Плац у монастыря расчистили ночью, и снег лежал вдоль стен двумя длинными валами в человеческий рост. Декабрьское солнце висело низко, било в глаза почти горизонтально, и от строя по утоптанному снегу тянулись тени такой длины, что доставали до самых ворот.

Две с половиной тысячи человек стояли ровно.

Я шёл вдоль первой шеренги неторопливо, разглядывая лица, и они меня занимали больше, чем выправка. Серо-чёрные плащи с алой каймой, как и доспехи, были одинаковы, разворот плеч натренирован одной рукой. У каждого третьего под шлемом сидела курносая волжская физиономия.

Команду подали на немецком коротким лающим окриком. Строй ответил единым выдохом и сменил положение оружия. Сделано было правильно, и всё же по рядам прокатилось то, чего в Ливонии не услышали бы никогда: половина строя отозвалась на команду вполголоса, себе под нос, привычно повторяя её по-русски, и над плацем вместе с паром от двух тысяч дыханий поднялось окающее гудение.

Гранд-командор шёл в полушаге позади и гудение это, разумеется, слышал.

— Отучаете? — спросил я.

— Пробовал, — Дитрих фон Ланцберг пожал плечами. — Потом посчитал. На плацу это стоит мне полсекунды задержки, а в бою, когда рыцарь орёт команду в дым, русский десяток понимает его втрое быстрее, немецкое слово у него давно склеено с русским. Я оставил как есть, Ваше Высочество. Старики, впрочем, до сих пор считают, что я хороню традицию.

— И что вы им отвечаете?

— Что традиция — это то, что работает второе столетие. Всё остальное — привычка.

Насмешка в глазах у него появилась раньше улыбки, как всегда. Сама улыбка пришла следом, глаз не тронула и сошла.

Мы остановились у края плаца, где на низком помосте лежала карта построения, придавленная по углам кружками с горячим чаем. Дитрих стянул перчатку и повёл пальцем по прямоугольникам.

— Полтора года с того дня, как вы дали Ордену привилегию оставлять себе Эссенцию со всех уничтоженных нами Бездушных вместе с вашим ритуалом поглощения Эссенции, — начал он, и голос у Гранд-командора стал деловым, без единого лишнего слова. — Вот цифры. Из тех, кто тогда числился Учениками, тридцать семь человек сегодня стоят в этом строю Мастерами первой ступени, из Подмастерий же ещё двое — Магистрами первой ступени. Подмастерьев в целом за тот же срок стало вчетверо больше. Потери, которые мы понесли в Минске и после во время атаки Бездушных, восполнены наполовину: набор послушников идёт активно, но не все проходят первоначальный отсев. При этом мы перешли на постоянный набор рекрутов, а не раз в три года, как это было заведено.

— Причина?

— Причина скучная, — он щёлкнул ногтем по краю карты. — Люди те же. Разница в том, как рыцарь поглощает Эссенцию. Прежде в Минске он вытягивал из кристалла хорошо если половину, остальное уходило в воздух, и потерей это не считал никто. Учеником он ходил четыре года, и это тоже считалось нормой. Даже щедрые дотации, которые нам присылали европейские союзники, ничего не меняли: сколько ни присылай, отдача та же. По вашему методу тот же кристалл даёт человеку почти вдвое больше энергии, а берёт его рыцарь со своей же добычи, в тот же месяц. Вот и весь секрет. Мы не стали талантливее, Ваше Высочество. Всего лишь эффективнее.

Я слушал и смотрел на строй.

Тысячу лет назад мне доводилось перекупать чужую дружину. Обычно это выходило скверно: наёмник, которому подняли жалованье, дрался ровно на полученную разницу и ни на медяк больше. Здесь работало другое, и видел я это собственными глазами, а не из прочитанного отчёта. Кристаллов я Ордену не досыпал ни одного сверх их же добычи. Я отдал им знание, поднявшее людей на два ранга, и каждый в этом строю помнит, из чьих рук оно пришло. За прибавку к жалованью такого не покупают. Так что никакой мистики. Двести лет они черпали воду решетом и звали это традицией.

Я стоял и с удовольствием прикидывал, куда дену эту силу к следующему Гону.

— Что вас сейчас держит? — спросил я.

