Монастырский двор расчистили до тонкой корки льда, которую сейчас усердно долбили послушники, и снег лежал вдоль трапезной длинной промёрзшей грядой. Колонна снабжения стояла вторые сутки. Три грузовика с обмёрзшими тентами; от заднего борта к дверям кладовой выстроилась цепочка послушников, и по рукам шло всё, чем живут три десятка посланных сюда человек на казарменном положении: тюки с одеялами, ящики с керосиновыми лампами, мешки крупы, связки котелков.

Считать это Дитрих начал ещё у ворот и не поленился досчитать вслух.

— Тридцать два человека, а обеспечение как на роту, — Гранд-командор шёл рядом, заложив руки за спину, и снег скрипел под его сапогами. — Я не жалуюсь, Ваше Высочество. Всего лишь обращаю ваше внимание на цифры, чтобы вы знали цену собственной затее.

Тридцать два человека — это первый набор курсов одарённых, и собирали его не из детей. Синеус свёз сюда взрослых Стрельцов с даром: у каждого за спиной годы службы, а пользоваться собственной магией их не учил никто, потому что было некому. Орден после искусственного Гона просел, рыцарей осталось меньше, чем дыр, которые ими затыкают. Боевые маги нужны были Стрельцам, не меньше, чем мне самому.

— Через год их будет сто, — я не сбавил шага. — Считай дальше.

Тень усмешки мелькнула в глазах, не добравшись до губ, и он промолчал.

У крыльца трапезной ждали двое. Синеус стоял без шапки, с непогашенной самокруткой в пальцах, и вид имел человека, который приехал раньше всех и уже со скуки успел дважды обойти хозяйство. Три десятка одарённых Стрельцов первого набора он привёз своим транспортом накануне и сдал под расписку, как боеприпас. Рядом переминался Леонид Карпов, растерянно поглядывая на монастырские стены. Ректор Академии в Ордене оказался впервые.

— Программу свели, — доложил профессор, разматывая шарф. — Методики поглощения Эссенции идут первым блоком, дальше рыцари ведут практику. Ваше Высочество, я честно вам скажу: половину того, что здесь будут преподавать, у меня в академии дать некому.

— За тем всё это и затеяли, — отозвался я.

До плаца мы не дошли. От подклети через двор, оскальзываясь и придерживая полы плаща, бежал светловолосый послушник. Так не бегают с новостью, которая может подождать до вечера.

— Господин Гранд-командор! Там при разгрузке в кузове человека нашли, точнее, мальчишку!

Я остановился так резко, что снег под каблуком скрипнул и зада вопрос вперёд Дитриха:

— Живой?

— Живой, Ваше Высочество. Окоченел весь, но живой. Между ящиками заныкался, под одеялами.

Мальчишку отогревали на кухне у печки: посадили на перевёрнутый ящик и сунули в руки кружку с крепким сладким чаем. Он держал её обеими ладонями, но не пил. Иней на плечах характерной кадетской шинели таял, и сукно темнело мокрыми пятнами. Сапоги были ему слегка великоваты, как походя отметил я, и перехвачены бечёвкой у щиколоток.

Имя мальца назвали через минуту — вычитали из бумаги, найденной у того за пазухой. Мне оно не понадобилось.

Я узнал его, потому что помнил не лицо, а руку. Конец апреля позапрошлого года, плац Владимирского кадетского корпуса, сотни мальчишек в строю, и один из них, худощавый, как воробушек, разжимает кулак. На утоптанную землю падает деревянная палочка. Такую зажимают в кулаке, чтобы удар вышел тяжелее детского. Я сказал тогда, что бандит по кличке Сердцеед мёртв, а их обидчики — кто в земле, кто на каторге. Деревяшка в кулаке стала лишней, и кадет, зарегистрированный под номером двадцать три понял это раньше, чем я договорил. Потом этот Артём Генадьев сыграл важную роль в разоблачении Общества Призрения Погорельцев и Беженцев со всех их грязью, опознав десятки клиентов благодаря своему Таланту.

Теперь он сидел передо мной с обмороженными до белизны мочками ушей и ждал, когда его начнут хлестать словами.

— Как добрался? — спросил я.

— Под тентом, вашблагородие, — он ответил сразу, без запинки, и голос сорвался только на обращении.

— Ваше Высочество! — сурово поправил его один из присутствующих рыцарей.

Я лишь махнул рукой. Мальчишка, тем не менее, сжался.

