Из-за портьеры зал Боярской думы в Угрюме просматривался целиком. Я стоял, придерживая тяжёлую ткань пальцем, и разглядывал людей, которым через пять минут предстояло растащить мои слова по всему Содружеству.

Прошло восемь с половиной месяцев. Почти год с того совещания, где я впервые произнёс слово «реформа» и Германн Белозёров посмотрел на меня так, будто я предложил опустошить казну и раздать её на площади. За этот год через меня прошли десятки больших и малых этапов. Мы с Воскобойниковым и Морозовым считали урожайность, пока не сошлись на цифре, которую не стыдно показать. Потом были пилотные деревни и три модели ставки, из которых две пришлось выбросить после первой же жатвы. Я разгонял комиссии, где воровали, и затягивал ошейник там, где помещики грозились подпалить дома крестьянам за подпись под договором. Спорил с Юсуповым. Подписывал указ о масштабировании аренды, собирал бригады землемеров, ставил ландграфов над присоединёнными землями и требовал, чтобы у себя они начинали то же самое. Тысячи решений, и каждое третье приходилось переделывать заново

Всё это существовало ради сегодняшнего вечера.

В семи с лишним сотнях княжеств Содружества ни один правитель за всю его историю не сделал того, что я собирался объявить. Желающие находились, и в архивах княжеств до сих пор пылятся их проекты. Каждый из них досчитал до середины и остановился: дворянство, бунт, армия, которую кормят те же помещики.

Я тоже посчитал. Цена выходила тяжёлая, но цена бездействия была ещё выше.

Получится, и за мной пойдут остальные правители, причём пойдут не из благородства или человеколюбия, а из банальной арифметики: мои земли будут богатеть, их — стоять на месте, и разрыв заставит их повторить или проиграть. Ни один манифест такого не сделает, а разница в урожае и собранных налогах — ещё как. Провалюсь, и крестьяне Содружества потеряют свободу на поколение вперёд, потому что следующему князю, который заикнётся об этом, ответят коротко: «Платонов пробовал. И где он теперь?..». Спорить с масштабным провалом будущим поколениям будет нечем.

Я отпустил портьеру и вышел в зал.

Журналистов собралось человек двадцать пять, а кроме них ещё примерно полторы сотни дворян с разных уголков девяти княжеств. Съёмочная группа Суворина с «Содружества-24» во главе с Сорокиной заняла центральный проход: камера на треноге, два осветительных прибора, оператор, приседающий, чтобы поймать ракурс. Марина пристроила магофон на подлокотник и держала палец на записи. Станислав Листьев сидел с краю второго ряда, положив блокнот на колено, в той же потёртой куртке, в какой он два года назад приехал в Угрюм проверять слухи о рабстве и секс-культах. Дальше шли корреспонденты областных газет, а в последнем ряду сидели двое чужих, новгородец и москвич, приехавшие смотреть, чем это кончится, чтобы доложить своим.

Сорокину я привык видеть по другую сторону стола. Хозяйка «Делового часа» важных гостей звала к себе в студию и там сама решала, о чём пойдёт разговор. Сегодня она приехала с целой съёмочной группой и села в общий ряд с магофоном на коленях. Масштаб сегодняшнего объявления она оценила раньше всех в этом зале, потому что в отличие от остальных, знала о чём пойдёт разговор. Я не мог не использовать полученной мной медиаресурс в лице империи Суворина на полную.

Дарья, глава моей пресс-службы, стояла у стены, слева от дверей, откуда видела весь зал разом. Ягужинская, глава Информационного приказа, села в первом ряду с блокнотом наготове и следила за мной так, будто ждала неудачного слова, чтобы вмешаться.

Я сел за стол один, без единой бумаги. За спиной висел герб Угрюмского княжества, под ним стояла дата: тридцатое декабря.

— Три месяца назад я подписал масштабный указ о переводе крепостных на аренду, — начал я, не повышая голоса. — Указ действует. Аренда работает. За спиной у нас полный проверочный цикл на пилотных землях, яровые и озимые, и цифры показывают рост урожайности и дохода разом: и у арендаторов, и у помещиков. Сегодня я, как и обещал осенью, подписываю второй указ.

