пять тонн развернулись в голове разом, до последней шайбы, до заусенца на резьбе. Анатомический театр, где вскрытие обходится без ножа.
Заряды нашлись сразу: шесть плотных цилиндров в боеукладке, каждый со взведённым ударником. Мимолётное усилие, и трансмутация прошла гладко, заставив ударники срастись с корпусами. Тем же порядком я прошёл остальные танки, РСЗО и контейнеры Вендиго, где вдоль каждой спинной шины пряталось по два заряда. Вся работа заняла меньше времени, чем рассказ о ней; так я когда-то глушил мины на подступах к крепости Волкодава, не сбавляя шага отряда.
— Забирайте, — я снял ладонь с брони. — Сюрпризов больше нет. Разбирайте что хотите.
Кто-то из молодых инженеров выдохнул на весь зал.
— Теперь твоя вторая просьба, Курт. Давай образец.
Из вскрытого контейнера мне подали сервомотор Вендиго, плечевой узел, цилиндр в два кулака размером. Минуту назад я видел его насквозь: обмотки, планетарный ряд шестерён, вал, подшипники. Лучшей карты у меня не будет. Рядом я положил болванку Сумеречной стали.
Металл потёк под моей Оружейной трансмутацией, как воск. Копия вышла из болванки быстрее, чем остыл бы чай: тот же вес, те же шестерни, та же резьба под крепёж. Нойманн принял её обеими руками, вставил в испытательную оправку, подключил кристалл.
Вал не провернулся.
Ни на волос. Снаружи копия была совершенной, внутри — мёртвой скульптурой: шестерни тёрлись там, где им положено катиться, посадки стояли не те и не там, а изоляции в обмотках не было вовсе. Я держал в руках кусок железа, старательно притворяющийся оружием.
Урок был старым и знакомым. В первый год в этом мире я так же скопировал револьвер по чужому образцу и получил бесполезную игрушку: барабан заедал, нарезы врали. Заработала копия лишь после того, как я разобрал и собрал оригинал столько раз, что пальцы запомнили каждую пружину, а металл стал продолжением мысли.
Копию я поставил рядом с образцом. Закон Оружейной трансмутации остался при мне: пределы собственной силы — не та тема, которой учат даже своих, и чем меньше людей знает, где они лежат, тем дольше их считают бесконечными. А сам принцип прост: нельзя создать то, чего не понимаешь. Я видел в этом узле каждую шестерню, но не знал, зачем она там и почему именно такая. Карта не заменяет понимания. Талант — не печатный станок, а рука мастера, и рука в подобных тонких материях не способна действовать в отрыве от головы.
Для наглядности я тут же скопировал броневую плиту и трак гусеницы. Обе копии Нойманн измерил и принял без единой придирки: простое тело я понимал насквозь, оттого оно и далось с одного касания. Напоследок я тронул ящик с антимагическими снарядами и получил в ответ глухоту.
— Аркалиевые будете делать руками, как и детройтцы.
— Значит, не выйдет, — ровно сказал Нойманн. Разочарование он не выдал ничем, кроме этой искусственной ровности голоса.
— Выйдет, только не так, как вы тут надеялись, и не завтра, — я обвёл взглядом ряды укрытых машин. — Эту технику я разберу до последнего винта и соберу обратно: оружие, которого не знаешь на ощупь, в бой не берут. Учителями будете вы. По механике меня поведёшь ты, Курт. Фишеру передашь гибридную установку: она родня его тепловозу, пусть сперва сам поймёт её до конца, иначе ему нечего будет мне объяснять. Ракетное топливо и начинку пусть варит Зарецкий со своей лабораторией: алхимию — алхимикам. Вахлову — сборка боеприпасов и полигон.
Настоящий смысл учёбы я оставил при себе: получить полное понимание каждого узла. Лишь после этого мой Талант сможет повторить чужое железо. Для инженеров пусть это будет причудой дотошного государя. Великий князь записывается в подмастерья к обычным механикам и инженерам. Скальду такого знать не полагалось: пищи для ехидных шуточек ворону хватило бы на год. Хотя никакого унижения для воина здесь не было: новый клинок пробуют на чучелах, новый лук пристреливают, новое оружие всегда изучают, прежде чем им бить.