— Испытания, — ответил Дитрих без паузы, и стало ясно, что вопроса он ждал. — Копить силу вы нас научили, и своё это отработало. Барьер накопленным не берётся.

Он повернулся к монастырю и коротко махнул рукой. От группы у стены отделились двое.

Первым шёл орденский целитель в белом плаще поверх поддоспешника, лет пятидесяти, с тяжёлым саксонским подбородком. Второй шла Анфиса и рядом с рыцарями по-прежнему выглядела девчонкой: невысокая, в подбитом мехом полушубке, с растрёпанной русой прядью и родинкой у виска. Ездить сюда она начала год назад, когда Дитрих привёз первый список сорвавшихся, и Орден был у неё не единственной работой и даже не главной. Кафедры такой науки в наших землях нет, устава нет, учителя нет: есть книги, которые она откуда-то выписывала сама, и живые люди, на которых она проверяла прочитанное. Всё, что она сейчас скажет, она добыла или разработала сама.

Она поклонилась мне коротко и без придворных завитков: придворному этикету её никто не учил, а начинать было поздно даже несмотря на полученное ею из моих рук нетитулованное дворянство. У стены торчал Гаврила, и по тому, как он не спускал с неё глаз, я понял, что за всю дорогу он не отходил от жены дальше десяти метров.

— Ваше Высочество, — Гранд-командор кивнул на целителя, — брат Ансельм на испытаниях у нас не первый год. Пусть скажет он, я в этом не силён.

— Из ста двух допущенных к испытанию на ранг Мастера и выше за год сорвались тридцать восемь, — доложил Ансельм по-русски, тяжело, с сильным акцентом, но правильно. — Из них семеро искалечены, двоих не удалось вернуть. Остальные вышли из погружения раньше срока и тем закрыли себе дорогу на годы.

Как устроено испытание, я знал не хуже него, и пересказывать мне механику было незачем. Спрашивать надо было о другом.

— На чём они ломались? Что каждый из них тащил с собой в погружение?

Целитель помолчал, подбирая слова.

— Ваше Высочество, барьер внутри мага — вещь личная. У каждого он вырастает из своего накопленного жизненного груза. У одного из детского страха огня, у другого из вины за павшего товарища, у третьего из того, что ему всю жизнь вбивали, будто он недостоин силы. Испытание вскрывает то, от чего человек прячется всю жизнь. Мы всегда учили встречать это волей. Воля помогает шестерым из десяти.

— И это всё?.. Должна же быть какая-то подготовка. Что у Ордена есть, кроме воли?

— Ничего, — сказал брат Ансельм просто. — Пост, молитва и наставление. Кто прошёл, тот прошёл.

Дитрих смотрел на носки своих сапог с видом человека, который эту фразу уже слышал и ему самому она сидит поперёк глотки.

Год назад этот же расклад лёг мне на стол, и сами по себе рыцари меня волновали меньше, чем эффект от провалов магов в испытаниях на высокий ранг. Испытание — то место, где любая держава теряет самых сильных и самых способных своих людей. Кто научится не допускать там гибели или безумия, у того через несколько лет магов будет больше, чем у соседа, при том же населении и тех же темпах траты кристаллов Эссенции.

В этом весь расчёт. Не спасти тридцать восемь человек, а сократить потери в процессе развития магов по всем моим землям разом и держать их заметно ниже чужих. Пусть в Содружестве считают моих Магистров и гадают, откуда их столько, что заставит иные знатные рода переселяться на мои земли в попытке выведать секреты.

Анфису я отдал им сам и с другим умыслом. Орден был самым трудным случаем из всех, какие я мог ей дать, и мне нужно было знать, справится она или нет. Справится здесь, справится где угодно.

— Барьер снимается не волей, — подсказала Анфиса.

Ансельм даже не обернулся: спорили они об этом не первый месяц и всякий раз одними и теми же словами.

— Я не спорю про волю, брат Ансельм, сильная воля нужна непременно, — голос у неё был негромкий и очень внятный. — Только волей человек давит страх, а давить его нельзя. Страх от этого уходит глубже и там ждёт, как зараза. Его надо вынуть и рассмотреть, пока человек в сознании и в безопасности, а не когда он уже лежит в погружении и рядом с ним нет никого. Целитель туда за ним не пойдёт. Я работала с восемью вашими рыцарями. Семеро прошли.

— Восемь за год, — уточнил я.

