Протокол суда лёг мне на стол вместе с утренним чаем, и Крылов не стал дожидаться, пока я доберусь до последней страницы.

— Грудинко — двадцать лет каторги с полной конфискацией. Хлудову — пятнадцать с исключением из купеческой гильдии, — начальник стражи стоял посреди кабинета в шинели, с которой ещё капало на паркет, и держал шапку под локтем. — Судебный процесс открытый, как вы и велели. Места в зале занимали с ночи. Кому не хватило, тем читали во дворе: приставы выходили и зачитывали вслух.

Я перевернул лист. Секретарь суда вёл записи мелко и торопливо, кое-где сокращал слова до первых букв, и по ним видно было, где он не поспевал за говорившим.

— Хлудов держался первые полдня, — продолжил Григорий Мартынович, наблюдая, как я читаю. — Твердил своё: выручал город, люди сами шли, никого силком не тащил. На второй день под грудой улик замолчал. За оставшееся время не проронил ни слова.

— А Грудинко?

— А этот, Ваше Высочество, просидел все четыре дня, как на сверке ведомости. Вёл себя спокойно, по-деловому.

Нужное место искать не пришлось: его подчеркнули на полях жирной чертой. На третий день заседания, когда обвинение зачитывало сводный расчёт похищенного, подсудимый Грудинко попросил слова и указал на ошибку в описи. Сорок один рубль двадцать копеек, записанные на него по ноябрьской колонне, к нему отношения не имели: колонна ушла по законной разнарядке, а разница набежала из-за пересчёта по другой плотности. Суд проверил и внёс поправку.

Сорок один рубль против ста тридцати с лишним тысяч, которые ему насчитали и которых он не оспорил ни разу.

Он не выгадывал, ведь выгадать тут было нечего, и он это понимал лучше всех в зале. Ему просто было физически невыносимо, что баланс не сходится, и он поправил его, хотя себе этим не помогал ничем. Двадцать два года такой человек сидел в Казённом приказе, начав служить ещё при Веретинском, и двадцать два года никто не спросил, отчего самого аккуратного делопроизводителя так и держат на одном месте.

— Что с подкупленными служащими? — я закрыл протокол.

Гальчин, до этого молчавший у окна, шагнул к столу и раскрыл свою папку. Следователь впервые за месяц выспался, и это было заметно: с лица сошла бумажная серость, только красные веки остались.

— По ним суд разделил вину, Ваше Высочество, и разделил, на мой взгляд, верно, — Семён говорил ровно, без нажима. — Сторож Приказа, по ночам пускавший «племянника из конторы», прекрасно знал, что никакой это не племянник, и восемь раз брал за это деньги. Ему дали четыре года. Уборщица выносила папку из кабинета и клала на подоконник в коридоре. Ей сказали, что папку заберёт курьер; к концу дела она успела трижды получить конверт и трижды не спросить, за что. Ей год, условно, с запретом служить в государственных учреждениях. Секретарша подкладывала лист в подшивку, и эта не могла не понимать, что участвует в подлоге. Ей шесть.

— Ясно.

Гальчин перевернул страницу и вдруг замялся — не от неловкости, а от того, что не знал, в каком тоне читать следующее.

— Здесь ещё показания той девицы, Ваше Высочество. Щеглова Елена, мещанка, двадцать семь лет.

— Читайте.

— Она изумилась, — у следователя сухо дрогнул уголок рта. — Искренне. На первом же допросе выяснилось, что она понятия не имела, с кем ужинала в ресторане. Дословно: «Он представлялся коммерсантом!» И до конца допроса не могла пережить, что её обманул человек из канцелярии. Возмутилась не тем, что он преступник, а его должностью.

Крылов хмыкнул в усы.

— Сдала всё до последнего свидания, — продолжал Гальчин. — Даты, заведения, что заказывали, сколько платил, чем хвастался. Память у неё отменная, и вся на цены. Если бы кто из моих ребят так помнил места и суммы, я бы его завтра поставил старшим. По имуществу постановление отдельное: подарки, купленные на казённые деньги, отходят в счёт возмещения. Три отреза бархата, шляпка, серьги и муфта[1].

— Она понимает, за что у неё забрали муфту?

— Не понимает, Ваше Высочество, и, боюсь, не поймёт. Считает, что её ограбили дважды.

— Дальше, — велел я.

Артём Стремянников поднялся с дальнего стула и разложил на столе бумаги веером, по своей банкирской привычке, так, чтобы всякий заголовок можно было прочесть, не поднимая листа. Аудитор мой за осень раздался ещё шире, но костюм на нём сидел по-прежнему безупречно, и я давно перестал понимать, как это у него выходит.

