Дела я отменил на всю первую неделю января.

В Приказы ушло моё короткое распоряжение: если не горит и никого не убивают, ждать до седьмого числа. Савва Михайлович забрал у меня папки в первый же вечер, без спора и без напоминаний, и унёс их так далеко, что я не нашёл бы и при всём желании. Искать их, что характерно, я не стал.

Дальше началось то, чего я не позволял себе всю эту зиму. Спал я, пока не высыпался, и будил меня чужой смех за стеной, а не вестовой под дверью. Ел сидя, за столом, а не над бумагами и не в машине. Ни разу не выехал никуда по срочному делу.

Праздновать я хотел со своими. Гвардейцы, что стоят в Угрюме, весь год ходили за мной куда придётся, а живут они семьями, и я позвал эти семьи все разом, с жёнами, с детьми, с тёщами, впрочем, последней возможностью почему-то никто не воспользовался. В общем, со всеми, кто захочет присоединиться. Мажордом выслушал, посчитал что-то в уме и спросил только, сколько застилать гостевых кроватей.

Поместье загудело с первого утра.

По лестницам топотали так, что подрагивали стёкла. Где-то роняли, где-то ревели, через минуту мирились и неслись дальше. В коридоре второго этажа устроили гонки на подносах из кухни, и подносы к вечеру пришлось прятать. Не помогло. Тишины в доме не стало вовсе, и я по ней не скучал.

Захар поначалу ходил по этажам с потерянным лицом человека, у которого отбирают хозяйство, считал разбитое и вслух прикидывал, во что мне это встанет. Позже я застал его в кладовой, где он выдавал двум пацанам мороженую бруснику горстями и объяснял, что за это они больше не лазают на конюшню. Меня он заметил и отсыпать не перестал, косясь нервным глазом. Дети победили его за два дня.

Мишкин первый Новый год прошёл мимо него целиком. Сын спал, ел, требовал своё басовитым криком и на весь этот грохот внимания не обращал вовсе. На улицу его вывозили в коляске, укутанного до бровей. Снеговика, увы, во дворе лепили без него.

Лепил я. Ком катали вчетвером, потом вшестером, потом за него взялась вся малышня разом, ком повело в сторону и развалило, и катать пришлось заново. Егор с Петром Вдовиным, мои ученики, вертелись тут же и распоряжались младшими важно, впервые в жизни получив кого-то в подчинение. Егор требовал, чтобы нижний ком был выше пояса, иначе несолидно. Пётр таскал снег ведром и спорил, что так быстрее.

К середине дня я был в снегу целиком, имея его за воротом, в рукавах и сапогах. Голову снеговику надевали с моих плеч. Я подсаживал одного за другим, и последний, самый мелкий, дотянулся и нахлобучил её сам, чем гордился потом до самого вечера.

Уголь на глаза принесли с кухни, нос выпросили у поварихи. Морковка оказалась гнутая, снеговик вышел с носом набок и разбойничьей рожей, и я счёл, что так даже лучше.

Ярослава стояла в стороне, у крыльца, с коляской, и смотрела на всё это, не вмешиваясь. Улыбалась. Когда я поймал её взгляд и развёл руками, она только качнула головой. Ради одной этой усмешки стоило испортить пальто.

Соратники мои, надо сказать, смотрели по-разному. Федот Бабурин стоял столбом и не мог решить, положено ли ему поучаствовать в веселье. Сигурд ржал в голос, не стесняясь никого, а потом полез лепить сам и оказался в снегу быстрее меня. Василиса вышла на шум, отдала детям орехи в карамели, которые несла кому-то другому, и пошла спасать Сигурда.

Гвардейцы, впрочем, дали мне отыграться иным способом.

Двор за конюшнями утоптали под древнюю забаву — борьбу на поясах. Правила в ней простые: берёшь противника за кушак на спине обеими руками, и до конца схватки рук уже не разжимаешь. Ногами не бьют и подножек не ставят, так что решают мышцы спины, ног и чутьё на тот единственный миг, когда чужой вес пошёл в сторону. Кто первым бросил другого на лопатки, тот и победил.

Соревновались всерьёз, без поддавков, потому что подобного я не терплю ни в чём. Гаврила, Евсей, Михаил и Ярослав вышли на меня по очереди. Евсея я уложил дважды, первую схватку с Гаврилой взял в три приёма, а вторую он отдавать не собирался и уронил меня в сугроб под общий хохот. Третью я не стал брать вовсе, позволив бойцам бороться между собой.