В зале не двинулся никто. Оператор Суворина замер над камерой.

— С первого марта 2011 года земля, которую обрабатывают крестьяне-арендаторы, переходит в их полную собственность. Индивидуальную, с документом, с правом продажи, залога и наследования. Крестьянин не платит за неё ни копейки. Помещикам казна компенсирует рыночную стоимость участков — стоимость земли, а не стоимость людей, потому что людей у нас больше не покупают и не продают, как скот. Средства идут из накопленных государством резервов. Взамен бывший крепостной платит казне ежегодный продналог — фиксированную долю от реального урожая натуральным продуктом или деньгами. В урожайный год он отдаёт больше, в неурожайный нагрузка падает сама. Он не должник перед казной, которыми десятилетиями компенсирует княжеству выкупные платежи, а налогоплательщик, и наша задача вовлечь его в реальную экономику.

Я дал залу время переварить услышанное.

— Дальше о дворянстве. Веками сословие не платило державе прямых налогов, ни земельного, ни подушного. Считалось, что дворянин платит иначе: содержит и выставляет дружину против Бездушных или вражеских армий, содержит крестьян и управляет своей землёй и, наконец, служит в Боярской думе, делясь «мудрыми», — я позволил себе усмешку, — советами с правителем. С первого марта эта привилегия отменяется. Платить будет каждый, и разница только в том, чем именно.

Зал зашумел.

— С момента вступления в силу нового указа дворянство моих земель делится на два разряда. Разряды называются прямо, чтобы завтра никто не путался в пересказе.

Я дождался, пока стихнут голоса, и начал с того, что для зала было важнее.

— Земельное дворянство. Это те, кто своими руками ведёт хозяйство и держит на земле агропромышленную инфраструктуру: мельницы, элеваторы, склады, технику. Такие хозяйства не дробятся, земля остаётся за владельцем единой системой, потому что дробить работающий комплекс — значит его убить. Власти над людьми у земельного дворянина не остаётся никакой. При желании крестьяне у них остаются свободными арендаторами или наёмными работниками, и уйти вольны в любой день в поисках лучшей доли. Ушедший получает подъёмные в размере компенсации деньгами или земельным ваучером, на который он купит и обустроит участок в другом месте. Сумма та же, что пошла бы на компенсацию помещику за их долю земли.

Журналисты строчили так, что, казалось, сейчас задымятся блокноты.

— Что касается самого земельного дворянина-помещика, в казну он платит прямой земельный налог, и этим способом закрывает свою службу. Простыми словами, его вклад в благо всей державы — это не гражданская или военная служба, а урожай, что накормит княжество. Держится льгота на простом принципе: развалил хозяйство, идёшь служить на общих основаниях, а земля уходит в казну с компенсацией и дробится между крестьянами.

Слушатели смотрели на меня квадратными глазами. С одной стороны, я ещё в сентябре озвучил свои намерения зимой подписать подобный указ, с другой стороны, многие не верили, что это будет реализовано на практике. Напрасно.

— Служилое дворянство. Это все прочие: те, кто хозяйства лично не ведёт. Их земли казна выкупает и дробит на индивидуальные крестьянские наделы, а сами они служат — государственная служба или военная, на их выбор. Указ вступает в силу одновременно с передачей земли. Сроки, порядок и распределение напечатаны в приложении. Два месяца, чтобы встать на учёт. Кто через два месяца не встал ни на военную службу, ни на гражданскую и хозяйства не ведёт, лишается титула.

На последних словах повисла просто гробовая тишина. Слышно было бы, как пролетает муха.

Пока зал переваривал мои слова, и я перешёл к последнему пункту.

— Отдельной строкой — для тех, кто уже прикидывает, как это обойти. На год, с первого марта по первое марта следующего, дворянам моих земель запрещены любые сделки с землёй. Продажа, дарение, мена, залог, долгая аренда — всё. Ни чужому, ни соседу, ни родному брату, ни собственной жене. Разрешены две вещи: выкуп землёй казной по этому указу и переход по наследству в случае смерти владельца.