— Нас в декабре гоняли в наряд на провиантский склад, мешки таскать. Там возчик при мне ругался с приёмщиком: двадцать шестого идти к монахам, а половина тентов не чинена. Я запомнил. Двадцать шестого ушёл после утренней поверки, через дровяной двор, и переулками добрался до склада к погрузке. Залез через задний борт, когда возчик пошёл за накладной. Там ящики в два ряда, а между рядами щель. Я в щель и шмыгнул.

— Сколько лежал?

— Сутки без малого. Один раз выходил ночью отлить, на стоянке.

Выучка беспризорника оказалась в нём крепче двух лет, проведённых в казармах Кадетского корпуса. Лишнего он не сказал и разжалобить не попытался, а просто отчитался, понимая, что каждое слово всё равно проверят.

— Зачем?

Мальчишка поставил кружку на колено и наконец поднял глаза.

— К рыцарям хотел, вашбла… Ваше Высочество. У нас в казарме про них всю осень говорили. Как они Бздыхов заокеанских в Дербенте жгли!

— В Детройте? — с улыбкой уточнил я.

— ДА! — приободрился Артём. — Жгли их, значит, ещё на подходе, а которые доходили, тех мечом по черепушке!, — малец изобразил резкий взмах невидимым клинком. — Как один рыцарь стоял в проломе, пока свои не подошли. Половину, наверное, врали, но врали складно. А к зиме пошло, что они к себе берут, если дар есть. У меня Талант, мне ещё в первый год отец Лаврентий сказал. Уверен и магия есть! — с отчаянной детской верой, смутившись, бросил он. — Я всё помню, что слышал, слово в слово, хоть за два года. Я подумал, если приехать самому и попроситься…

Он запнулся и договорил тише:

— В Академии же простых не берут. Там одни знатные.

Я не стал опровергать это ошибочное заявление. За спиной у меня Карпов набрал воздуху, и я поднял ладонь, не дав ему открыть рот.

Полковник Чаадаев приехал через два часа. Казённый автомобиль он вёл сам. Директор Кадетского корпуса Владимира вошёл в комнату в расстёгнутой шинели, отыскал взглядом мальчишку у печки и остановился, не дойдя двух шагов. Лицо у него пошло пятнами, и старые шрамы проступили на нём белым.

— Живой!.. — выговорил он.

— Да я в порядке, Елисей Спиридонович, чего вы… — совсем уж смущённо протянул Артём.

Лучше бы он молчал.

Полковник шагнул бли, взял мальчишку за плечи и встряхнул один раз, коротко, так, что мотнулась голова. И сразу отпустил, будто испугался содеянного.

— В порядке, — сказал он очень тихо. — Ты у меня в порядке. Я тебя уже похоронил. Ты это слово понимаешь? Похоронил!

Генадьев уткнулся глазами в пол.

— Ваше Высочество, я двое суток поднимал по тревоге весь Владимир, — Чаадаев говорил ровно, сдерживая эмоции. — У меня наставники решили, что его выкрали. Он же тогда опознал полсотни всяких убл… негодяев. У каждого, кого, остались братья, кумовья и должники. Я приказал Сыскному искать тело.

Он перевёл дух и добавил, глядя уже не на меня, а на мальчишку:

— А он, выходит, в кузове уехал. Болван!

Кабинета под такой разговор в монастыре не нашлось, и мы перешли в трапезную. Длинный стол на полсотни мест, лавки, закопчённые своды, узкие окна во двор. Окна выходили на плац, где уже началось занятие: сквозь двойные рамы доносился лающий счёт и сухой хлопок воздуха над неудавшимся воздушным заклинанием. Мечта, ради которой Артём сюда ехал, шумела в двадцати шагах от него, за стеной.

Магофон поставили в торце стола. Ксения Дмитриевна Лопухина, глава Учебного приказа, сидела в Угрюме, и вытаскивать её сюда по зимней дороге я не стал. Слышать это она была обязана: правило, которое я собирался объявить, предстояло оформлять её Приказу.

Первым заговорил Чаадаев.

— Я за них отвечаю головой, Ваше Высочество. Не по уставу — головой, — полковник стоял, хотя ему предложили сесть. — Если сегодня побег кончается исполнением мечты, то к весне у меня побежит полкорпуса. Побегут даже не ради магии, а просто туда, где интереснее. И второе. Фамилию ему дал я, при записи, потому что своей у него не было. Он её носит бережнее, чем иной боярин — родовой герб. Я его из уличной грязи вытащил и обратно улице и шпане не отдам. Никакой! — на этих словах он покосился на представителей Ордена, так что несложно было догадаться, что и тех тоже записали в ряды шпаны.

— Отдавать никто не предлагает, — заметил Дитрих.