— Порядок работ такой, — продолжил я вслух. — Первыми — снаряды к РСЗО. Следом сама пусковая. Потом экзоскелеты, танки — последним. Первый показ — на полигоне: копии против оригиналов, снаряд и направляющая. Дальше по результату.
— Принято, Ваше Высочество, — Нойманн уже писал в своей тетради.
Лестница шла от простого к сложному. Ракеты — единственное, что можно будет тратить, не объясняясь: реактивный снаряд сгорает при попадании цели, клейма на осколках не читают. Всему остальному дорога в арсенал, про запас и лежать до срока.
Лишний экзоскелет на моём бойце или неучтённый танк, использованный в деле, объявили бы всему свету, что я копирую детройтское железо без спроса, и скандал погубил бы разом и контракт, и отношения с единственным союзником за океаном. Запас куётся молча и всплывёт, когда грянет война, на которой будет не до обид. Когда великая нужда припрёт наплевать на возможные последствия рассекречивания этого добра.
Пусковая установка пойдёт первой, потому что она по железу немногим хитрее телеги, только прицельный артефакт к ней — отдельное ремесло, и осваивать его моим мастерам придётся самим. Дальше Вендиго с его десятками сервоузлов, в которых сидит половина детройтской школы: освоив их, я пойму и танк. Насчёт Каркажу я себе не врал: тысячи деталей, двигатель, гидравлика — это месяцы. Тем более что гонять его по полигону сейчас не на чем: солярку в княжестве считают по литрам. Хорошо хоть «Вендиго» ест кристаллы Эссенции, а не бензин.
Уходя, я задержался у поста и добавил Веремееву работы: караулы вокруг крыла удвоить, списки допуска вести майору лично, отчёт о любом постороннем любопытстве к этому крылу класть на стол Коршунову в тот же день. После Детройта в сторону княжества внимательно смотрела разведка и Габсбурга, и Меровинга, и чем позже они узнают, что растёт в этом подвале, тем дольше проживут их иллюзии на счёт собственной силы.
— К моему возвращению расчисти место у верстака, Курт, — велел я уже от дверей. — Ученик из меня строптивый, зато прилежный.
Артём Стремянников приехал в моё поместье в Угрюме к вечернему докладу и разложил бумаги с банкирской аккуратностью: ровно, угол к углу. Много лет в московском банке он прожил среди цифр, не терпящих суеты, и в Аудиторском приказе эта привычка стоила дороже слепого рвения. Очки, дорогой костюм, зализанные назад тёмные волосы: раздобревший банкир как есть. Девять земель он держал в голове до последней копейки.
Крылов приехал вместе с ним и молча устроился у окна: высокий, сухой, с проседью в тёмных волосах и аккуратными усами, Григорий Мартынович располагался в комнате так, что о нём забывали до его часа.
— С чего начнём, Артём Николаевич?
— С людей, Ваше Высочество, — он снял очки и устало потёр переносицу. — Точнее, с того, что их нет.
Дальше пошёл доклад, который я предпочёл бы не слышать. Аудит девяти территорий Артём пока тянул, хотя его ревизорам давно было впору разорваться. Крылов держал правопорядок от Мурома до Коврова, и следователи Григория Мартыновича неделями ночевали в машинах. С межеванием выходило хуже всего: комиссий требовалось втрое больше, чем есть, и это по нижней границе. Масштабирование реформы пожирало людей быстрее, чем их успевали готовить.
Подписанный в начале сентября указ переводил крестьян всех девяти земель с барщины и оброка на аренду. До деревни указ доезжал только руками межевой комиссии: она отмеряла барские наделы, оценивала землю и подписывала договоры, и там, где комиссия не побывала, вся реформа существовала лишь в газетах.
— Значит, нужно найти людей, — обронил я и сам услышал, как пусто прозвучали слова.