— Восемь, Ваше Высочество, — она не отвела глаз. — Больше я не могу. С каждым нужно по три-четыре недели, и это если он говорит. А я здесь не живу: на мне лечебница, ваши гвардейцы и все, кого готовят к прорыву. Рыцари беседуют о своей боли с трудом. У вас в Ордене мужчине признаться, что он чего-то боится, более постыдно, чем умереть.

Ансельм крякнул и не возразил.

— Такими усилиями Орден не вытянуть на нужный мне уровень, — я перевёл взгляд с целителя на неё. — Осенью ты просила у меня людей и деньги на помощников. Деньги я выделил. Хотелось бы увидеть результаты.

Анфиса вытащила из-под плаща сложенный вчетверо лист.

— Людей и кельи дал я, — вставил Дитрих, разглядывая небо. — И кормлю их тоже я. Раз уж мы считаем, Ваше Высочество.

Менталистка развернула лист. Список фамилий, часть латиницей, часть кириллицей, против каждой пометки.

— Всё верно. Гранд-командор выделил двенадцать человек. Шестеро — орденские целители, они привыкли к чужой боли и не пугаются её. Шестеро — послушники из грамотных, тех, кто до Ордена учился. Я разбираю с ними свою методику по частям: как разговорить, как найти узел, как довести человека до края и удержать. Талант Эмпата у меня одной, и его передать нельзя. Всему остальному можно научить.

— Всё остальное — это сколько процентов?

— Три четверти, — подумав, сказала она. — Талант нужен, чтобы найти потаённый узел за два дня. Без Таланта его находят за две недели. Разница во времени, не в исходе.

Значит, тех двоих, которых в этом году не вернули, можно было спасти, и семерых искалеченных тоже. Не хватило не Таланта, а лишь натренированных людей.

Неделю назад брат в бане, разомлев от пара и наливки, стучал себя пальцем по виску и объяснял: весь Стрелецкий корпус сидит вот здесь. Мы просидели до третьих петухов, разбирая, как вынуть информацию из его головы и разложить по столам, дежурным сменам и прошнурованным книгам. То же самое сейчас проделывали у меня на глазах с человеческими страхами и болью.

Разница была в том, что Синеус тянул Стрельцов на себе до последнего и заговорил только тогда, когда стал опаздывать с решениями, Анфиса же назвала свой предел первой, задолго до того, как перестала справляться, и пришла не жаловаться, а согласовывать бюджет на контрмеры.

Было и второе, о чём я не сказал ни ей, ни Дитриху, когда подписывал смету. Дюжину она набирала для Ордена, но платил я не за один лишь Орден. Весной Академия Угрюма даст первый выпуск, и кому-то из тех мальчишек рано или поздно идти на Мастера через Стихийное погружение и Магистра через Малую смерть, и упрётся он там в ту же стену, что и рыцари.

— Ансельм, — я обернулся к целителю, — как вам её методика?

Немец задумался.

— Ваше Высочество, методика её мне не нравится и вряд ли понравится, но все эти годы я только и делаю, что хороню сорвавшихся ребят, и больше хочу, чтобы они жили, чем оказаться правым.

— Результат по вашим двенадцати…

— Наставникам, — подсказал Ансельм, — так мы их будем звать.

— … Наставникам уже есть?

Дитрих оживился и махнул рукой второй раз.

От стены двинулись ещё трое. Двое шли рядом, третий отставал на полшага, и я узнал его по старому ожогу на левом предплечье.

— Тихон, родом послушник из Гаврилова Посада, — представил Гранд-командор первого, тощего парня лет двадцати с бритой головой. — Второй — брат Маттиас. Третий вам знаком.

— Эрвин Хольц, — я кивнул рыцарю, — десятник третьего капитула.

Рыцарь дёрнулся так, будто не ждал, что я его назову, и вытянулся.

— Так точно, Ваше Высочество!

— Докладывайте, — велел я послушнику.

Тихон облизнул обветренные губы, и по лицу было видно, как он собирается с духом.

— Мне дали десятника Хольца в сентябре, — начал он, глядя мимо меня, на снежный вал. — Я, Ваше Высочество, сперва испугался. Он рыцарь, я послушник третьего года, и он на меня смотрел, будто я ему тюфяк принёс не тот. Две недели мы вообще молчали. Я по науке Анфисы Тарасовны молчал вместе с ним, потому что она велела не тянуть силком за язык.