— Конфискация по Хлудову исполнена, Ваше Высочество. Приняли в казну девять заправок, две нефтебазы с ёмкостями, контору, склад зимних присадок…

— Присадки?.. — непонимающе уточнил я.

— Верно. Например, антигель, который льют в топливо, чтобы солярка зимой не парафинилась, — со знающим видом пояснил Стремянников, после чего продолжил перечислять. — … И наливной парк: четырнадцать цистерн на ходу, шесть под списание. Оценили в восемьдесят шесть тысяч, но живых денег там, разумеется, нет. Есть железо и место.

— Место дороже, — я отодвинул оценочную ведомость.

— Совершенно верно. Впервые у княжества появляется собственная розница, а не только закупка, — Артём Николаевич спустил очки на кончик носа и посмотрел на меня поверх стёкол, и я понял, что сейчас будет возражение. — Только позвольте отметить, чем мы за это заплатим. До вчерашнего дня Владимирское княжество топливом не торговало. С сегодняшнего торгует. Через месяц любой «доброжелатель» сможет сказать, что Великий князь разорил конкурента, а лавку забрал себе, и формально возразить нам будет нечего.

Крылов набычился, но я поднял ладонь.

— Пусть договаривает.

— Я предложил бы вывести сеть из казённого управления в отдельную контору с открытой ценой, — Стремянников достал ещё лист. — Там будут вести свои бухгалтерские книги, держать своего управляющего и хранить деньги отдельно от казённых. В казне эта выручка утонет между податями и жалованьем, и через год мы сами не докажем, сколько на ней заработали. А бухгалтерию отдельной компании можно открыть и положить перед кем угодно. И второе: цену на колонках назначаете вы указом, а не управляющий и не рынок. Указ печатается в газете, цена держится ниже той, что дают перекупщики, разницу казна проглотит. Тогда всякому, кто заговорит про попытку наживы, мы предъявим конкретные цифры: князь торгует себе в убыток. А спекулянту рядом с такой колонкой драть втридорога будет не с кого.

Обдумав идею, я согласно кивнул. Она действительно поможет против спекуляции. Пока казённая колонка отпускает по такой цене, придерживать бочки до лучшего дня бессмысленно — очередь просто уйдёт туда, где дешевле.

— Делайте. Первую цену вывесите на той самой колонке у южной заставы.

— Там, где брали Хлудова?

— Именно там.

Он записал, не переспрашивая, и я лишний раз порадовался, что вытащил его из московского банка. Человек, привыкший считать чужие деньги, быстро понимает, что доброе имя — такая же строка в ведомости, как железо.

Коршунов заговорил последним, но не о деньгах.

— Прохор Игнатьевич, у меня по Хлудову ещё не всё. Мы его солидно потрясли, почти как свинью-копилку, только наружу полетели не монеты, а весьма ценная информация.

— О чём же?..

— Про Каспий, — Родион придвинул к себе стул, но садиться не стал, опёрся на спинку. — Тридцать лет человек кормился каспийской нефтью, начинал мальчишкой на астраханских пристанях и знает там каждую собаку. Мы его и разговорили. Он поначалу торговался, как приказчик, за каждую фамилию просил послабления, а после понял, что послаблений не будет, и стал сыпать просто так, чтобы хоть кто-то его слушал.

— Что дал?

— Внутреннюю кухню, — Коршунов усмехнулся жёстко. — Всю, изнутри. Кто в Астрахани отпускает бакинское топливо, через каких посредников идёт перекуп, кто из них княжеский родственник, а кто просто держит долю в бизнесе. Где перевалка, чьи причалы, сколько уходит мимо весов. А сверх того он вскрыл три вещи, которых мы не знали вовсе.

Я подался вперёд.

— Внимательно слушаю.

— Первое он знает не с чужих слов: сам этим занимался. Бакинская очередь на отгрузку топлива — никакая не очередь, Прохор Игнатьевич. Место в ней продаётся, и покупал его как раз он: сперва приказчиком возил деньги сам, потом, имея свои нефтебазы, посылал людей. Оттого меншиковские грузовики и заправлялись всегда, когда прочие стояли в очереди.

Дальше я его почти не слышал.

Мне с осени объясняли, что окна в Баку на поставку расписаны, очередь железная и раньше срока туда не влезешь. Я это принял и отложил, как принимают погоду. Оказалось, очередь железная ровно до первого конверта. Готов поспорить, что и Новую Письмянку можно было бы чинить не следующей осенью, а через месяц, только говорить надо не с бакинским управлением ресурсдобычи, а напрямую с тем, кто ведёт сам список.

— Родион, а ремонтом, запчастями и поставкой авиационного керосина занимается тот же отдел, что и самим топливом?