— Пока не предлагает, — буркнул директор Кадетского корпуса.

Магофон зашуршал, и голос Лопухиной прорезался громко.

— Ваше Высочество, дело не в одном мальчике. Сегодня его забирает Орден, завтра Стрельцы приезжают в корпус за старшим потоком, послезавтра Тайный приказ увозит того, кто ему приглянулся, и всё это без единой бумаги, кто как договорится. Через два года у меня не будет учебной вертикали. У меня будет ярмарка, где ведомства растаскивают детей по коридорам. Что бы вы сейчас ни решили, это станет прецедентом, поэтому решение должно выйти отсюда чётким понятным правилом. Иначе его перескажут двадцатью разными способами и каждый в свою пользу.

— Правило непременно будет, — оборвал её я. — Слушайте дальше, Ксения Дмитриевна, вам его исполнять. Что скажут остальные?

Дитрих отошёл к окну и заговорил оттуда, не оборачиваясь.

— Дверь Ордена открыта всем одарённым, и я её закрывать не намерен: из веры, которая привела сюда этого мальчика, вырастают лучшие рыцари. Вопрос здесь в ином, — он всё же повернулся, и насмешки в его глазах не было. — Ваш кадет присягал корпусу. Я не приму в послушники того, кто нарушил первую свою присягу. Орден клятвопреступников не берёт, Ваше Высочество, и мне неважно, тринадцать ему или тридцать. Отпустит его корпус, тогда приму хоть завтра.

Ничего другого я от него и не ждал. Орден крайне щепетильно относился к клятвам, и разбирать это вслух было пустой тратой времени.

Синеус хмыкнул и затушил самокрутку о край печной дверцы.

— Скажу на своём примере. Курс по Стрельцам рассчитан на взрослых, — брат сидел на лавке боком, локтем на столе, и на полковника смотрел без всякого почтения к чину. — Мальчишка его не потянет. И не потому, что слаб характером, а потому, что ещё не вырос.

Он подождал, не возразит ли кто, и продолжил.

— Уверен, что и здесь даже послушников гоняют так, что взрослые мужики засыпают, не раздеваясь. В первый же день мальчишка окажется последним и останется последним до конца. И понимать это будет лучше всех. К февралю его отчислят, и отчислят за дело. А теперь представьте, чем это для него кончится. Сутки он лежал в кузове ради этого шанса. Мороз и голод он пережил. Отчисления не переживёт. Возьмите его в пятнадцать, когда окрепнет и потянет физуху наравне с остальными ребятами, и получите бойца. Возьмите сейчас — получите человека, которого один раз выставили за дверь. Такое помнят до старости.

Чаадаев на словах про отчисление коротко кивнул сам себе. Этот довод он принял быстрее прочих, и понятно почему: он был в его пользу.

— Позвольте, — Карпов, молчавший всё это время, заговорил быстро, как человек, который боится, что его перебьют. — Я хочу сказать по своей части. В Академии Угрюма простолюдинов сейчас больше половины. Пятьдесят семь процентов от общего числа учащихся, если считать вместе с целевым набором. Мальчик сказал, что туда берут одних знатных. Это неправда с первого дня существования академии.

Карпов ждал своей очереди с той минуты, как я не дал ему открыть рот в кладовой. Зачем он вообще полез озвучивать очевидное, непонятно, все и так прекрасно понимали правду. Возможно, уязвлённое самолюбие.

В трапезной стало тихо, и через двойные рамы донёсся мерный счёт занятия.

Мальчишку привели и посадили на край лавки. Он сидел, зажав ладони между коленями, и смотрел в столешницу.

— Всё, что вы сейчас перечислили, объясняется одним, — я говорил не мальчику, а подчинённым. — Он ведь бежал не от Кадетского корпуса. Ему и там хорошо: он не сказал о нём ни одного дурного слова, хотя жаловаться ему сейчас выгоднее всего. Он бежал от незнания. Он слушал казарменные басни про рыцарей и фальшивый слух про Академию, куда простых не берут, и он выбрал судьбу из того, что имел. Правды ему не сказал никто, потому что говорить её некому: у нас нет ни одного часа в расписании и ни одного человека, чья задача — объяснить ребёнку, какие дороги перед ним лежат. Вот он и поступил, как додумался.

Чаадаев медленно сел.

— Решение по Генадьеву, — я повернулся к Чаадаеву. — Артём возвращается во Владимирский корпус сегодня же. Наказание — по уставу, за самовольную отлучку, и ни на день больше. Елисей Спиридонович, я знаю, чего вам сейчас хочется. Устав и точка. Ломать его за то, что он оказался упрямее, чем положено в тринадцать лет, не нужно.