— Негде, Ваше Высочество, — Артём даже не стал смягчать. — Вербовщики сидят во всех девяти столицах, и люди идут: казённое жалованье нынче манит. Только из десятка пришедших годятся трое, из троих один не врёт о себе, и этого одного ещё месяцами надо учить и просвечивать вдоль и поперёк. Готовых я выгреб подчистую, они работают на пределе
Н-да… Грамотность, честность и неподкупность по отдельности встречаются в природе довольно часто. Все три разом — примерно как трёхглавый пёс: слышали про Цербера все, не видел никто.
Тысячу лет назад главный враг сидел напротив: за столом переговоров, за крепостной стеной, за строем щитов. Врага можно было переиграть, сломать, зарубить. Теперь врагом оказалась банальная арифметика человеческой производительности. Реформа, которой полагалось освободить крестьян моих княжеств, рисковала захлебнуться не в сопротивлении дворян, а в собственной нехватке рук.
Варианты мы перебрали за четверть часа. Переманивать землемеров и писарей из соседних княжеств — полгода на переезд, проверку, тренировку и присягу, и с каждым приедут чужие привычки, а у доброй половины отыщутся иные хозяева. Просить приказчиков у купеческих гильдий — считают они быстро, только служат прибыли, а лишний метр, отрезанный в нужную боярину сторону, это тоже прибыль. Ждать выпусков академий — два года, которых у реформы нет. Стоящих вариантов осталось два.
— Офицеры, — сказал я, вспомнив недавний доклад. — Ландграф Ковалёв докладывал не так давно, что бойцам не хватает дела. Сотни грамотных людей, приученных к дисциплине и карте. Офицер умеет снять местность, измерить дистанцию до врага и составить рапорт, который не стыдно подшить; межевание из того же теста. И главное — над ним висят данная присяга и трибунал, а не честное слово. К каждой комиссии добавьте и пятёрку дружинных бойцов: охрана, посыльные, чёрная работа по лагерю.
— Помещики взвоют: военные меряют их землю, — Артём побарабанил пальцами по папке. — Завтра в газетах напишут, что мы запугивает дворян.
— Пусть воют. Вой их я переживу.
Пятёрки я вписал не столько ради охраны, сколько ради самих этих людей. Ковалёв тогда назвал и цену безделья: тысячи обученных вооружённых мужчин без задачи опасны сами по себе, а настоящего дела для дружин мы пока не нашли. Пусть стерегут землемеров и таскают вешки. Занятый боец обходится казне дешевле скучающего.
— Тогда второе, — Артём вернул очки на нос и подвинул мне лист с расчётом. — Сейчас мы учти штучно: берём одного кристально честного из десятка и возимся с ним, как с княжеским наследником. Предлагаю ставить обучение на поток и брать всех годных, тех самых троих из десятка, не дожидаясь, пока каждый докажет святость. Народ для этого есть: выпускники уездных училищ, канцелярские писари, толковые конторщики. Шесть недель обучения — устав, обмер, счётное дело. Готовить будем не конкретно межевиков, а сотрудников моего Приказа: комиссии станут полевой проверкой, и кто пройдёт деревни чисто, тот дорастёт до ревизора. Реформа кончится, а люди останутся. От жулья же спасёмся не первоначальным строгим отбором, а порядком: работа парами, состав пар тасуем без предупреждения, поверх — выборочная перепроверка, как в пилоте.
— Честных на девять земель всё равно никто не наберёт, — согласился я. — Кто продастся, того выловит перепроверка, остальным займётся Григорий Мартынович. Считай обе линии принятыми, списки жду как можно скорее.
Артём сделал пометку и покосился на окно. Лёгкая часть доклада кончилась.
— Теперь ваша очередь, Григорий Мартынович.
Крылов поднялся, раскрыл свою папку и поверх артёмовских листов положил карту, утыканную флажками.
— Сводка по деревням, Прохор Игнатьевич.
Доклады с мест ложились один к одному и складывались в систему. В суды помещики больше не шли и жалоб не писали: после чагинских исков охотников тягаться с казной в открытую не осталось. Действовали тише и грязнее. В одной деревне старосте намекнули, что зима длинная, дрова кончатся, а лес-то барский. В другой мужикам, подавшим на аренду, наутро потравили посев. В третьей не грозил никто: просто пополз слух, что кто первым подпишет, того первым и припомнят, когда чиновник уедет, а барин останется.