— Тот же, Ваше Высочество. И люди, судя по всему, те же.

— Значит, вертолёт мой стоит не из-за расписания, а из-за человека. Найди его.

Коршунов оторвался от спинки стула.

— Сделаю. И второе. Этого Хлудов сам не понял, а нам оно важнее первого. Саратовский князь Гагарин, что с царицынским князем Хованским уже который год ведёт тяжбу за Котово, сплавляет своё сырьё вниз по реке через астраханский порт и далее в Баку на переработку. При этом приходится платить Вадбольскому за каждый транзит. Цифру Хлудов назвал точную, он такие по молодости на пристанях считал. А последние два года саратовские закупщики интересуются перегонным оборудованием и расспрашивают всех подряд про выходы на Новую Письмянку и Пермь.

— Вывод? — я уже всё понял, но хотел послушать начальника разведки.

— Гагарину надоело быть поставщиком, — Коршунов пожал плечами, словно извиняясь, что говорит очевидное. — Нефть у него своя, перегонки нет. Долю в Письмянке он перекупит раньше нас, если мы будем ждать, пока трое хозяев помирятся.

Вот ради этого действительно стоило трясти Хлудова.

— Проверяли?

— Проверяем. Три фамилии уже подтвердились с другой стороны, независимо, — разведчик потёр щетину на подбородке. — Скажу прямо: у нас на руках впервые не слухи с базара, а карта, пусть кривая и местами старая. Мы полгода тыкались по Астрахани вслепую, а тут вор перед этапом взял и нарисовал.

— Оформи отдельным делом. Не в топливную папку — в свою.

— Уже.

Их я отпустил около полудня. Германн пришёл через час, попросив аудиенцию.

Указ о восстановлении в должности был подписан накануне вечером и доставлен ему на дом с курьером и с извинением, которое я счёл нужным вписать в текст своей рукой. Казначей выглядел лучше, чем в день отстранения. Недели домашнего ареста он, судя по всему, проспал: румяное лицо разгладилось. Зато держался он теперь с осторожностью, которой я за ним прежде не замечал.

Белозёров поклонился, положил на край стола сложенный вдвое лист и остался стоять.

— Что это? — я поднял глаза, уже зная ответ.

— Прошение об отставке, Ваше Высочество.

Я не притронулся к бумаге.

— Садитесь, граф.

— Позвольте мне договорить стоя, — он коснулся перстня на безымянном пальце, поймал себя на этом и убрал руку за спину. — Указ об упрощённой отчётности подписал я. Ведомство, в котором двадцать два года сидел этот, с вашего позволения сказать, «человек», — тон его выдавал всё, что он думает о Грудинко, — моё. Процессы там утверждал тоже я, восемь лет назад, и с тех пор ни разу к ней не возвращался. Вы отстранили меня по подозрению, и подозрение снято. Вины на мне следствие не нашло. Слепота осталась, и она целиком моя.

— Договорили?

— Не совсем, — Германн выпрямился, и в нём проступил тот человек, который когда-то ушёл от Воронцовых, взяв фамилию матери и оставшись без поддержки рода. — Мне не нужна мягкая отставка, Ваше Высочество. Мне нужно, чтобы вы не держали при себе человека, чья ошибка обошлась княжеству в сто тридцать тысяч и оставила Стрельцов без горючего. Если вы оставите меня из благодарности, вы совершите ровно ту же ошибку, что и я: закроете глаза на неудобное, потому что человек хороший.

Я взял его прошение и посмотрел на почерк: ровный, крупный, без единой помарки. Писал набело, а значит, писал обдуманно, не в отчаянии. Лист я порвал поперёк, потом ещё раз.

— Германн Климентьевич, я тебе скажу одну вещь, и повторять её не буду, — для верности я перешёл на «ты».

Он молчал.

— Твой указ об упрощённой отчётности подписал я собственной рукой. Ты озвучил его последним пунктом, когда все устали, и объяснил, что на сверки нет времени, а горючее нужно вчера. Я согласился, потому что на тот момент ты был прав. Мы вдвоём открыли эту дверь для хищений, и сделали это, чтобы княжество окончательно не встало. Через неё вошёл вор, — я бросил обрывки в корзину. — Рано или поздно ошибаются все, кто работает. За такое я не выгоняю, лишь за трусость, предательство и за коррупцию. Ни того ни другого на твоей совести нет.

— Ваше Высочество…

— Я не закончил. Ты просидел под замком, зная, что многие уверились в твоей вине, и за это время не написал мне ни одного письма с оправданием. Ни одного. Знаешь, сколько людей на твоём месте сочли бы нужным напомнить мне весь список своих заслуг? Все до единого.