— И на третью неделю?

— На третью он сам заговорил. Про комтура фон Эшенбаха.

Хольц смотрел прямо перед собой, и на скулах у него проступили пятна.

— Он ведь при нём вырос, — Тихон понизил голос. — А комтур погиб, и десятник вывел из-под стены двенадцать человек из пятнадцати. Двенадцать вывел, Ваше Высочество. Только он полтора года думал не о спасённых, а о троих, что не спас.

— Хольц, — позвал я, и он шагнул из-за спины Тихона.

— Ваше Высочество.

— Сколько раз вы срывались на испытании?

— Дважды, — ответил рыцарь голосом человека, который держит себя за горло. — Оба раза с трудом выходил сам. Не мог…

Он запнулся и договорил:

— Не мог идти вглубь. Там были эти трое.

— А в ноябре?

— В ноябре прошёл, Ваше Высочество. Теперь Магистр.

Дитрих смотрел на своего десятника с выражением, которого я у него прежде не видел. Больше всего это походило на тихое довольство механика, у которого наконец заработал станок.

Брат Маттиас доложил короче: четверо подопечных, двое сдали, один готовится, один отказался работать, и наказывать его за это никто не стал. Вот это я и запомнил.

— Ваше Высочество, разрешите вопрос, — Тихон вдруг осмелел. — Правда, что нас после будут звать в академию преподавать?

— С чего ты взял?

— Слух, — послушник смутился и уставился себе под ноги. — По кельям ходит…

Я укоризненно посмотрел на Гранд-командора. Тот развёл руками с самым невинным видом.

— Слух пустил я, — признался Дитрих. — Проверял, как отнесутся. Отнеслись хорошо, Ваше Высочество, а раз хорошо, то теперь предлагаю всерьёз. Дайте Ордену кафедру в вашей академии. У меня есть двое Мастеров, способных рассказывать про боевую магию так, что студенты не заснут. Мне это нужно не из любви к просвещению. Я всего лишь хочу, чтобы через десять лет молодые маги Содружества шли к нам за ремеслом, а не обходили нас, как банду буйнопомешанных монахов с мечами.

— Дам целую кафедру, — пиши докладную со всеми деталями. И скажу сразу, что вижу и вторую половину твоего замысла: ваши Мастера годами простоят перед студентами Карпова и первыми будут знать, кого звать в Орден после выпуска. Вот только на тот же выпуск уже заглядывается Стрелецкий корпус. Поэтому вопрос распределения выпускников будем разбирать разом и сразу со всеми заинтересованными сторонами. Правила объявлю непосредственно для всех, чтобы вы потом не переманивали друг у друга мальчишек по коридорам.

— Разумно, — согласился Дитрих. — И, полагаю, неприятно всем поровну.

— Именно так.

Строй распустили в четвёртом часу, когда солнце уже цепляло верхушки заснеженных сосен за монастырской стеной. Шеренги рассыпались на десятки и потянулись к казармам, к кухне, к оружейной, и уставной немецкий на плацу окончательно сменился двумя языками вперемешку.

На стену мы забрались вдвоём.

Наверху ветер оказался злее, и Дитрих поднял капюшон утеплённого мехом плаща. Отсюда монастырь был виден целиком: северная башня, так и стоящая обгорелой, новая кровля на трапезной, ряды свежих срубов там, где раньше виднелся только сад.

— После того нападения я стоял здесь и считал, сколько у меня осталось людей, — сказал Гранд-командор. — По моему счёту выходило, что Орден доживает последние дни.

— А теперь?

— Теперь у меня растут люди, восполняются потери и, что для меня самое смешное, завелась дюжина человек, которые лечат моим братьям голову.

Он помолчал.

— Ваше Высочество, я прагматик и льстить не умею, поэтому скажу как есть. Орден останется вашим щитом, и работы нам хватит и на мою жизнь, и на вашу, за это я спокоен. Меня занимает другое. Двести лет нас звали чужими, и это обошлось Ордену в огромные потери. Половина этого строя родилась в трёх днях пути отсюда. Вот когда так будет во всех девяти землях, Орден не кончится ни со мной, ни с вами.

Внизу, у подножия стены, чернела стела.