Потом стреляли. Борис выставил на жердину пустые бутылки, гвардейцы стреляли на щелбаны, я — наравне со всеми. Егор с Петром стояли рядом и считали попадания вслух, сбиваясь и споря. После промаха долг за мной признали, но получать его никто не пошёл: Федот объявил, что рука не поднимется, а остальные усердно смотрели в сторону. Пришлось откупаться медовухой. На такой размен согласились сразу, а Борис поинтересовался, не хочу ли я промазать ещё разок.

Гости начали съезжаться следом.

Первым пришёл Игнатий Платонов, ездивший по делам во Владимир. Вошёл в дом, оглядел бегающих по холлу детей, поднял брови и заметил, что в его молодости в стенах нашего родового поместья было тише и скучнее. За столом он полвечера спорил с Карповым о том, где ставить новое здание Академии — в Ярославе или Гавриловом Посаде, и спорил бы дольше, если бы Леонид Борисович не сдался первым, признав, что в стройке отец всё равно разбирается лучше.

Черкасский приехал с Полиной, и её у нас забрали в первые же полчаса: сначала женщины, потом дети, потому что она умела сделать так, что разбитая коленка переставала болеть сразу. Тимур, уставший от костромских непробиваемых бояр, весь вечер держался у стены с бокалом вина и оттаял только к ночи, когда его втянули в спор о лошадях.

Степан Безбородко привёз Екатерину Терехову и три бочки муромского пива. Одну выпили в тот же вечер. Максим Арсеньев явился с Анной Соболевой под руку и с таким лицом, будто нёс за пазухой готовый чертёж. О свадьбе они обмолвились буднично, в две фразы, кольца показали, только когда попросили, и первые полминуты за столом никто не понимал, о чём речь. Потом дошло, и Максима качали на руках.

Ужинали мы в большой зале, за одним длинным столом, и встали из-за него лишь за полночь.

Спорили обо всём. Полина доказывала, что в Академию надо брать с двенадцати лет, а не с четырнадцати, и Анна Соболева её неожиданно поддержала. Арсеньев рисовал вилкой на скатерти какую-то схему и обещал, что к весне эта штука поедет. Отец Макарий, здоровенный, как медведь, сидел в середине стола, ел за троих и рассказывал про свой опыт службы в Стрельцах так, что молодые гвардейцы забывали жевать, и по его рассказу выходило, что тогда они бились практически голыми руками с тварями уровня Жнеца.

К ночи начали петь, нестройно и громко, а Макарий и вовсе выводил басом, заглушая всех.

Шутить надо мной за эту неделю рискнули трое.

Сигурд, когда я вылезал из сугроба после броска Гаврилы, объявил на весь двор, что великий князь Угрюмский только что провёл блестящий манёвр с отходом на заранее подготовленные позиции. Смеялись все, и я громче прочих.

Анфиса за столом обронила, глядя мимо, что у некоторых людей мысли в праздник наконец стали спокойными и это большое облегчение для окружающих, Гаврила рядом сделал страшные глаза и этим её нисколько не остановил.

Отец Макарий, разливая свою настойку по третьему разу, заметил, что за неделю без бумаг я перестал напоминать человека, который вот-вот кого-нибудь повесит. Я с ухмылкой пообещал начать с него. Он ответил, что я не дотянусь.

Ещё вечером няньки забрали Мишку спать, и мы с Ярославой покинули застолье, оставшись вдвоём.

Княжеский особняк ещё гудел где-то внизу, в дальнем крыле пели, но до нас доносилось глухо, через два коридора. В комнате горели свечи и печь, окно наполовину затянуло изнутри узором, и в него ничего не было видно, кроме темноты и снега на карнизе.

Она сидела в кресле, поджав ноги, с распущенными волосами, и держала обеими руками кружку с чаем. Я сел напротив. Долго молчали.

— Тебе идёт, — она смотрела на меня поверх неё.

— Что именно? — я вытянул ноги ближе к печи.

— Когда ты никуда не торопишься.

Я и не спорил.

Она отставила кружку, перебралась ко мне на колени и вытряхнула из волос мелкую щепку, которую я честно не чувствовал. Руки у неё были горячие. Я поймал её за запястье и никуда не отпустил, и она не стала вырываться, только устроилась удобнее и положила голову мне на плечо.