Казначей опустил голову, и я увидел, что у него дрожат пальцы. Он справился с этим за пару секунд.

— Тогда позвольте мне хотя бы переделать процессы.

— Переделаете, — снова возвращаясь к официальному тону, ответил я. — И принесёте на подпись через две недели, а не через восемь лет, — я обошёл стол и остановился напротив. — А теперь запомните ещё одно. Прежде я вам верил, потому что вы ни разу меня не подвели. Теперь я вам верю по другой причине. До этой зимы вас никто не пробовал на излом. Теперь попробовали, и вы не погнулись. Это я ставлю выше любой выслуги. Другого казначея мне не надо.

Он поднял глаза и ничего не сказал. Оправдываться этот человек не умел, а благодарить, судя по всему, не разучился.

Когда с формальностями было покончено, Германн вышел. Шаги его в коридоре звучали твёрже, чем полчаса назад.

Вечером я остался в кабинете один и разложил на столе то, ради чего я всю эту зиму и работал: сводку расхода за последнюю неделю, донесения по Стрельцам, ведомость колонок с суточной выдачей топлива и отчёт Самойловой о том, как разошлись по Содружеству четыре газетные выписки и заметки в Эфирнете.

Паника осела, и не только оттого, что я ввёл нормы. Публике показали сразу двух живых воров с именами и приговорами, публика на них посмотрела и успокоилась. Люди легче переносят беду, у которой есть виновник, чем беду, которая просто случилась.

Воры ушли на каторгу, заправочная сеть отошла в казну, а недовольство потихоньку сходило на нет. По крайней мере, тлело, а не пылало. Правда, лишнего топлива в княжестве не прибавилось ни на каплю. Вот к этому факту всё и сводилось, и никакие приговоры его не меняли.

Я подтянул к себе карту и повёл пальцем по тому, что у меня действительно имелось.

Своего сырья — нет. Котово горит в чужой земле, и когда его задавят, никто сказать не берётся. Своей перегонки — нет. Новая Письмянка стоит. Своих запчастей — нет. Установки бакинские, мастера бакинские, очередь на ремонт, как выяснилось за одно утро, продаётся. Три вентиля, и ни один из них не мой. Только два из трёх держит не судьба, а живые люди с фамилиями. С судьбой мне разговаривать не о чем, а с людьми я разговаривать умею прекрасно.

Чужое топливо, чужие склоки, чужие запасные части — на этом и стояло княжество. Всякий раз, когда где-нибудь на Каспии или на Каме кто-то из хозяев поворачивал кран, у меня в городе выстраивалась очередь. Сейчас я успокоил эту очередь перекупленными поставками, но требуется долгосрочное и надёжное решение.

Арестами такое не лечится. Те вырезают гниль, а гниль в этом деле была следствием, а не причиной. Причина сидела в самой схеме: я купил себе полгода отсрочки коротким контрактом, потому что не хотел лезть в ещё один промышленный сектор, но отсрочка вышла.

Я придвинул бумагу и начал писать, потому что думать дальше без бумаги было бессмысленно.

Первое — Новая Письмянка. Нужно заняться исцелением больного князя Тенишева. Второе — Котово. Послать людей смотреть не на пожар, а на то, что останется после него, и посмотреть, можно ли ускорить восстановление нефтедобычи. Третье — Волга и Астрахань. Рано или поздно мне придётся разговаривать с князем Вадбольским. Разговор выйдет тяжёлым. Четвёртое — надо бы наладить отношения с Баку, чтобы исключить Астрахань из цепочки и напрямую брать топливо у главного поставщика. Благо, контакт с ханом Джеваншировым уже какой-никакой есть. И пятое, похоже, придётся нам заняться геологоразведкой и посчитать, во сколько встанет своя добыча, если браться с нуля.

Я перечитал план и убрал лист в папку.

За окном во дворе кто-то из гвардейцев смеялся над немудрёной шуткой. Дело о хищении казённого топлива было закрыто. Борьба с кризисом только начиналась.

* * *

Хоакин Вела приехал во владимирский штаб Стрельцов постоянным представителем со стороны разведки с допуском в кармане, и стену в дальнем конце зала заметил раньше, чем успел кому-либо представиться.

Девять земель были сшиты на ней в одно полотно, без границ между княжествами: там, где на любой купленной в лавке карте шли пунктиры и разноцветные пятна, здесь тянулись реки, дороги и отметки постов. Сверху лежала прозрачная калька, расчерченная на квадраты. По кальке дежурная смена расставляла флажки по суточным сводкам всех полков разом: трое молодых людей в форменных куртках без погон работали слаженно, один читал вслух с листа, второй переставлял флажки, третий отмечал в журнале. Такого Хоакин не видел нигде: всё поле от Угрюма до ярославско-костромских низовий лежало на одной стене и обновлялось каждую ночь.