Её поставили прошлым летом после нападения Бездушных. Камень выбрали простой, местный, серый с белой прожилкой, и высекли имена в один столбец, не отделяя своих от чужих: рыцарь, рыцарь, стрелец, стрелец, стрелец, рыцарь. У самого основания снег был утоптан, и кто-то оставил там венок из еловых лап.

Дитрих смотрел на неё долго.

Он ничего не сказал, и я тоже промолчал. Внизу лежали его люди. Больше мне там делать было нечего.

Когда Гранд-командор, наконец, оторвал взгляд от имён павших братьев, я произнёс:

— Пойдём, Дитрих, — я отступил от парапета. — Гляну, чем тут у вас хоть кормят, а после сядем за списки.

— Обед скверный, — предупредил собеседник с улыбкой, поворачиваясь к лестнице. — Пост.

— Переживу.

* * *

Выборный городской голова Ставрополя-Волжского Шешуков торговался четвёртый час, и Киндяков, князь Симбирска и Сызрани, успел им даже залюбоваться.

Гаврила Пантелеевич Шешуков был мужик лет пятидесяти, широкий в кости, с обветренным лицом волжского перевозчика и с тяжёлыми мозолистыми ладонями, к которым суконный пиджак, надетый по случаю поездки, никак не шёл. Сидел он на самом краешке кресла, боясь продавить обивку, и в третий раз выводил на бумаге княжескую цифру, а рядом свою.

— Семь рублей с тонны, Ваша Светлость, никак не выходит, — сказал он с мягким упрямством. — У нас пристань мелкая, баржу под разгрузку приходится дважды переставлять, а на это лишний день и лишние люди. Семь тридцать, и я подписываю сегодня.

— Тридцать копеек, Гаврила Пантелеевич… — насмешливо протянул Киндяков.

— Тридцать копеек — это в год четыреста рублей, — городской голова поднял на князя светлые глаза, светящиеся честностью в той же мере, как пирит похож на золото. — Четыреста рублей — это новый плашкоут[1]. Мне на нём ваш же хлеб и возить.

Максимилиан Платонович посмотрел на цифру и подписал семь тридцать.

Смотреть на такое было приятно, и князь не отказывал себе в удовольствии. Он вообще уважал людей, которые торгуются по делу, и презирал тех, кто торгуется из самолюбия. Шешуков выбил из него за прошедшие часы четыре вещи: сохранение выборного схода и городских уложений, поставку топлива из накопленных симбирских запасов по твёрдой цене до весны и слово, что княжеская береговая охрана будет гонять ватаги от ставропольских плёсов. Четвёртым стало обещание не ставить гарнизон в самом городе, а держать его за стеной, у пристани.

Обо всём остальном они не говорили ни слова, потому что всё остальное было решено ещё осенью, когда у Ставрополя кончилась солярка и город впервые за сто лет не смог вывезти собственную рыбу.

— Стало быть, договорились, — городской голова поднялся и одёрнул пиджак. — Сход я уговорил ещё в ноябре, Ваша Светлость, сегодня оставалась одна цифра. Наши-то поначалу гудели, а как узнали про топливо и про уложения, бузить перестали.

— Даже мелкие детали важны, Гаврила Пантелеевич.

— И ещё, — Шешуков помялся у двери. — Вы бы, Ваша Светлость, велели своим людям на пристани нашего десятника не задирать. Он мужик хороший, только глухой на одно ухо, а они думают, будто он нарочно не отвечает.

— Велю.

Дверь за ним закрылась.

Максимилиан Платонович подошёл к окну и посмотрел вниз, на Волгу, лежавшую в декабрьском тумане и ещё не вставшую целиком: у берегов тянулись белые языки, посередине шла тёмная вода, и по ней с верхов ползла шуга[2].

Городской голова уехал довольный. Он увозил домой полученные от нового господина обещания, и был совершенно уверен, что провёл переговоры хорошо. По-своему он был прав.

Князь закрыл первую из двух дыр в собственных владениях: между Симбирском и Сызранью у него теперь имелась своя стоянка

Всякий, кто хоть раз возил груз вверх или вниз по реке, знал, ценность этой точка. Караван, вышедший из Симбирска, до сих пор шёл до нижних перевалочных баз без единой своей стоянки, а на чужой стоянке караван платил за место у причала, доливал топливо по чужой цене и терял сутки, дожидаясь, когда причал освободится. Теперь стоянка становилась своей. Вся его линия по Средней Волге распрямлялась разом, и стоило это ему малых средств, которые Шешуков унёс с собой как великую победу.