Я усмехнулся, и веселья в этой усмешке не было ни на гран.

— На последнем пункте задержусь. Если кому-то покажется, что любимый дедушка зажился на этом свете, пусть подумает дважды. Каждая смерть в дворянской семье в этом году получит самое пристальное внимание наших Сыскных приказов и без скидок на семейное горе. Наследство до конца разбирательства полежит на сохранении в казне.

В зале нервно засмеялись и почти сразу перестали.

Я говорил медленно, чтобы записали дословно.

— Объясняю зачем, и заодно избавлю вас от труда придумывать. Первое, допустим, некий боярин Василий Иванович Пупкин думает: «служить не хочу, продам землю за наличные и уеду шиковать в Монте-Карло». Такую сделку казна не признает, права нового владельца не подтвердит, земля отойдёт в казну, а деньги покупатель будет выбивать из Пупкина сам. Второе: «а подарю-ка я землю соседу, который проходит по условиям в льготы, а он рассчитается со мной наличными». Результат для этого находчивого боярина, как вы понимаете, аналогичный. Третье, обратное: «куплю чужой агрокомплекс и объявлю себя земельным дворянином, чтобы не служить». Четвёртое, самое очевидное: «перепишу всё на жену, на малолетнего сына или на брата, который служит». Пятое: «заложу землю купцу под ссуду, которую заведомо не верну, или сдам её на сорок девять лет с платой вперёд» — та же продажа, только зовётся иначе. Всё это запрещено разом и на год. Можете не стараться, мы обо всём подумали.

Листьев прикусил конец ручки, глаза его горели лихорадочным блеском, предвкушая завтрашние заголовки в «Голосе Пограничья».

— И чтобы не рождалась шестая гениальная идея. Разряд дворянина на первое марта определяет не бумага на мельницу, а то, что уже лежит у меня на столе: данные работы землемеров, статистика урожайности за последние два года, имущественные акты по инфраструктуре. Кто в какой разряд попадает сегодня, у комиссий посчитано, и списки готовы. Купленный в феврале элеватор, который простоит пустым до осени, в земельные дворяне никого не переведёт, можете не надеяться.

В зале кто-то грустно вздохнул.

— Пересмотр разрядов будет происходит раз в год, по итогам жатвы яровых в октябре, и дорога открыта в обе стороны. Вниз она короткая: у кого хозяйство рассыпалось, тот идёт в служилые и надевает мундир того или иного цвета. Наверх длиннее, и путей туда два. Первый, у казны лежит земля — выкупленная, выморочная, брошенная, изначально неосвоенная. Казна отдаёт её под письменное обязательство: сроки, вложения, урожайность к назначенному году. Берут все желающие, дворяне в том числе, и годовой запрет им в этом не помеха, потому что это не сделка между вами, а договор с казной. Выполнил обязательства, земля переходит в полную собственность с выплатой компенсации казне, а хозяин её — в земельные дворяне. Не выполнил, участок возвращается в казну, и служить такой человек идёт дальше. При этом подчеркну, что на время освоения такой земли, обязательства по службе никто не отменяет, чтобы особо находчивые представители дворянства не злоупотребляли этой возможностью. Безусловно приводить только полученную землю в удобоваримое состояние, будучи на службе гражданской или военной, тяжело, поэтому трезво оцените свои возможности и найдите грамотного и благонадёжного управляющего.

Загоревшиеся у пары людей глаза несколько потускнели.

— Второй путь. Землю жалую я. За верную службу, за отличие в бою, за дела, которые видны всем. Ровно так её получали ваши прадеды, и я этот порядок не отменяю, а возвращаю: землю дают за заслуги перед отечеством, а не за красивую фамилию. Дворянин, отслуживший честно, выйдет со службы с пожалованием и с правом поставить на нём своё хозяйство. Тот, кто просто высидел срок в кресле, выйдет с аттестацией и без земли.

Я откинулся в кресле.

— Вопросы?

Станислав Листьев поднялся первым, как поднимался всегда: он работал быстрее прочих и знал за собой это преимущество.