Так мы просидели, наверное, полночи. Она рассказывала, что Мишка научился выгибаться чуть ли не в мостик, пытаясь выбраться из люльки, что дети гвардейцев зовут её просто по имени, потому что не выговаривают титул, и что свой первый Новый год сын по факту проспал. Радовалась она этому и добавила, что второго такого он ей не подарит. Я рассказывал, как меня уронил Гаврила. Она смеялась мне в шею, тихо, чтобы не разбудить никого этажом ниже.

Потом свечи прогорели до половины, и мы перестали разговаривать вовсе, перебравшись на кровать.

Вот это я из той недели и запомнил лучше всего: не столы, не борьбу и не снеговика с кривым носом, а тёплые руки любимой жены в моих волосах и ощущения покоя.

* * *

Хазри, местный северный ветер, завывал третьи сутки. Налетал он резко, выдувая тепло из-под пальто быстрее, чем человек успевал согреться ходьбой, отчего набережная стояла пустая: голые платаны у парапета, серая мутная вода за ним, двое торговцев у самой воды с ящиком ещё живой рыбы — на полкилометра больше никого.

Ландграф Тимур Черкасский шагал медленно. Спешащий человек в чужом городе заметен, а ему требовалось ровно обратное.

У дальних причалов работал порт. Два наливных судна стояли под погрузкой, чёрные и глубоко осевшие, третье уже отваливало, и буксир разворачивал его носом на юг. Нефтью тянуло и здесь, у воды, и в переулках за набережной; запах держался в городе постоянно, въелся в мешковину торговых рядов, в сукно пальто, в доски прилавков, и местные его давно не замечали. Черкасский притерпелся не сразу, но в какой-то момент почти перестал замечать характерный запах. Правда думал о том, что в такой обстановке его пиромантия особенно опасна. Одна искра в неподходящем месте, и полыхнёт так, что мало никому не покажется.

В Баку он прибыл порталом, путешествуя кружным путём через Варшаву, чтобы не прыгать напрямую из Гаврилова Посада, потратив на дорогу лишние часы. Зато портальная площадка Бастиона стояла в пятнадцати минутах ходьбы от его гостиницы, так что вышло даже удобно.

Ландграфа Костромы в Баку не приезжал вовсе. В гостиничной книге значился Артур Ренатович Ахвердов, представитель казанского торгового дома, приехавший за химическим сырьём; бумаги были настоящие, дом существовал, агент купцов тоже был жив и лежал в Казани с воспалением лёгких, не подозревая, как удачно распорядились его именем агенты Коршунова, ладившие бумаги. Легенды хватало на дорогу и возможное внимание полиции. На человека, к которому Черкасский прибыл на встречу, она не распространялась.

Чайхана помещалась на втором этаже над торговыми рядами, и лестница к ней шла снаружи, вдоль глухой стены. В общем зале пахло дымом и кардамоном, у окон играли в нарды, стучали костяшками и переругивались беззлобно. Хозяин провёл гостя за занавесь, в комнату с двумя окнами на порт, поставил на стол пузатый чайник и два грушевидных стаканчика-армуду, шевельнул бровью и вышел, ни о чём не спросив. Уличный шум сюда доходил ровным гулом, не мешая спокойно общаться.

Фархад Гасан оглы Аскеров пришёл вторым, минута в минуту.

Было ему сорок с небольшим. Полнота рыхлая, кабинетная, нажитая сидячим образом жизни, а не только обильной едой. Впрочем, костюм на нём сидел безупречно, выдавая достаток. Потел он даже здесь, в прохладной комнате, промокал лоб и шею сложенным платком, и платок скоро изрядно набух.

— Садитесь, уважаемый Фархад, — Черкасский показал на подушки напротив и сам разлил чай. — Меня отрекомендовали как человека, с которым можно говорить коротко.

Встречу организовал местный посредник и своё уже получил авансом.

— Коротко — это хорошо.

Русский у него был чистый, с мягким выговором, и слова он ставил аккуратно, с осторожностью человека, привыкшего, что за них можно поплатиться.

— Долгие разговоры, уважаемый, обходятся дорого обеим сторонам. Чем могу быть полезен? Гусейн сказал, что у вас серьёзное дело?..