Иберийцу довелось повидать однажды штабную комнату наваррской армии, и карта там висела для красоты, а работали по бумагам на столах. Тут было наоборот. Бумаги на столах существовали ради карты.

— Костромской полк, вторая рота, ночной обход у Некрасовского, — читал первый. — Следов нет, вода чистая.

— Костромской у нас образцовый, — заметил вполголоса пожилой капитан, стоявший рядом. — Единственный полк, который подаёт сводку по форме и к сроку. Мы ею остальных стыдим.

Хоакин отметил это про себя и решил уточнить позже: костромским полком командовал Златоусов, а эта фамилия была ему знакома по докладам Коршунова совсем в другом качестве. Полковник, который полгода назад опаздывал на совещания к «барону-выскочке» и не давал себе труда это прятать. Человек, придумавший форму сводки, и человек, заполняющий её тщательнее всех, редко оказываются одним лицом. Значит, кто-то в этой комнате умел запрягать чужую спесь в дело.

Пока собирались, он занялся привычным.

Тридцать лет Хоакин Вела входил в подобные залы одинаково: за первые полминуты раскладывал присутствующих по шкале, на вершине которой стоял тот, чьё слово решает, а внизу — те, с кем можно не считаться вовсе. Ошибался он редко и обычно в мелочах. Вожака выдавало не место за столом, а то, куда смотрят остальные, когда думают, что не смотрят никуда.

Здесь шкала выстроилась легко. Седой полковник с тремя рядами орденских планок и льдистыми усталыми глазами — начальник штаба, вокруг него держались дежурные, к нему поворачивались с бумагами. Грузный краснолицый офицер — из тех, кто острит первым и громче всех. Рыцарь в белом плаще, сидящий очень прямо, — Орден Чистого Пламени, гость, союзник, инородное тело. Двое аналитиков помоложе, с заляпанными чернилами пальцами, штабной писарь, ещё трое полковых.

Оставался один человек, которого не удалось сходу разместить на шкале.

Неприметный мужчина в армейской куртке без знаков различия стоял у окна, вертел в пальцах незажжённую самокрутку и разглядывал улицу. Лет тридцати с небольшим, тёмные волосы, отпущенные сверх уставной длины, светлая, почти серая радужка. Хоакин определил его как приданного специалиста, может быть, связиста при магофонной связи, и вычеркнул из расчёта.

Ошибся он по-крупному.

— Господа, — уронил «техник» от окна, не оборачиваясь и не повышая голоса, — начнём, пожалуй.

Разговоры стихли за секунду. Седой полковник сел, грузный осёкся на полуслове, рыцарь поднял голову. Хоакин мысленно выругался и записал себе второй такой промах за полгода: первым был длинноносый охотник в машине, которого он принял за шофёра и который оказался командиром княжеской гвардии.

«В этой стране начальство упорно отказывается выглядеть начальством, — подумал ибериец. — Однажды меня это погубит».

Дальше выяснилось кое-что похуже.

Он потянулся к своему рабочему инструменту машинально, движением человека, проверяющего кошелёк: положил ладонь на медную планку стола, к которой за утро прикасался десяток человек, и приготовился поймать хоть какой-нибудь отголосок. Столешница не отозвалась. Вещи, при которых ничего не случалось, отдают глухой спокойной тишиной, и её он знал наизусть. Здесь не было и подобного: он будто наступил туда, где всю жизнь существовал пол, но его там не оказалось, лишь предательская яма.

Он повторил на ближайшей папке, на спинке стула, на собственных часах, которые носил семь лет и которые побывали с ним и в тюрьме, и в портовой драке в Бильбао.

Ничего.

Кровь бросилась ему в лицо. За всю жизнь Талант отказывал ему дважды, и оба раза после такого чтения, что он потом сутки лежал пластом.

— Сеньоры, — сказал Хоакин негромко, — у меня к вам вопрос, и он служебный. Кто-нибудь из вас носит на себе антимагический артефакт?

Комната посмотрела на него с интересом.

— Это я, — человек у окна усмехнулся уголком рта и отвернулся от стекла. — Не артефакт, а Талант. Вокруг меня на несколько десятков метров ни ментальная магия не работает, ни провидческая: обходят и не замечают. Вы, стало быть, чтец?

— Психометрист, — Хоакин поклонился коротко. — Читаю мёртвые вещи. Точнее, читал, пока не вошёл в эту комнату.

— Значит, вам к нам нельзя, — командир пожал плечами. — Василий Евгеньевич, где у нас самое дальнее крыло?