— Ваше Высочество, компенсации… Речь о сотнях и сотнях участков в девяти княжествах, и платить придётся разом. Какова общая сумма? И насколько это ударит по казне, и что придётся урезать? Школы и больницы для простолюдинов, дороги, кадетские корпуса, железная дорога — всё это ваши обещания этого года.

— Точную цифру публично назовёт граф Белозёров до конца января, когда комиссии закончат финальный этап оценки. Могу твёрдо сказать, что компенсации не идут из текущих доходов. Практически все капитальные проекты будут выполнены в полном объёме и не пострадают от реформы.

Он поднял голову от блокнота, и я ответил на то, о чём он не спросил вслух.

— Даром для бюджета это, разумеется, не пройдёт. Капитальное строительство в следующем году пойдёт в сниженном объёме. В этом же придётся подвинуть лишь одну вещь: второй участок железной дороги от Владимира до Гаврилова Посада, который мы собирались начать летом, начнётся осенью. Больше ничего. Если хоть один проект отодвинется или отменится, спрашивайте с меня публично, на этом же самом месте. И вот что вам стоит записать отдельно. Земля начнёт возвращать эти деньги с первой же жатвы. Крестьянин-собственник платит продналог в казну — то, чего казна с этой земли не видела никогда, потому что его забирал помещик. Резерв мы тратим один раз, а платить эта земля будет каждый год.

Поднялся корреспондент «Костромского вестника», немолодой и явно робеющий.

— Об обязательной службе, Ваше Высочество. Дворянин не ведёт хозяйства и служить не хочет. Что происходит с ним далее?

— Через два месяца каждый дворянин моих земель обязан выбрать одно из трёх: государственная служба, военная служба или собственное прогрессивное помещичье хозяйство с земельным налогом. Кто не выбрал ничего, лишается титула со всеми его привилегиями. Жить будет как обычный человек, потому что все живут именно так.

Глядя на кислые лица, я добавил:

— И чтобы не пугались раньше времени. Служба не пожизненная. Обязанность лежит на дворянине с совершеннолетия до пятидесяти лет, независимо от того, выбрал он гражданскую стезю или военную. В последней, правда, есть одно уточнение: до сорока пяти лет дворянин годен для армии, дальше он или переводится на штабную должность, или работает по письменной части в государственных учреждениях. Запомните: служба существует, чтобы приносить реальную пользу державе, а не изводить людей маршем и строевой.

Оператор Суворина довернул камеру и взял меня крупно.

— А что насчёт тех, кому…

— Кому за пятьдесят уже сегодня, тот титула не теряет, — предугадав вопрос, ответил я. — Служил он в своё время или просидел всю жизнь на печи, мне сейчас безразлично: закон обратной силы не имеет, и спрашивать за прошлое я ни с кого не стану. Кто моложе пятидесяти и сознательно служил до издания указа, тому прежние годы идут в зачёт выслуги лет, но служить он обязан наравне со всеми до выхода на пенсию.

В первом ряду Ягужинская одобрительно кивала.

— А что станет с его землёй? — не выдержали в середине зала. — Если человек по возрасту уже не служит?

— Земля и служба между собой не связаны, и путать их не надо. Возраст владельца на разряд его хозяйства не влияет никак. От службы пятидесятилетний освобождён, от требований к хозяйству — нет. Если хозяйство не соответствует критериям земельного дворянства, пашню выкупают и дробят на крестьянские наделы, и седина тут владельцу не помощь.

Тишина в зале переменилась. Москвич в последнем ряду застрочил, не поднимая головы.

— А как же дети? — костромич поднялся снова, и робости в нём заметно поубавилось. — За что лишать детей титула?

— Лишение не наследуется. Сын пойдёт служить, сохранит родовой титул, и всё, что к нему приложено. И чтобы завтра не пересказали криво: правило касается только совершеннолетних мужчин рода. Женщина попадает под него только если сама возглавляет род, будучи вдовой, разведённой, наследницей, когда мужчин не осталось. Тогда служит она. Супруга или, к примеру, сестра дворянина ни под какой призыв не идёт: она ведёт поместье, хозяйство и растит детей, и это работа, а не отговорка. Я закрываю дорогу не целой семье, а человеку, который решил, что всевозможные блага полагаются ему за один лишь факт рождения.