Двое суток до этой минуты Черкасский наблюдал за собеседником со стороны, проводя полноценную оценку договороспособности Фархада на фоне предстоящего серьёзного дельца. Обедает в двух шагах от канцелярии, всегда за одним столом у окна. С двумя сослуживцами здоровается через зал, не поднимаясь, перед третьим уважительно встаёт, а ведь тот моложе его лет на пятнадцать, значит, чей-то важный родственник. Со службы уходит без четверти шесть, у поворота на свою улицу берёт у лоточника кулёк с чем-то сладким и несёт домой бережно. Дом каменный, с новыми рамами и застеклённым балконом, и по утрам оттуда на учёбу увозят девочку лет девяти в форменном платье, а он всегда тепло прощается с ней на пороге.

Всё это сводилось в одну итоговую строку. Человек берёт взятки уже много лет, полученные деньги вложил в дом и в семью, держась за это крепче, чем за что-либо иное. Подступаться к такому надо крайне аккуратно.

— Прежде чем начнём говорить о деле, скажу чьи интересы я представляю, — Тимур отставил стакан с чаем и сбавил темп.

Дальше начиналось то, из-за чего в угрюмском кабинете чуть не отменили всю поездку.

Возражал против всей этой затеи один лишь Коршунов.

— Ядрёна-матрёна, риск это и причём большой, — говорил он, когда после новогодних праздников Великий князь поставил им задачу. — Инкогнито держится ровно до первого человека, который узнает его лицо, — обронил он тогда в кабинете Прохора, разглядывая карту с таким видом, будто именно та была во всём виновата. — А лицо ландграфа Костромы в Содружестве видели многие.

— Допустим, узнают, — Прохор не двинулся с места.

— Тогда приезд сам станет уликой. От пойманного купца можно отречься, а с вассалом это сделать гораздо сложнее. След приведёт прямо в кремль. В Угрюм, в смысле.

Логика звучала железно, но Великий князь отклонил это двумя доводами. Первый: пухлый конверт, который ведёт к нему самому, он не отдаст в руки человека, которому не доверяет. Второй весомее: чиновника, которого просят украсть у собственного хана, уговаривает не наёмный купчишка, а тот, кто говорит от имени Великого князя, иначе разговора не выйдет вовсе.

Ехать же мог только Тимур. Его держала магическая клятва, и предать он не мог, даже если бы захотел. Работу такую он знал: годы у Демидовых, своя агентура, чужие города, где он жил под вымышленным именем и возвращался живым. Спорить дальше не стали, и Черкасский поехал.

— Я приехал от Великого князя Угрюмского, Владимирского и далее по списку, и говорю сейчас, имея полное право заключать сделки от его лица, — Черкасский выждал ровно столько, сколько нужно, чтобы собеседник проникся. — Своё имя я вам не назову, а вот имя моего нанимателя вам знать необходимо, иначе вы полразговора будете гадать, кто же стоит за мной и есть ли у него необходимые средства.

— Как я могу быть уверен, что вы говорите правду?.. — напрягся Фархад.

Вместо ответа Тимур продемонстрировал кольцо-печатку.

— Можете поискать фотографии Великого князя в Эфирнете, я подожду. С этим кольцом он обычно не расстаётся и выдал его мне лишь, чтобы снять последние ваши сомнения.

Чиновник торопливо достал магофон, полез в поисковик и вскоре успокоенный убрал его в карман. Секунды три он смотрел в столешницу, и по лицу было видно, что он обдумывает заново всё, что успел сказать и услышать.

— Платонов, значит… — выговорил он наконец. — Тот самый.

— Тот самый.

— Ну что же, — Аскеров смял платок в кулаке. — С таким человеком я хотя бы знаю, чего мне бояться и на что рассчитывать. Говорите, я вас слушаю.

Имя человека напротив, начальника отдела сбыта государственной нефтяной компании, выдал арестованный владелец колонок Хлудов. Заодно сообщил и через кого к нему подходят, посредника, живущего с комиссии. Верность такого человека сама по себе не стоит ничего, а молчание надёжно: донести он не может, не выдав себя, потому что свою долю берёт с каждой такой встречи много лет подряд. Коршунов проверял обоих долго, готовый к тому, что Хлудов на прощание подсунул пустышку.

Так что механику встречи не выдумывали на ходу, её лишь обкатали.

— Нам требуется авиационный керосин. Доставка порталом в Гаврилов Посад.

— В каком количестве?

Тимур озвучил заранее согласованную цифру.

Чиновник на секунду замер со стаканом у губ. Черкасский оценил эмоции: не испуг, не жадность, а работа счетовода. Аскеров прикидывал, откуда взять требуемое и на какие цели списать, и делал это быстро, значит, брал такие заказы не впервые.