Максимилиан Платонович вернулся к столу и потряс серебряным колокольчиком.

Управляющий делами вошёл сразу же: он стоял под дверью и даже не сделал вида, что оказался тут случайно.

Мокшанов служил при князе одиннадцатый год, был сух, лыс и тих, носил при себе плоскую книжицу в чёрной обложке и не расставался с ней даже во сне. В книжицу он писал всё, и всё, что туда попадало, делалось в срок.

— Из Самары ответили, Ваша Светлость.

— Читай.

Управляющий развернул лист и заговорил, старательно очищая голос от выражения:

— «Князь Ростислав Данилович Аничков, отвечая на предложение о союзе речном и таможенном, имеет честь уведомить, что Самара, будучи городом древним и природным, в опеке сызранского выскочки не нуждается, а равно не нуждается и в поучениях касательно ведения хлебной торговли, каковую вела прежде, нежели род Киндяковых сделался хоть кому-либо известен», — управляющий поднял глаза. — Дальше про древность рода, три абзаца.

— Не надо.

Киндяков забрал письмо, посмотрел на подпись, крупную, с завитком, писанную явно с наслаждением, и аккуратно положил лист в папку. Обиды он не почувствовал никакой. Отказ был заложен в расчёт, а грубость шла к нему бесплатным довеском. Огорчить князя мог только другой ответ — тот, после которого собственный план пришлось бы переделывать

— Игнатий Саввич, посчитайте мне ещё раз Самару.

— Считал вчера, Ваша Светлость, — Мокшанов раскрыл книжицу и в неё не заглянул. — Хлебная биржа, четыре причала под баржу, элеватор на тридцать тысяч тонн, канатный завод, две страховые конторы. Через самарские весы проходит две трети зерна с Заволжья. Пошлины у Аничкова умеренные, и потому к нему идут даже те, кому не по дороге.

— Значит, добром не отдаст.

— Ваша Светлость, такой город я бы и сам не отдал, — управляющий позволил себе вежливую улыбку.

Князь кивнул. Всё сходилось. Ставрополь-Волжский достался ему за гроши, потому что тонул и хватался за любую протянутую руку. Самара не бедствовала: она сидела на хлебе и на транзитных пошлинах, и предложить ей было нечего; у неё уже имелось всё, ради чего города и ложатся под более богатого соседа.

Купить нельзя. Значит, придётся брать силой.

Никакого удовольствия в этой мысли не было. Война означала сожжённые пристани, разбежавшихся работников, полтора года разорванных договоров и возможное послевоенное разбирательство в Переславской Палате, где придётся кормить адвокатов и изображать скорбное лицо. Максимилиан Платонович предпочёл бы заплатить. Аничков лишил его этой возможности собственной рукой, и, судя по завитку под подписью, сделал это с большим удовольствием.

— Кто теперь стоит во главе речных ватаг?

Мокшанов перевернул страницу.

— Наум Бирюк, Ваша Светлость. Тридцать восемь лет, бывший бурлацкий артельщик. Держит участок от Хвалынска до Вольска, под ним восемь лодок и, по разным подсчётам, от полутора до двух сотен людей.

— Что за человек?

— Относительно неглуп. Умеет считать, добычу делит честно, — сухо отозвался управляющий.

— Зови. Не сюда, разумеется.

— На Кашпир, Ваша Светлость?

— На Кашпир. И пошли туда Аксакова. Пусть объяснит нашему «лихому пирату», — княхь хмыкнул, — что от него требуется.

Мокшанов записал и остановился с карандашом на весу — верный признак того, что он собирается сказать то, о чём князь не спрашивал.

— В серебре он заинтересован меньше, Ваша Светлость.

— Знаю, — Киндяков усмехнулся. — Он возьмёт солярку.

Вот это и было самое любопытное в нынешнем году, и князь думал об этом уже которую неделю с холодным интересом человека, у которого на глазах меняются правила игры.

Всю свою жизнь Максимилиан Платонович прожил при простом законе: серебро покупает наёмника, чиновника, судью, свидетеля, пристань и оружие. Осенью этот закон мироздания работать перестал. Верхневолжские промыслы встали, южные горели, готовое топливо сделалось вещью особо ценной, и вдруг выяснилось, что серебро покупает всё, кроме одной вещи.