— Флажков на карте четыре десятка, — Крылов повёл пальцем по Ярославлю, Костроме, Владимиру. — Комиссии приезжают по графику, а подписей нет. Мужики молчат и в глаза не смотрят.
— Что раскопали ваши люди?
— Механику, — Григорий Мартынович перевернул лист. — Через старост передают «послания»: кто подпишет, того с семьёй выселят. Кое-где подключили приходских батюшек, и с амвона звучит, что грех против барина есть грех против Бога. А где решили не мелочиться, там первому подписавшему пустили красного петуха. Ограничились предупреждением, и в ту ночь сгорел сарай, а не изба с женой и детьми. Поджигателя мы взяли, он уже даёт показания на пославшего.
Я смотрел на флажки и видел за ними то, чего не было в сводке. Одиночными арестами эту проблему не решить: помещика можно посадить, но помещиков — сотни. Пятёрки солдат при комиссиях прикроют землемеров, только помещик не дурак воевать с охраной: он бьёт по мужику, который после отъезда комиссии остаётся с барином один на один. Страх, который дворяне вколачивали в этих людей веками, работал уже сам, без приказа и без поджогов, он был встроен глубже любого указа. Бумага говорила мужику «теперь будешь жить лучше». Вся прожитая жизнь отвечала: не верь и не высовывайся. Против опыта длинною в целую жизнь моя бумага пока не тянула. И ведь это мы ещё до освобождения крепостных не дошли…
Об эту трещину я уже спотыкался мыслью в Детройте, когда узнал, что в моё отсутствие началось брожение умов и недоумки типа Шубина повылезали из нор. Всё, что я выстроил, держится на моём личном авторитете, а не на привычке людей к закону. Такая привычка растёт годами, как лес, и подгонять её криком и ударами бесполезно. Быстрый рычаг у меня был ровно один: сделать так, чтобы крестьянина, подписавшего аренду, было кому защитить не через месяц, когда до уезда доедет следователь, а на следующее же утро.
— Итак, Григорий Мартынович, — я подошёл к карте с флажками. — Первое: поджигателей и авторов подобных «посланий» — под суд. Дела проконтролируйте лично. Каждый арест и каждый приговор снимают люди Суворина, чтобы деревня видела не слух о далёкой каре боярина, а саму кару со всеми подробностями, с лицом и фамилией. Второе, Артём Николаевич: выездные судьи едут впереди комиссий. Сначала человек в мантии объясняет мужикам их права и отвечает на вопросы, потом землемер берётся за мерную ленту. Третье: Градскому — заказ на пьесу ровно про это, — больше для себя, чем для них проговаривал я. — На сцене барин стращает мужика, мужик всё-таки подписывает договор аренды, а приехавший судья ставит барина на место по закону. Финал простой: подписавший остаётся с наделом, стращавший — с носом. Театральные труппы его и так колесят по деревням, пусть везут туда эту историю. Четвёртое: в деревни, где аренду подписали, ставим первые магофоны и даём номера дежурного в ближайшем Сыскном приказе. Пусть каждый барин знает: жалоба долетает до следствия раньше, чем остынет зола. Григорий Мартынович, проработайте на местах, чтобы к таким звонкам отнеслись максимально серьёзно.
— Сделаю, — сухо отозвался Крылов.
— Магофоны дороги, Ваше Высочество, — банкир в Артёме пересилил аудитора. — Казначейство спросит.
— Я передам Белозёрову, что магофон дешевле провальной реформы.
Он записал и это, спорить не стал. Быстрой отдачи я не ждал: пьесам и судьям предстояло месяцами, если не годами, догонять то, что делалось розгами столетиями. Направление было верным, остальное решалось упорством.
— Сводку по деревням — раз в неделю, на мой стол, — подвёл я черту. — Посмотрим, чей урок деревня выучит быстрее: барский или мой.