— Керосин можно, — он опустил стакан и потянулся за платком. — Слушайте, как это делается, чтобы потом между нами не было недопонимания. Есть у нас покупатели, которые из года в год берут керосин. Небольшую часть зарезервированных под них объёмов можно перенаправить под вас. При наливе часть топлива всегда пропадает: что-то недоливают, что-то испаряется, что-то остаётся на стенках. На это положен допуск, и всё, что теряется внутри него, списывается само, без единого вопроса. Ваш объём в этот допуск помещается целиком. Ему недольют, вам нальют, а бумаги сойдутся до последней цифры.

— И как это пойдёт по бумагам с точки зрения логистики?

— А здесь совсем просто, — Аскеров позволил себе тень улыбки, и вышла она усталая. — Алхимическое крыло вашего Бастиона весь этот год закупало у нас кое-какое нефтехимическое сырьё, канал законный, отгрузки идут порталом, площадка ваша, площадка наша. Ваши бочки пройдут строкой внутри этой закупки. Лишняя строка в работающем канале не удивит никого.

— Полагаю, у вас там есть свой человек на отгрузке?

— Полагаете верно, — с удовольствием отозвался Фархад.

— А если он сменится, заболеет или уйдёт в отпуск?

— Тогда вы подождёте две недели, и новый человек, его сменщик, тоже станет моим, — Аскеров выговорил это без хвастовства, будто речь шла о погоде. — Отделу моему больше полусотни лет, уважаемый. Люди в нём меняются, сам отдел не меняется вовсе.

— А если ваш налив кто-нибудь пересчитает бочка к бочке?

— Пусть считают, — чиновник снова взялся за платок. — Найти недостачу будет непросто, но если ему всё же удастся, он напишет рапорт, который придёт ко мне, и я на него отвечу, потому что отвечать на такие бумаги тоже часть моей работы. Вы, главное, не берите больше условленного и не нарушайте график. Жадность в нашем деле губит всех участников.

Конверт лёг на стол между чайником и стаканом. Аскеров накрыл его ладонью, не глядя, и убрал во внутренний карман пиджака, и ландграф отметил ещё одно: при госте он не пересчитывал. Человек, который пересчитывает при госте, боится, что его обманут. Этот же боялся не обмана, а лишней секунды, которую конверт пролежит на виду.

Вторая мысль была совсем ироничной. Полина ловит таких в Костроме и радуется каждому пойманному, как кошка с воробьём в зубах; он заплатил такому же и знал, что дома об этом не расскажет. Черкасский подумал так ровно один раз и вернулся к делу.

Дальше они сговаривались уже более точно о сроках отгрузок, и дело сдвинулось с мёртвой точки, потому что обеим сторонам нужно было одно и то же: чтобы товарно-денежный поток шёл ровно и без сбоев. Аскеров называл, что может отпустить и когда, Черкасский соглашался или просил сдвинуть, чиновник двигал.

— Теперь второе, — ландграф отставил стакан, когда чай долили заново. — Новая Письмянка. Их установки стоят второй месяц, ремонтные мастера расписаны у вас до осени, запчасти по предоплате в порядке очереди. Подвиньте письмянскую заявку вперёд.

Аскеров молчал.

— И третье, — Черкасский положил ладони на колени. — Прямая поставка топлива. Баку — Гаврилов Посад, минуя Астрахань. Объёмы обсудим, цену назовёте сами.

Платок остановился на полпути ко лбу. Рыхлый человек напротив разом сжался, ссутулился, вдавил голову в плечи и сделался меньше ростом, и Черкасский, за годы службы у Демидовых научившийся понимать людей без слов, увидел не расчёт, а животный страх.

— Увы, не могу.

— Я не назвал сумму.

— Уважаемый, — Аскеров положил платок на колено и посмотрел на гостя прямо, впервые за весь разговор. — Сумму не называйте, сколько бы вы ни давали, она меня не интересует. Если на керосине меня поймают, я отделаюсь проблемами: буду объясняться, верну взятое, потеряю работу и репутацию. Это плохо, но не смертельно. За то, о чём вы говорите, мне снимут голову, а дом и семью пустят по миру. Риск таких размеров не стоит никакой награды.

— Разница в чём? Вы и там, и там берёте из одного хозяйства.