Зал загудел, и в этом шуме впервые за вечер не осталось вежливости. Поднялись сразу трое, и я узнал представителей калужской газеты «Зеркало». Почерк княгини Хилковой в их словах я узнал ещё по первой фразе.

— Ваше Высочество, вопрос юридический. Титул признаёт всё Содружество, а не одно ваше княжество. Ни один княжеский указ до сих пор не снимал статуса с целого сословия по признаку трудовой занятости. Даже в Смуту рода лишали титула за измену, поимённо и по приговору. На каком правовом основании вы действуете?

— Начнём с того, что лишение титула придумал не я. По всему Содружеству дворянина, уличённого в тяжком преступлении, титула лишают: кого отправляют на каторгу, кого в ссылку на территории княжества, кого, из уважения к памяти предков, просто высылают за границу княжества с запретом на возвращение, и делается это каждый год не первое столетие. Слома сословного права в этом никто почему-то не находит. Значит, спорим мы не о том, вправе ли князь отнять титул. Вправе, и все здесь это знают. Спорим мы о том, за что можно такой титул отнимать. Идём дальше. Титулы знатных родов не выросли на дереве, свалившись в руки везунчиков. Их выдали по заслугам. Что вручено указом, указом и отзывается. Если же кто-то считает, что титул дан навечно и без обязательств, у нас с ним разное понимание роли дворянина в обществе. Я считаю представителей знати цветом державы, лучшими людьми государства. Лучшими не по рождению, а по тому, что им доверено: земля, люди, дружина и право сказать князю в лицо то, чего не скажет никто другой. А как всем известно, «кому много дано, с того много и спросится», — в этот момент я не мог не вспомнить отца Макария.

— Тогда второй вопрос, — корреспондент не сел. — Если титул снимается одним указом, то и ваш собственный снимается тем же способом.

Вопрос был лучший за вечер, и задал его человек, которому за это заплатят мои враги.

Паузы я делать не стал.

— Разумеется. Мой держится на том же условии, что и любой другой, и я его выполняю каждый день, с шести утра и до десяти вечера. Кто считает, что я его не выполняю, может сказать это здесь и сейчас. Я внимательно слушаю.

Желающих не нашлось, и корреспондент молча сел.

Из третьего ряда поднялся немолодой боярин и заговорил, не пряча злости.

— Ваше Высочество, титул — это заслуги предков, а вы одним указом объявляете, что всё это ничего не стоит.

— Наоборот, — я не дал ему сесть. — Чей-то прапрадед получил титул за доблесть в бою. Чей-то — за торговую или государственную миссию, которую больше никто не вытянул. Чей-то — за открытие в магии или в науке. Заслуги конкретные, записанные в грамоте о пожаловании дворянства. А нынешний носитель получил титул просто за то, что родился в подходящей семье. Так кто из нас двоих не уважает его предка: я, который требую от него той же плодотворной работы, или он, который пользуется привилегиями в моём княжестве и не делает ничего?

Боярин сел хмурый, как туча.

Сорокина не встала, а просто подняла руку с магофоном.

— Ваше Высочество, а если дворянин всё-таки скажет: я не согласен, я уезжаю из ваших княжеств?

— Скатертью дорога, — я пожал плечами. — Принуждать к службе человека, который не хочет жить по новым правилам, я не намерен. Пусть едет. Пусть только не думает, что его там сильно ждут. Дворянин нужен своему князю за что-то: он управляет землёй, обеспечивая её безопасность, ведёт бизнес, приводит людей по созыву Боярской дружины. Человек, который не делает ни первого, ни второго, ни третьего, в условной Рязани окажется ровно тем же, кем был здесь, — лишним ртом с красивой фамилией. Разница одна: здесь у него была хотя бы земля, а туда он приедет и без неё. Компенсацию ему выплатят, участок отойдёт крестьянам. Уехать можно, а вот унести землю в чемодане нельзя.