Утро выдалось звонким от мороза, и князь Семён Давыдович Абамелек-Лазарев был доволен. Снег лежал по пояс, сосны стояли в плотной наледи, лыжня к стрелковой позиции была накатана с вечера. По правую руку, в тридцати километрах отсюда, дымил Чёрмозский округ, где рубили его уголь. По левую, за Камой, Краснокамское и Полазненское месторождения качали его нефть, и его же завод перегонял её в топливо. Восемь с половиной тысяч квадратных километров тайги, пашен и заводов подчинялись здесь одному человеку, и весь уральский промышленный пояс ездил, плавил и грелся на пермском горючем. Бастионы, Палаты и чужие смуты лежали отсюда безнадёжно далеко: любой чужой приказ доезжал до Урала остывшим. Расстояние служило Перми крепостной стеной, а зима — рвом. В этом устройстве мира князь не находил ни единого изъяна.
Гостя он принимал на охоте, и это было решение, а не совпадение. Великий князь Платонов напросился на разговор сам; загон на секача был назначен ещё на прошлой неделе; менять свои планы ради чужих желаний Семён Давыдович отвык лет тридцать назад. Хочет говорить о делах, пусть говорит под соснами, на морозе, наравне с егерями.
Облава катилась издалека широкой дугой. Псы работали грамотно, голоса их то сливались, то рассыпались по лесу, загонщики покрикивали в положенных местах.
Делом занимались свои егеря, приписанные к охотному двору, выросшие при деле, как их отцы при домнах и скважинах. Людей Семён Давыдович содержал в порядке. Девять с лишним тысяч душ, принадлежащих ему лично, были расписаны у него по заводам и промыслам узлами одной машины, и машину эту он обслуживал честно: сытный харч, фельдшер в каждом посёлке, школа при конторе. Грамотный машинист обходится дешевле сломанного станка, а надорванный работник — расточительство, за которое он снимал управляющих. Его называли добрым хозяином и почти не врали. Спроси кто-нибудь его людей, хотят ли они воли, он бы даже не разгневался, он попросту не понял бы вопроса: гайку не спрашивают, хочет ли она слезть с резьбы.
Оттого озвученную публично угрюмскую затею с освобождением крепостных он числил не ересью, а порчей имущества. Покойный белгородец Юсупов поднял против неё сословное знамя, вылез на трибуны спасать всё дворянство разом, собрал на себя все молнии и кончил с клинком в горле на глазах у всего Содружества. Семён Давыдович знамён не поднимал и сословий не спасал: его беспокоил в первую очередь его род и его вотчина — Пермь. Юсупов защищал право владеть людьми, пермский князь права не видел вовсе — видел машину, которую предлагают раскрутить на ходу, доломав окончательно, и спорить об этом полагал занятием для сумасшедших. Себе он положил одно: угрюмским порядкам за Камой не бывать.
Абамелек-Лазарев стоял на позиции с винтовкой на сгибе руки: воронёный ствол, ложе карельской берёзы, пристреляна на сто шагов. Седьмой десяток князь разменял давно, а на облаву по-прежнему выходил сам: до номера дошёл на лыжах своим ходом, винтовку держал твёрдо, и в короткой ухоженной седой бороде намерзал иней.
Платонов расположился в трёх шагах, спиной к лесу. Оттуда и гнали зверя. Предложенную винтовку гость отвёл ладонью и стоял в распахнутом пальто, без шапки, со спокойствием человека, находящегося посреди собственного кабинета. Спокойствие это раздражало князя сильнее любых слов: человеку на чужой земле полагается хотя бы оглядываться.
— Далеко же вы забрались от своих рельсов, Прохор Игнатьевич, — первый ход хозяин сделал с самой участливой миной. — И, говорят, прибыли на колёсах: ваш знаменитый вертолёт нынче отдыхает. Керосин, слышно, стал редкою вещицей.
Участия в этих словах было на копейку, осведомлённости — на рубль: пусть гость знает, что Пермь осведомлён о ситуации на чужих землях не хуже его собственного казначея. Заодно и посмотрим, как он это проглотит.
— Стал, — легко согласился Платонов. — Ничего, вернётся: я терпеливый. А долгая дорога не прошла даром: ваше хозяйство успел рассмотреть в подробностях. Богато живёте, Семён Давыдович.