— Есть, Ваше Высочество, — по лицу полковника прошло что-то похожее на облегчение.

— Теперь правило, Ксения Дмитриевна, и оно шире одного случая, — я обвёл взглядом трапезную и подвинул магофон ближе. — Первое. В послушники, на курсы, в стажировки и в любую ведомственную службу берём детей не младше пятнадцати лет. Второе. Поодиночке агитацию для талантливых детей в коридорах не проводим. Это запрещено. Отбор идёт только открытым способом: все ведомства разом, в один день и при всех рассказывают ученикам о своей службе. Орден, Стрельцы, армия, Приказы — каждый выходит и говорит, чем занимается и чего требует от будущих работников. Пускай зовут, а не сманивают. Третье. Из Академии тоже никого не берут до выпуска: сначала диплом. Четвёртое, и оно важнее первых трёх. Выбор делает сам ученик. Ни директор, ни ведомство, ни я. Это его право, и отнять его нельзя ни приказом, ни уговором, ни моим именем. Кто попробует, будет отвечать передо мной лично.

— Мне всё ясно, Ваше Высочество. А вот это вот, то, что вы сейчас придумали, как назовём? — спросила Лопухина из трубки. Голос у неё стал деловым, и я почти услышал, как она пододвигает к себе бумагу.

Я посмотрел на мальчишку. Он поднял голову, и в глазах у него было уже не ожидание приговора, а растерянность.

— День жизненных путей, — сказал я. — Пусть каждый сам выберет, кем хочет стать.

Потом я говорил уже только ему.

— Артём, ты добрался сюда сам, зайцем, в мороз, и это я запомнил. Возьму тебя за это раньше срока, завтра под тент в грузовик полезут двадцать человек, и половину привезут мёртвыми. Поэтому вырасти и возмужай. Орден никуда не денется, Гранд-командор от старости не рассыплется, курсы будут работать и через два года, и через пять, — я выдержал паузу. — И запомни ещё одно. Сбежишь второй раз, тебя не возьмёт никто. Ни Орден, ни Стрельцы, ни я. Даю слово.

Малец попытался ответить и не сумел. Только дёрнул подбородком и торопливо, зло вытер выступившие слёзы на лице рукавом шинели, будто наказывал себя за слабость.

Через два года ради него встанет очередь, и Орден в ней будет не первым. Человек, который дословно помнит услышанное один раз, покажется Коршунову ценнее любой роты; понадобится он и академии Генштаба, которой пока нет нигде, кроме как в моих планах. Мальчишка сидел, растирая покрасневшие глаза, и понятия не имел, что за него уже начали спорить руководители будущего.

Чаадаев увёл его к машине, придерживая за плечо. Со двора донеслось, как хлопнула дверца.

Дитрих смотрел им вслед через оконный переплёт и заговорил не сразу.

— Через два года с небольшим, — уронил Гранд-командор, — я его встречу у ворот, Ваше Высочество. По вашим правилам, в открытый день, при всех и в свою очередь, — он повёл плечом, поправляя плащ. — Из зайцев, если их не образумить вовремя, выходит лучший материал.

Я вышел на крыльцо. Немецкий язык с плаца звучал теперь ближе, и к нему добавился ровный гул тридцати человек, тянущих одну и ту же ноту.

Мальчишка не был исключением, и в этом всё дело. По койкам девяти земель лежат тысячи таких же, и каждый выбирает себе дорогу из того, что услышал после отбоя. Значит, день жизненных путей нужен не одному Владимирскому корпусу и не к следующей зиме. Сроки Лопухина получит сегодня же.

Я пошёл на плац.

Его вычистили качественно, и по снежному валу вдоль стены тянулся ряд воткнутых шестов с лоскутами на макушках: мишени. Три десятка Стрельцов стояли в две шеренги, без оружия, в одних поддоспешниках, и от них поднимался пар.

Вёл занятие Вернер, и лучшего выбора Дитрих сделать не мог.

Грузный саксонец расхаживал перед строем в расстёгнутом плаще, не обращая внимания на мороз, и в третий раз повторял одно и то же.

— Не рука! — рявкнул он, и ближний Стрелец вздрогнул. — Рука есть указка, — сильный акцент и странноватая речь порой сбивала слушателя с толку. — Тянешь отсюда, — рыцарь коротко ткнул бойца костяшками пониже грудины. — Ты держишь форму здесь, а рукой только показываешь, куда. Ещё раз.

Ученик развёл ладони, и между ними встал рваный клок огня, задрожал и осыпался искрами в снег.