Зал засмеялся, и Сорокина улыбнулась, получив свой броский заголовок.

Московский корреспондент выбирал слова осторожно, помня, что работает на чужой территории.

— Реформа затрагивает девять княжеств. В Содружестве их больше семисот. Что вы ответите тем, кто скажет, что Великий князь Платонов навязывает свою модель всему миру?

— Что я ничего не навязываю тем, кто не просил. Указ действует на моей земле. Мои крестьяне получают землю в собственность, мои помещики получают компенсацию, мои дворяне идут служить. Захочет князь Арзамаса или князь Симбирска сделать у себя то же самое — это его право. Не захочет — его дело. Силой я соседей к новаторству не принуждаю.

Москвич смотрел мне в глаза, и я договорил уже для него одного:

— Правда, крестьяне такого князя будут прекрасно знать, как живут мои подданные, что родовитые, что неродовитые. А вот это уже не моя забота.

Листьев поднялся снова, и по его лицу я понял, что сейчас прозвучит неудобный вопрос.

— «Серая зона», Ваше Высочество. Помещик в поместье не живёт, но нанял толкового управляющего, и хозяйство работает отлично. Он служилый или земельный? Если я правильно понял, по вашей классификации он землю теряет, хотя урожаи у него одни из лучших в княжестве.

Отвечать сразу я не стал. Вопрос был справедливый, и лёгкого ответа на него не существовало.

Когда прорабатывалась эта реформа, сначала я решил так: не был в имении год, значит, рантье, и никакой тебе льготы. Освобождение от службы даётся за работу на своей земле, а не за умение нанять того, кто поработает вместо тебя.

Передумал в сентябре, на разборе пилотных деревень, после аргументов боярина Морозова. Управляющий бывает толковее барина, и хозяйство при нём идёт как часы. Погони такого барина на службу силой, он с досады уволит управляющего. Через два года хозяйство, которое кормит окрестные земли, сгниёт. Прока не будет ни казне, ни помещику, ни крестьянам.

На это возразить мне было нечем, поэтому я взял неделю на размышления и в итоге переписал правило. Стало чуть менее справедливо, ведь удачливый лоботряс так и останется лоботрясом, зато более верно.

Вслух же я озвучил только вывод. Как я к нему пришёл, залу знать незачем.

— Станислав, над этим пунктом я думал дольше, чем над любым другим в реформе, и отвечу так. Классификация привязана к результату, а не к месту жительства. Хозяйство в порядке, помещик числится земельным, и мне безразлично, живёт он в поместье, в столице или на минеральных водах. Хозяйство развалилось, отвечает владелец, а не управляющий, потому что нанимал управляющего он. Критерий один: не прописка, а результаты.

Листьев кивнул и записал. Ответ уходил в завтрашний номер, и мы оба это понимали.

Новгородец задал свой вопрос со скучающей вежливостью.

— Ваше Высочество, у меня вопрос по обязательной службе. Что мешает дворянину записаться формально и ничего не делать?

— Аттестация раз в полгода. Начальник подразделения, куда дворянин определён, подаёт рапорт по установленной форме. Неудовлетворительная аттестация — служит дальше ещё полгода. Два провала подряд — увольнение со службы и лишение титула на общих основаниях. Стулогреи в мундирах мне не нужны. Попытки подкупить начальника ради положительной аттестации будут отслеживаться столь же пристально, как и загадочные смерти знатных дедушек.

Следующим встал корреспондент «Вечернего колокола». Газета кормилась с руки брянской княгини Одоевской.

— Ваше Высочество, мой вопрос не о механизме реформы, а о доверии к ней. Помещик в Костроме или Ярославле смотрит сейчас этот эфир и думает не о ставках и не о комиссиях, — он говорил вежливо, ровно, глядя мне в переносицу. — Он думает о покойном князе Юсупове. Последний человек, который публично возразил против вашей реформы, мёртв. Помещик подпишет ваш договор, только подпишет он его не потому, что согласен или верит в проводимые реформы, а потому, что боится за жизнь себя и своей семьи. Реформа, построенная на страхе, реформой не является. Это принуждение.