Комплимент был вежлив и повёрнут остриём к хозяину. Двусмысленности гость ронял умело, но без удовольствия, как человек, надевший чужой сюртук по случаю; тем внимательнее стоило его слушать. Про себя князь отметил главное: приехали сюда не только за соляркой, приехали изучать его территорию.
— На богатство моё многие смотрят издалека, — Абамелек-Лазарев широким жестом обвёл горизонт. — Вблизи у нас скучно: снег да тяжёлая работа. Так что же привело — праздный интерес или дело?
— Интересов у меня и дома хватает, — улыбки в ответ князь не дождался. — Дело.
Перечислял гость коротко, по-военному: требуется солярка в больших количествах, а также бензин, договор на год вперёд, пермские объёмы взамен выпавших письмянских. Слушал Семён Давыдович со вкусом, не перебивая: положение собеседника в качестве просителя нравилось ему куда больше самого собеседника.
Цену Абамелек-Лазарев назвал сразу, не дожидаясь торга, и назвал с лёгким сердцем: против летней она была задрана в несколько раз, и скрывать это он не считал нужным.
— Котово горит, Прохор Игнатьевич, — пояснил князь почти ласково. — Новая Письмянка стоит. Когда продавец на рынке остаётся практически один, цену устанавливает он. И заметьте, не я вас граблю: рынок грабит вас моими руками.
— О цене будем говорить во вторую очередь, — Платонов даже не поморщился. — Прежде ответьте, готовы ли вы покрыть наши объёмы?
Князь ждал либо торга, либо злости. Не дождался ни того ни другого, и это было по-своему неприятно: человек, которому задранная цена безразлична, приехал не торговаться.
— Увы, — Семён Давыдович развёл руками, держа винтовку на сгибе локтя. — Свободных объёмов — ни цистерны. Всё расписано уральским заводам до весны.
Это была ложь. Оба это знали, и каждый знал, что второй знает. Уличать хозяина гость не стал: вежливая ложь — тоже ответ, и вполне исчерпывающий.
Про себя причину отказа князь формулировал, думая в первую очередь не о коммерции. Сорок лет он собирал эти земли в безотказно работающий механизм и собрал так, что почти не кланялся ни Баку, ни Бастионам, ни всей конфедерации Содружества. И вот над всем выстроенным появилась новая ступень: вчерашний пограничный воевода объявил себя Великим князем, и 717 земель сделали вид, что так и надо. В громких словах о новом титуле Семён Давыдович расслышал одно: кто-то встал выше него. Прощать такое он не умел и учиться не собирался.
Вторая причина была проще и мерилась деньгами. Компания «Транзит-Содружество» годами оставалось крупнейшим покупателем пермского дизеля, а этот человек разнёс детище графа Меншикова в щепы за квартал, и дыру в сбыте пермская казна чувствовала бы до сих пор, если бы не удачно подвернувшийся топливный кризис. За обе обиды гость ещё не ответил, и продавать такому человеку горючее по сходной цене князь не собирался.
Поверх обид лежал ещё и расчёт, холодный, как утренний наст. Каждый месяц топливного голода перекраивал карту сбыта в пользу Перми, и чем дольше гость будет побираться по чужим дворам, тем сговорчивее приедет в следующий раз. К началу нового года цену можно назначать уже не в рублях, а в конкретных условиях. Ждать Семён Давыдович умел лучше всего остального.
Облава надвинулась. Голоса псов сорвались в злобный, рвущий лай, близко захрустел валежник.
— Ваша Светлость, идёт! — крикнул старший егерь с края просеки.
Кусты на краю просеки лопнули. Секач вышел махом, тёмный, литой, на добрых полтораста кило, и пошёл наискось через просеку, выбрасывая из-под копыт снежную пыль. Абамелек-Лазарев вскинул винтовку слитным, за сорок лет заученным движением, повёл стволом, выбирая упреждение…
Выстрелить он не успел.
Воздух перед гостем взорвался коротким хлопком. Над снегом мелькнула блестящая линия, и скрылась в звере.
Секач ткнулся рылом в снег на полном скаку, перекатился через голову и пропахал борозду до середины просеки, и наступила тишина, в которой медленно оседала поднятая зверем снежная пыль. Когда туша замерла, из левой глазницы у неё торчала длинный металлический прут, навроде вязальной спицы. Хозяин Прикамья медленно опустил ствол.