— Бывшая библиотека, Ваше Благородие, третья комната от северного угла, — отозвался седой полковник, уже помечая что-то в тетради. — Окно есть, печь топим. Я велю туда поставить мебель.

— Велите… И под протокол: представителю разведки для работы с предметами отводится отдельное помещение, куда командующий корпусом не входит. Расстояние проверить и записать точно, чтобы каждый раз не гадали.

— Двадцать восемь метров, — подсказал один из аналитиков. — Мы мерили осенью.

— Значит, возьмём сорок, с запасом.

И совещание пошло дальше.

Хоакин остался стоять со своими бесполезными часами в кулаке и с чувством, которое затруднялся назвать. Он ждал чего угодно: изумления, недоверия, разговоров о том, какая это удивительная редкость, а то и подозрения, что чужак нарочно ищет предлог отлучаться из комнаты. За тридцать лет он привык, что всякая странность в государственной машине всегда сначала обсуждается, потом расследуется и только потом, если очень повезёт, учитывается.

Тут её просто занесли в протокол и выделили под неё комнату. Следующий вопрос.

Ибериец сел на свободный стул и впервые за утро подумал, что попал не туда, куда рассчитывал.

Второе открытие он сделал уже за столом.

Мошенник живёт за счёт чужих ролей. Хоакин Вела тридцать лет примерял на себя чужие фамилии, чужие выговоры и чужие манеры, и потому видел игру в других раньше, чем они успевали открыть рот: лишний поворот подбородка, пауза перед именем, взгляд, проверяющий, оценили ли. Аристократы играли в честь и достоинство, свято блюдя породу, военные — в суровость и доблесть, торговцы — в честность и дружелюбие. Играли все, вопрос был только в качестве грима и заготовленных реплик.

Командующий Стрелецким корпусом не играл вовсе.

Ни одного барского жеста, хотя барон. Ни единой попытки произвести впечатление, хотя вокруг сидели седые офицеры, каждый из которых годился командиру в отцы. Он говорил отрывисто, слушал внимательно, не перебивая, и, соглашаясь, кивал раньше, чем собеседник договаривал, потому что успевал понять посыл раньше. Когда он открывал рот, разговоры за столом обрывались сами, и вовсе не от страха. Хоакин наблюдал за этим полчаса и так и не понял, на чём всё это держится, хотя единственный в этой комнате знал, кто перед ним сидит.

Про истинную природу Великого князя он знал с лета. Что у того есть брат из того же тысячелетия, он знал с той же минуты и до сих пор никому не сказал.

Коллега по маскам, если разобраться. Только у этого грим совпал с лицом, и поддеть его было не за что.

Хоакин поймал себя на странной мысли. Всю жизнь, садясь за чужой стол, он первым делом прикидывал, что с этого стола можно унести и как потом уйти, чтобы не догнали. Привычка сидела в нём глубоко и разрешения на активацию не спрашивала. Здесь она молчала. Рядом с этим человеком его ремесло глохло так же надёжно, как и Талант, и по той же, вероятно, причине: воровать было нечего. Всё, чем барон владел, лежало на виду.

Без притирки ожидаемо не обошлось.

Грузный ярославский полковник Дьяков, дождался паузы, откинулся на стуле и бросил в сторону, ни к кому не обращаясь:

— Дожили. В Стрелецком штабе чужеземные рыцарь и фокусник. Только скомороха не хватает.

Стол притих. Хоакин видел, как двое офицеров опустили глаза, а третий, наоборот, поднял, и в глазах у него сквозило любопытство человека, который наблюдает собачью свару из окна.

Представитель Ордена в белом плаще медленно повернул голову. Комтур Бронислав Стойкий говорил тихо, с белорусским цеканьем и характерным «г», при этом голос у него оставался совершенно ровным.

— Ваших покойников на нашей стеле — четырнадцать, — комтур посмотрел ему прямо в глаза. — Рядом с нами ваши собратья умирали не морщась. Необходимость работать сообща вы тем более переживёте.

Дьяков пошёл красными пятнами. Возразить тут было нечего, а промолчать значило проиграть при всех, и он поискал глазами, на ком отыграться.

Нашёл, разумеется, иберийца.

— А чтец нам зачем? — спросил он громче, чем требовалось. — Ложки в казарме искать?

Хоакин отложил карандаш и посмотрел на него внимательно, без всякого дара, тем самым взглядом, каким тридцать лет оценивал за карточным столом, кто блефует, а кто — нет.