Вопрос был построен грамотно, и я это отметил. Он ни разу не сказал, что Юсупова убил я без причины: запись видело всё Содружество, и спорить с ней стал бы только дурак. Оппонент заявил, что помещик боится за себя и за семью. Обвинения нет, есть некий эфемерный чужой страх, который невозможно полностью опровергнуть или проверить. Зато у зрителя после такой фразы в голове остаётся ровно один подтекст: князь убирает несогласных, а следом и родню, чтобы жаловаться было некому. Из таких формулировок и лепят заголовки, которые потом неделю ходят по Эфирнету.

Отвечать надо было спокойно. Разозлись я, и завтра все запомнят, что на неудобный вопрос «буйный князь» ответил окриком.

— Начну не с Юсупова, а с вашего тезиса, — я подался вперёд. — У любого закона есть последствия для того, кто его не исполняет. Вор боится ареста, убийца — каторги, неплательщик — описи имущества. По-вашему, из этого следует, что всё право Содружества зиждется на страхе, а все законы подлежат отмене? Начнём с воровства и убийства, их ведь тоже не совершают в том числе из страха? — я намеренно довёл пример до абсурда, чтобы показать идиотизм чужого тезиса. — Давно ли вы записались в кружок юных анархистов?..

Брянский журналист слегка пошёл пятнами. Кто-то в зале нервно усмехнулся.

В игру под названием «софистика» могли играть двое.

— Закон, как полагаю, вам известно, является правилом, исполнение которого держава обеспечивает силой. Проще говоря, обещание применить насилие к тому, кто это правило нарушит. Всякий закон угрожает, однако произвол начинается там, где правило известно не всем и применяется выборочно: одного за то же самое карают, другого милуют. Вот это и есть несправедливость, а угроза сама по себе тут ни при чём. Мой указ напечатан, лежит у вас в руках, и срок на его исполнение объявлен заранее. Бояться его нужно ровно в той мере, в какой человек не собирается его исполнять.

Корреспондент открыл рот и не успел возразить, потому что я не дал ему такого шанса, продолжив говорить.

— А теперь покажите мне хоть одного помещика, которого я наказал лишь за идеологические разногласия со мной. Боярин, прости господи, Шубин? Наказан за призывы к свержению власти, и приговор ему выносил суд, а не я. Боярин Насакин? Растлитель детей и клиент дочерней организации Гильдии Целителей. Боярин Кисловский, укравший у княжества сотни тысяч рублей через фиктивных сотрудников в своём Таможенном приказе? Так где те невинно убиенные аристократы, из-за которых остальные аж спать не могут от страха за свою семью?.. Вы их не назовёте, потому что их нет. Зато я могу вспомнить троих ярославских помещиков, которые в ходе пилотной программы по оценке эффективности аренды подали в суд на казну из-за заниженных ставок, установленных государственной комиссией, и оценку в ходе суда пересмотрели в их пользу. Все трое живы, до сих пор владеют землёй и при деньгах, — я обвёл взглядом зал.

Оппонент поняв, что я не собираюсь подыгрывать ему начал судорожно искать контраргумент.

— А если ваш читатель боится, — закончил я, — пусть спросит себя честно, чего именно. Реформы — или того дня, когда выяснится, что работать он не умеет, служить не умеет, хозяйство вести не умеет, и держава прекрасно обходится без него.

«Вечерний колокол» пошёл на второй заход, и на этот раз издалека.

— Последний вопрос, Ваше Высочество. Двадцать три рода и княжества подписали открытое письмо с осуждением ваших действий в Белгороде и вашей реформы. Княгиня Одоевская назвала это защитой сословных прав от произвола. К письму присоединились Их Светлости князья Вадбольский и Долгоруков, а также княгиня Хилкова. Ходят разговоры о торговой блокаде ваших земель. Вы рискуете оказаться в изоляции.

Слово «блокада» повисли над рядами, и зал притих.

— Двадцать три подписанта, — повторил я. — Надо же. Список я, к слову, прочитал целиком, чтение прелюбопытное.