Тот, у кого были баки, теперь нанимал разбойников. Тому, у кого баков не было, разбойники вежливо отказывали, сколько бы он ни сыпал монет на стол. Бирюк со своими восемью лодками зимой не пойдёт никуда без горючего, и потому Бирюк придёт к тому, кто нальёт, и придёт покорно, как приказчик за жалованьем.

Симбирские запасы Киндяков начал набивать ещё прошлым летом, когда никто не понимал зачем, и брал не глядя на цену, лишь бы объём. Волжские базы разорённого «Транзит-Содружества» он выкупил с торгов этой же осенью: три перевалочные базы с ёмкостями, склады на пятьдесят тысяч тонн и, что важнее, готовые договоры на подвоз. Тогда покупка выглядела сомнительной, а цена завышенной. Сейчас у него в руках была единственная валюта, которую принимали на реке.

— Ваша Светлость, — Мокшанов кашлянул, — там ещё одна бумага-с…

Лист он положил отдельно от прочих документов и придержал пальцами, и князь ясно понял, что информация в нём явно неприятная.

Донесение из Симбирска было коротким. Третью неделю в городе ищут живых Меншиковых. Двоюродный, побочный, по матери — неважно, лишь бы родство доказывалось бумагами. Спрашивают местные, а платит им приезжий, которого видели мельком.

Максимилиан Платонович перечитал дважды и положил лист лицом вниз.

Прадед его отнял Симбирск у рода Меншиковых, действуя грязно и окончательно: свергнутого князя выслали с позором, ветвь объявили угасшей, имя вымарали из городских книг. Ветвь, разумеется, не угасла. Она ушла в бизнес, заново поднялась на перевозках, купила себе графский титул и кончилась этой осенью на каторге, где внук изгнанного князя проживёт до самой смерти.

На улицах Симбирска эти люди не стоили ничего. За четыре поколения не осталось никого, кто помнил бы их власть, и подниматься за них с булыжниками и дрекольем было некому.

Зато в Переславле имя Меншиковых имело свою цену.

В Арбитражной палате не судятся из-за войн и не выясняют, чьё княжение законно. В Палате ведут тяжбу из-за имущества и денег. С бумагами у князя всё было в порядке: за сто лет каждый причал и каждый склад по десять раз переписали, перемерили и занесли куда положено. Только выросла вся эта стопка из одного листа, за которым не стояло никакого суда. Оспаривать будут не владение. Оспаривать будут основание для последующих юридических действий, а такие споры Палата берёт охотно.

Пусть объявится живой Меншиков и потребует своё, и на время разбирательства спорной станет вся стопка целиком. Выигрывать истцу при этом не нужно. Хватит того, что дело зависнет. Ни один банк не даст кредит под залог симбирских складов, пока они висят в юридическом чистилище, ни один страховщик не застрахует груз с такого причала. Деньги князю нужны этой весной, и весной их не будет.

Затем и искали живого Меншикова. Каторжный не годился: прав его лишили вместе с приговором, а от человека без прав Палата иска не примет.

Максимилиан Платонович посмотрел на число под донесением.

Третья неделя. Стало быть, начали тогда же, когда в Самару пришло его предложение о союзе, и задолго до того, как оттуда ушёл ответ. Кто-то прочёл письмо, понял, что отказом дело не кончится, и стал готовиться к обороне, задействовав судебные каналы. Так поступает человек, который знает, что силой не выстоит, и хочет связать противнику руки прежде, чем тот их поднимет с мечом.

Доказать князь ничего не мог и вслух никого называть не стал. Про себя пришёл к однозначному выводу: на этой реке был ровно один человек, которому его союз мешал настолько, чтобы платить за такие разговоры — самарский князь Аничков.

— Игнатий Саввич.

— Слушаю.

— Найди мне всех, кто в этом замешан. Пальцем не трогать, следить, стеречь, — он посмотрел на управляющего поверх лежащего вниз лицом листа. — И особо найдите мне того, кто нанял местных. Вот с ним я поговорю сам.

— Будет сделано.

Мокшанов дописал строку и, против обыкновения, книжицу не закрыл.