— Позвольте, сеньор полковник, я вам отвечу вашей же биографией, — Хоакин улыбнулся щербато и приветливо. — Стреляете вы с левого плеча, хотя правша: левый погон у вас вытерт прикладом, а правый цел. Значит, в молодости ранение в правое плечо, и ранение серьёзное, раз пришлось переучиваться. Сидите вы, перенося вес на левую сторону, следовательно, в том же бою задело и бедро. Сапоги у вас чиненые дважды, причём хорошим мастером, а мундир новый. Деньги есть, значит, бережёте вы не от бедности, а ради ног: эти разношены, новые калечат. В столице берегут мундир, в поле сапоги. Складка на скуле от ремешка: вы много лет носили каску не по размеру и не жаловались. И, наконец, вы за это утро трижды посмотрели на дверь, когда входил вестовой: ждёте письма и не хотите, чтобы это заметили.

Тишина за столом сделалась совсем другого сорта.

— Дар мне нужен для вещей, полковник, — закончил Хоакин, разводя руками. — Люди читаются проще. Врут только чаще.

Дьяков хлопнул ладонью по столу и захохотал первым — громко, с облегчением человека, которому при всех утёрли нос и при всех же не унизили.

— Ядрёна печь, — выговорил он сквозь смех. — Сын у меня в Муроме, третью неделю не пишет. Угадал, чертяка иберийский.

Смеялся весь стол, и даже комтур позволил себе тень улыбки. Командующий не смеялся, только вертел свою самокрутку и смотрел на Хоакина через стол, и во взгляде у него было то же, что бывает у мастера, оценившего чужую работу.

Лёд треснул, и дальше пошла работа.

Аналитики выложили на стол то, ради чего, как выяснилось, их вообще завели.

— Крохи, — предупредил старший из них. — По отдельности ни одна не тянет даже на рапорт.

Крохи были следующего характера. Артель рыбаков с верхнего плёса всю осень жаловалась на порванные снасти и просила воеводу разобраться с чужаками, а как встал лёд, замолчала. У трёх деревень по левому берегу за ноябрь пропало восемнадцать голов скота, и все три случая записаны в разные книги, потому что деревни числятся за разными княжествами. В лодке, вытащенной осенью на берег ниже переката и брошенной там хозяином, нашли обрывок сети с зазубринами на волокнах. Обрывок принесли в полк из любопытства и с тех пор держали в шкафу.

— Раньше это лежало бы в трёх местах, — командующий тронул кальку карандашом. — У Коршунова в долгом ящике, у полка под графой «медведи», у воеводы под «разберёмся к весне». Сеньор Вела, работайте.

Хоакин забрал обрывок сети и ушёл в дальнее крыло.

Там пахло старой бумагой и печным дымом, стоял внесённый наспех стол, а на нём горела лампа с закопчённым стеклом. Хоакин сел, стянул перчатки, положил ладони на сеть и закрыл глаза.

Дар вернулся к нему ещё в коридоре, и вернулся радостно, как собака, отпущенная с привязи.

Сеть помнила мало и показывала тускло: руки вязавшей её женщины, рыбий запах на пальцах, длинную скуку зимнего вечера. Дальше шла вода, холод, тяжесть — и в этом месте лежало то, ради чего сеть и притащили. Зазубрины на волокнах оставила не коряга. Их оставило нечто, что двигалось поперёк течения, на глубине и весьма быстро; вещь запомнила рывок и удар, а вместе с ними — короткий, тупой всплеск чужого голода, от которого у Хоакина заныли зубы.

Он держался за это ощущение и тянул дальше, чем следовало, потому что ему нужно было направление.

Комната вернулась вместе с болью в висках. Хоакин обнаружил, что лежит на спине, а из носа привычно капает кровь.

Он вытер лицо платком, свернул его окровавленной стороной внутрь, посидел минуту, дожидаясь, пока перестанут раскачиваться стены, и пошёл обратно.

— Приток, — выговорил он с порога, и дежурная смена расступилась перед ним, освобождая карту. — Не главное русло, сеньоры. Тварь идёт из бокового рукава и выходит на плёс кормиться, потому и рыбаки, и скот, и лодка. Не одна: чувствуется гнездо, глубина большая, дно илистое. Ход у неё поперёк течения, ей всё равно, куда идёт вода. И зимует она там, где лёд стоит крепко.

— Который рукав? — Огнев уже держал карандаш.

— Северо-восточный. Я не картограф, полковник, я скажу только, что от того места, где нашли лодку, до её норы ближе, чем до города.

Начальник штаба обвёл на кальке овал, отступил и негромко выругался.

— Виноват, Ваше Благородие. Этого рукава нет ни у одного полка в маршрутах. Он замерзает первым, катер не пройдёт, а пеших дозоров мы туда не гоняем: незачем.