Я хмыкнул и продолжил:

— Княгиня Одоевская называет это защитой сословных прав. Пусть назовёт хоть одно право, которое я отнял у дворянина её княжества. Ни одного, потому что мой указ там не действует и действовать не будет. Пугает их не произвол, а собственные крестьяне, которые завтра узнают о реформе и спросят, почему у соседа за Волгой земля своя, а у них барин и…

Я было хотел сказать, что чьё-то поместье может загореться, но не стал договаривать, чтобы не читать в завтрашней газете, что подрыватель устоев и радикал Платонов призывает к бунту и самосуду над дворянами.

Пришлось на ходу перестраивать мысль.

— Посчитайте ещё раз, кого мой указ трогает. Помещик, который грамотно ведёт хозяйство, титул сохраняет полностью. Служилый дворянин — сохраняет. Теряет его только тот, кто не делает ни того, ни другого. Так что объединяться против меня будут не сословие с сословием, а бездельники с бездельниками, и я хотел бы посмотреть, чем они собираются меня блокировать. Товара у них нет, потому что его производят те, кого мой указ не тронет.

Выдержав короткую паузу, я завершил:

— Что до блокады, мои земли торгуют через Волгу, производят Сумеречную сталь и строят первую в Содружестве железную дорогу. Объявить блокаду легко. Выдержать её тяжелее, особенно когда твои собственные купцы теряют деньги каждый день, пока ты изображаешь принципиальность. Спросите уважаемого Семёна Петровича Рябушкина, долго ли Купеческая гильдия будет готова терпеть убытки ради чужих обид. Ответ вас удивит своей краткостью.

Сорокина подняла руку последней, и спросила достаточно жёстко, что пойдёт мне на пользу. Если фактически подконтрольный мне канал «Содружество-24» будет слишком активно мне подыгрывать, сразу потеряет всю свою эффективность.

— А если дворяне объединятся и откажутся? Не один и не два, а сотни. Что тогда? Будет мятеж?

Зал затих окончательно. Это был вопрос, который хотели задать все, но именно она его задала.

— Слово «мятеж» подразумевает организацию, — я нарочно растягивал паузы между фразами. — Покажите мне пятьдесят дворян, согласных на общий план, единого предводителя и готовых материально спонсировать общее мероприятие такого масштаба, и я скажу, что впечатлён. Привилегированные люди плохо объединяются: каждый из них искренне считает себя главным, и на третьем совещании они переругаются из-за того, чьё имя должно первым стоять на манифесте, обличающем меня с моими реформами. Попробует кто-нибудь всерьёз, на это есть армия, суд и закон. Конфликта я не ищу, но и бегать от него не буду.

Я встал, и зал сорвался. Журналисты кинулись к выходу, к магофонам, к своим редакциям; оператор Суворина уже сворачивал треногу, не глядя, что делают его осветители. Через час это ляжет на каждый экран Содружества, к утру выйдет в каждой газете, а к вечеру — на всех языках Европы.

Пресс-секретарь подошла, когда зал наполовину опустел.

— Хороший ответ про чемодан.

— Ягужинская заготовила, — с улыбкой отмахнулся я.

— Неважно, чей он, — Дарья поправил прядку волос. — Завтра во всех газетах будет чемодан, а не земельный налог. Указ прочтут пятьсот человек, шутку перескажут пять миллионов.

Я подошёл к окну. Снег валил густо и ровно, фонари стояли в жёлтых мутных шарах, с улицы не доносилось ни звука.

Через два месяца начнётся то, что уже не остановить ни мне, ни кому бы то ни было. Тысячи крестьян получат на руки бумагу, где написано, что земля под ними принадлежит им. Кто-то не поверит и придёт переспрашивать, кто-то испугается перспектив, а кто-то обрадуется и натворит того, чего при барине себе не позволил бы. Помещики разделятся: одни уедут, другие подчинятся, третьи попробуют упереться. Будут суды, жалобы, обсчитавшиеся комиссии, споры о меже и компенсации, поджоги по злобе и люди, решившие, что свобода означает разрешение ничего не делать.

Крепостного права в моих землях в новом году больше не будет, и вернуть его не сумеет уже никто.

За окном ударили куранты.