— Ваша Светлость, позвольте вопрос не по службе.

— Позволяю.

— Четыре города, — сказал управляющий очень ровно. — Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский, а к весне, дай Бог, будет и Самара. Оба берега, вся середина реки. У Платонова уже девять земель, и оттого он Великий князь. Люди начнут спрашивать, почему у вас уже четыре, а титул сохраняется старый.

Киндяков долго молчал, глядя в окно на шугу, покрывающую поверхность реки.

Вопрос не был праздным или заданным из любопытства. Мокшанов служил ему с самого начала и вопросов, не связанных со службой, задал за все годы четыре раза, каждый раз вовремя.

— Титул будет… — выговорил князь наконец. — Тут и обсуждать нечего, Игнатий Саввич, я его возьму, и возьму непременно. Речь только о том, в какой день.

— Слушаю.

— Объяви я себя сегодня — что увидит Содружество? — Максимилиан Платонович повернулся от окна. — Оно увидит, что в Угрюме сидит человек с девятью землями, короной и могучим войском, который взял всё это за три года и на глазах у всех, а на Средней Волге завёлся ещё один, вдвое мельче, а титул тот же самый. Меня сравнят с ним и посмеются. И одним лишь смехом дело ведь не кончится… Титул — не имя, а требование: назвавшись старшим, я требую, чтобы окрестные князья это признали. Они не признают. Тогда мне либо принуждать их всех разом, либо проглотить отказ при всех. Принудить я не могу, а проглотивший теряет и то, что имел до объявления. Платонову хватает силы не спрашивать ни у кого разрешения. У меня столько силы нет и в ближайшие годы не будет.

— Стало быть, ждём.

— Стало быть, растём, — поправил князь. — Это разные вещи, Игнатий Саввич. Платонов назвался первым, а доказывает до сих пор: взял корону и с тех пор гнёт рогом каждого, кто не согласен. Я пойду обратным порядком. Сперва пусть всякий, кто везёт хлеб или железо по Волге, платит мне, а объявлюсь я тогда, когда спорить со мной станет некому. Драка за титул стоит дорого. Я предпочту взять его в тот день, когда драться не придётся.

Мокшанов записал и на этот раз книжицу закрыл.

— Платонов ведь заметит нас рано или поздно, Ваша Светлость.

— Позже, чем мог бы, — Киндяков вернулся к столу и придвинул к себе папку с самарским письмом. — У него своих проблем хватает. Я читал сводки: очереди у колонок, нормы выдачи в одни руки, а теперь ещё и следствие в собственных Приказах. Пока он тушит пожары у себя, на юг он смотрит вполглаза, а на среднюю Волгу не смотрит вовсе. Мне этого довольно.

— А после?

— А после мы с ним будем двумя хозяевами одной реки, — князь пожал плечами. — Такие либо ладят, либо топят друг друга, и второе всегда дороже. Я предпочту поладить. Он, судя по всему, человек прямой и торгуется плохо, а с теми, кто плохо торгуется, договариваться выгоднее всего.

Он подвинул к себе чистый лист и взял ручку.

— Пишите, Игнатий Саввич. Капитану Чёрной Бороде, — Максимилиан Платонович усмехнулся, будучи в хорошем настроении, — Науму Бирюку, в смысле, топливо отпустим с симбирской базы, вперёд четверть, и ни бочки сверх того, остальное по ходу дела. Береговой охране — выйти на ставропольский плёс, пусть город увидит, за что платит. Хлебные конторы в Самаре предупредить негласно, чтобы к весне вывозили что успеют, и запомнить, кто нас послушал.

Мокшанов писал не поднимая головы.

— И последнее, — сказал Киндяков, закрывая папку, — Аничкову ответьте вежливо. Поблагодарите за прямоту и пожелайте крепкого здоровья. Оно ему понадобится…

[1] Плашкоут — грузовое судно с малой осадкой и упрощённым очертанием наружной поверхности (обводом), барка с высокими бортами, баржа сухогрузная.

[2] Шуга (иногда «шорош») — рыхлая ледяная каша, которая образуется в воде при резком похолодании: мелкие кусочки льда плавают вперемешку с водой. Пока льда немного, шуга ещё течёт вместе с водой, но течёт медленнее, чем чистая вода. Если льда становится слишком много, шуга слипается и течь перестаёт — начинаются заторы.