— Разница большая, — он провёл ребром ладони по столешнице, будто отчеркнул. — Забрать часть внутри потока можно. Развернуть его в другую сторону — нельзя. Авиационный керосин берёт у нас десяток Бастионов, каждый для своих самолётов и помалу; товар достаточно редкий, и ваша сотня бочек в общем наливе уйдёт и растворится. Топливо берут все и помногу. Это позиция, за которой смотрят в оба глаза, потому что на ней стоит почти весь наш годовой бюджет.

Тимур нахмурился.

— А теперь, когда у половины Содружества встали колонки, — продолжил Фархад, — оно и вовсе перестало быть просто товаром, став частью большой политики. Проверок вдвое больше прежнего, каждую цифру перечитывают чужие люди, логистику считают в обе стороны. Вам ведь не бочки нужны? Вам нужна колонна за колонной, месяц за месяцем, всю зиму и всё лето. Столько не спрячешь ни в чьей отгрузке, и портал тут ни при чём: он бы выдержал товаропоток, но ситуация не позволяет.

Он перевёл дух и добавил тише, но твёрже:

— Главное же в том, что прямая поставка мимо Астрахани задевает договорённость хана. Я к ханским договорам не подойду ни за какую плату, и вам скажу честно, что и в канцелярии никто не рискнёт, а кто попробует, тот дурак и долго на свете не проживёт.

Черкасский смотрел на него и не торопился отвечать. Быть может, собеседник, набивает себе цену?.. Нет. Действительно боится за свою жизнь.

— Есть ли способ… — ландграф наконец нарушил молчание.

— Говорите напрямую с ханом, — перебил его Аскеров. — Вам можно, вы люди высокие, вам за это ничего не будет. Приходите официально, просите официально, откажет, так уйдёте, как пришли. А мне своя шкура дорога, она у меня одна и совсем не новая.

— Тогда вернёмся к Новой Письмянке, — ландграф не сдвинулся с места и тона не переменил. — Это ваш собственный список, уважаемый Фархад. Ваш отдел, верно? Вы двигаете кого угодно и куда угодно. Что вам стоит подвинуть одну заявку?

Аскеров не сказал «не хочу» и здесь тоже не стал ломаться. Он посмотрел в окно, где буксир выводил из гавани очередной танкер, потом на свои руки, потом опять на гостя.

— Не могу.

— Не можете или не станете?

— Не могу, — повторил начальник, и в голосе прорезалась досада человека, у которого отняли сами собой плывущие в руки деньги. — Эта строка не двигается. Я пробовал ещё в ноябре, потому что не вы один пытались решить именно этот вопрос по письмянской заявке. Она стоит.

Значит, кто-то из троих, Тенишев, Урусов или Усманов, уже пытался подмазать чиновника для решения вопроса.

— Кто тормозит эту заявку?

— Не знаю, — Аскеров поднял глаза и договорил уже резко, без всякой наигранности. — И знать не хочу. У нас, уважаемый, «почему» — самый дорогой вопрос из всех. Я вам только что согласился поставить керосин и взял ваши деньги. Если бы я мог сдвинуть Письмянку, я бы сдвинул и её, взяв с вас вдвое больше, потому что вы бы заплатили. Мне незачем вам врать о том, где я теряю значительные средства.

Черкасский поверил ему сразу. Врут по разным причинам, но очень часто ради выгоды, а тут человек терял деньги, признавал собственное бессилие и злился на это по-настоящему.

Значит, заявку придержали наверху. Кто-то очень не хотел, чтобы завод заработал снова…

Финальные нюансы обговорили быстро. Керосин уходил первой же портальной отгрузкой, дальше в согласованном порядке; условные слова на случай срыва Аскеров придумал сам.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает границы дозволенного, — бросил он на прощание и снова полез за платком.

Черкасский встал, кивнул и вышел первым, оставив чиновника допивать остывший чай. На улице ветер взял его в оборот сразу, и он поднял воротник.

Баку он видел впервые. Астрахань отсюда была не так уж далеко: тот же юг, тот же Каспий, та же нефть в воздухе. А ещё в Астрахани его когда-то вынесли из княжеского дворца на носилках, без сознания, с изжёванными до кости ногами, и случилось это только потому, что за ним пришёл сам Великий князь. С тех пор ему было противно на этом юге всё, вплоть до запаха.

Отчёт он предоставит Прохору сам. Такое не диктуют в магофон и не доверяют бумаге, да и главное в этом отчёте вовсе не керосин.