Ни жеста, ни слова, ни вспышки силы. Собственный дар у князя имелся, и как работает боевая магия, он знал не понаслышке: силу перед ударом собирают, разгоняют, ей дают выход. Здесь не было и всплеска. Гость даже не повернул головы на вепря. Платонов всё это время держал князя взглядом, не спуская с него глаз ни на миг.
Старший егерь смотрел то на прут, то на гостя, и на лице его шла тяжёлая работа мысли: рождалась лучшая охотничья байка его жизни, рассказать которую не выйдет никому — не поверят.
Сзади скрипнул снег: двое телохранителей шагнули ближе, ладони легли на магические жезлы.
— Отставить, — бросил князь через плечо, не повышая голоса. — Прохор Игнатьевич не станет делать глупостей.
Вслух вышло почти светски. Внутри у Семёна Давыдовича кипело: в его лесу, на его охоте, Платонов взял его зверя походя, между двумя фразами о солярке. Так с ним не обходился ещё никто.
Одно воспоминание всё же царапнуло, старое, из самого начала пути. Молодым наследником он стоял в бакинском дворце, где хан, не торгуясь, а назначая, продавал ему перегонные установки втридорога, и Абамелек-Лазарев подписывал, потому что сила была не на его стороне. В тот день он поклялся никогда больше не быть вторым и с тех пор исправно покупал силу, как уголь: маги по контракту, охрана, нужные судьи, чужие долги. Сила, стоявшая сейчас в трёх шагах от него, в прейскурантах не значилась. Чувство было то же самое, как тогда в Баку, и Семён Давыдович затолкал его туда же, как и в прошлом, а сверху придавил привычным словом: глупые фокусы.
Хозяином Семён Давыдович остался даже сейчас.
— Чисто взяли зверя, Прохор Игнатьевич, — похвалу он выговорил без запинки, только скулы отвердели на миг. — Егеря будут рассказывать об этой охоте до весны. Трофей по праву ваш: велю подать кабанью голову к ужину.
— Не трудитесь, Семён Давыдович, зверь ваш, — от трофея Платонов отмахнулся так же легко, как от карабина. — И простите за самоуправство, рука сама отреагировала. Она смолоду бьёт первой всё, что летит в мою сторону.
Извинение было издевательски вежливым, и второй слой князь прочёл без словаря: в сторону этого гостя лучше не лететь ничему — ни зверю, ни пуле, ни пермскому отказу.
— Полезная привычка… на охоте, — уронил князь. — В моих лесах зверь смирный: не дразните его, и он вас не тронет.
— Не привычка, Семён Давыдович. Опыт, и он однообразен, — Платонов говорил ровно, не громче, чем о ценах. — Кто искал со мной вражды, тот её находил. Все, кто искал. Кончалось это для них прескверно, а мне всякий раз было жаль потраченного времени. Отношения если не дружеские, то хотя бы партнёрские обходятся дешевле обеим сторонам.
— Убедительно излагаете, — винтовку князь перебросил на локоть стволом в сторону, соблюдая приличия, которых уже не чувствовал. — Только не путайте пермское радушие с пермской сговорчивостью, Прохор Игнатьевич. В своей земле я сам решаю, кому продавать свою нефть.
— Безусловно, — Платонов кивнул без тени спора. — Пока эта нефть ваша, решать вам.
Ударения он не сделал ни на одном слове, и оттого «пока» прозвучало отчётливее любого крика. Секунду они смотрели друг на друга поверх мёртвого вепря.
Прощание вышло коротким: Платонов поблагодарил за охоту, хозяин пожелал лёгкой дороги. Псы, единственные до конца честные участники переговоров, проводили колонну гостя лаем: они одни сказали всё, что думали. Договорённостей так и не достигли.
Семён Давыдович постоял над тушей. Егеря ждали команды свежевать, псари сдерживали собак. Прут из глазницы он вытащил сам, повертел в пальцах и бросил в снег, а трофей велел отдать псам.
Вкус к сегодняшней охоте у него пропал. К двум старым счетам, повешенным на гостя, прибавился третий.