— Плохо. Ещё раз.

Весной этот самый человек называл автоматы костылями для немощных и отказывался брать в руки штуцер, считая порох позором для рыцаря. Штуцер он взял в ночь искусственного Гона, когда у защитников кончился резерв, и с тех пор о костылях не вспоминал ни разу.

Стрельцы-ученики злились. Сорокалетний десятник в шестой раз переставлял ладони и сопел в бороду, во второй шеренге стискивали челюсти, а один боец сплюнул под ноги и тут же оглянулся — не заметил ли инструктор. Ни один из них не сказал ни слова поперёк. Или они, или их соратники, стояли на этих стенах в ту же ночь и своими глазами смотрели, как орденская магия слизывает со Стриги хитин слоями, а на выжженном поле за воротами слепящая точка ходит кругами вокруг рогатого Жнеца, пока туша не валится в снег.

— Утром муштра, вечером ваша часть, — Дитрих кивнул на дальний конец плаца, где под навесом сидели двое штатских с журналами. — Свободные часы они отдают методикам поглощения Эссенции. Профессор оставил здесь двух своих людей вести замеры. Такого прироста без этой информации новые маги не показали бы никогда.

— А то ж! — отозвался Синеус. Брат стоял, сунув руки под мышки, и следил за плацем с выражением скупщика, проверяющего товар. — Порознь ни у кого не выходит. В академии умеют объяснить, но гонять некому. В Ордене гоняют насмерть, но объяснить некому. Здесь сложили одно с другим.

С края плаца, у оружейного сарая, за занятием дольше нас наблюдал ещё один человек.

Сержант Долматов Фрол Никанорович приехал двумя днями раньше нас и с тех пор ходил по монастырю со списком. Коренастый, в тёплой шинели, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, он разглядывал строй цепко и молча, шевеля губами: сержант считал.

Из этого набора и из следующих должен был вырасти элитный отряд Стрельцов: те, кого можно послать туда, куда Орден больше не дотягивается, — на гнёзда, на прорывы, на всё, что до сих пор закрывали рыцарями, а рыцарей на это больше не хватает. Командовать отрядом будет он. Не боярин и не полковник, сержант, зато его знают и Стрельцы, и рыцари. Чин под должность я дам ему, когда будет что принимать.

Первые автоматы Ордена Дитрих отдал ему той же весной и поставил учить рыцарей стрельбе, и на этом самом плацу сержант тогда едва не сцепился с Вернером: саксонец громко пообещал, что скорее расплавит железку, чем возьмёт её в руки, а Долматов предложил ему для начала попасть в мишень с полусотни шагов хоть чем-нибудь.

Теперь он молча смотрел, как саксонец гоняет его собственных людей, но уже по магии.

— Ваше Высочество, — вторя моим мыслям, сержант приложил ладонь к шапке и снова уставился на плац, — смешно вышло. Весной я их учил стрелять. Теперь они моих — колдовать.

Вернер услышал. Он договорил замечание десятнику, отпустил строй на минуту и подошёл, вытирая ладонь о плащ.

— Ты неплохо меня тогда обучил, — сказал рыцарь. Русский у него был тяжёлый, с долгими провалами между словами, и оттого каждое звучало веско. — Я двадцать лет считал, что порох для тех, у кого нет силы. Я был неправ, и мне до сих пор от этого… как это сказать… стыдно, — он мотнул подбородком в сторону шеренг. — Твоих людей я вытяну. Через месяц половина из них будет держать заклинание под нагрузкой. Заслуга тут невелика: они приехали сюда уже готовыми терпеть.

— Я и не спорю, — Долматов помолчал. — Наше дело тянуть лямку, и не важно, что на ней висит — автомат или жезл.

Саксонец фыркнул и вернулся к строю.

— Месяц, — повторил я. — Карпов на такое отводит семестр.

— Семестр он отводит на лекции и на то, чтобы студент дошёл до аудитории, — Дитрих проследил, как Вернер разворачивает очередного бойца за плечи в нужную сторону. — Чуда тут нет, Ваше Высочество. Здесь взрослые мужики, которым не надо объяснять, зачем вставать в шесть, и рыцарь, снимающий с них по три шкуры в сутки.

Долматов дождался, пока строй разведут по парам, и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Ваше Высочество, разрешите доложить по своему делу, — он развернул бумагу и подал мне. Лист был разлинован от руки, фамилии стояли в столбец, против некоторых чернели галочки. — Я тут третий день считаю. Пока говорить точно рано, но, думается мне, что из тридцати двух вот кто мне сгодится…