— У каждого был свой кусок узора, — командующий наконец закурил. — Собрали здесь. Записывайте: гнездо Бздыхов в притоке, подтверждено показаниями жителей и следовым признаком, провести разведку на этой неделе.

Хоакин сел, взял стакан воды и подумал, что за одну минуту его дар дал этим людям столь многое, что превратил догадки в полноценный план действий.

Донесение с южного участка пришло в разгар совещания. Машина отработала у него на глазах.

Дежурный капитан принял сообщение на магофон, прочёл вслух ровно и без выражения: у Гороховца ночью двое сторожей с известкового карьера видели движение в старой выработке, один не вернулся. Второй дежурный, не дожидаясь ни приказа, ни разрешения, раскрыл прошнурованную книгу и повёл пальцем по столбцу.

— Признаки соответствуют третьему уровню, — доложил он. — По нему полагается минимум рота и запрос Ордену на одного рыцаря сопровождения. Решение принимает дежурный по штабу без доклада командующему.

— Принимаю, — капитан щёлкнул колпачком ручки. — Василий Евгеньевич, книгу.

Второй дежурный развернул книгу к нему и придержал страницу.

Приказ ушёл через четыре минуты. Хоакин засёк по своим часам, потому что не поверил.

Всё это время командующий сидел неподвижно и смотрел не на дежурных, а на стенные часы, и в лице у него было такое старательное безучастие, что чужак понял: этот человек сейчас изо всех сил не вмешивается и получает от собственного бездействия удовольствие, какого не получал от иных побед.

«Я видел канцелярии половины Иберии, — думал Хоакин, вертя в пальцах карандаш. — В Мадриде такая бумага шла бы три дня и легла бы под сукно, потому что никому не хочется подписывать первым. Здесь мальчишка двадцати пяти лет двинул полторы сотни человек, потому что ему так велела книга, и никто даже не оглянулся на начальство».

Боялись тут не подписи, а того, что не успеют.

Ближе к концу совещания штаб занялся тем, чего Хоакин от него не ждал вовсе.

Огнев раздал полковым разнарядки: сколько человек каждому полку выставить на курсы для обучения магически-одарённых при монастыре Ордена, сроки, требования, порядок замены. Списки составлялись не на глаз — их брали из новой картотеки, куда за ноябрь свели всех, у кого в полках хоть раз отмечали дар. Дальше называли первые имена в отдельный отряд, о котором за столом говорили «кулак» и который пока существовал только на бумаге; офицеры торговались за своих лучших упрямо и обстоятельно. Последними ушли заявки на выпускников академии, с оговоркой, что берут только весной и только по общим правилам.

Ибериец слушал и укладывал информацию у себя в голове.

Штаб видел поле и тут же им распоряжался: собирал крохи снизу, складывал в картину, а сверху раздавал людей, сроки и цели. Такую машину не строят за месяц, и Хоакин, которому Коршунов обмолвился, что летом ничего этого не существовало, отказывался понимать, как это сделано.

— Меня беспокоит другое, — барон Пожарский поднялся и подошёл к карте. — Полковник, покажите мне на этой стене все притоки.

Огнев подошёл и молча провёл рукой по северо-востоку. Флажков там не было ни одного. Кальку в том углу вообще не расчерчивали, потому что нечего было наносить.

— Вот, — барон постучал костяшкой по пустому углу кальки. — Мы полгода смотрели на большую воду, потому что по ней ходят суда и по ней пришли твари в прошлый раз. А они ушли в рукава. Зимой рукава подо льдом, летом заросли, дозор туда не идёт, лодка не проходит. Белое пятно на четверть карты.

— Буи, — вырвалось у Хоакина прежде, чем он успел подумать.

Все повернулись к нему.

— Простите, сеньоры. Я читал отчёт по Рыбинскому дельцу, — ибериец поднял ладони. — Там выставляли артефактные буи барона Арсеньева и получали сводку по глубинным перемещениям Бездушных. Их дали на один бой и сняли.

— Их поставили на один бой, потому что больше не было, — задумчиво сказал Огнев.

Командующий раздавил самокрутку в пепельнице.

— Пишите в протокол отдельным пунктом. К весне — постоянная сеть по всей водной системе, включая рукава, и своя служба, которая её обслуживает. Зимой промерить и составить карту точек, чтобы по вскрытии льда не тыкать наугад. Разведку по льду начинаем с этого рукава.

— Людей на промер где брать? — спросил Дьяков уже без всякой язвительности, деловито.

— У вас и возьму, полковник. Участок ярославский, вам первому и мёрзнуть. Шапку не забудьте, — на губах Стефана мелькнула и пропала улыбка.

Совещание кончилось в шестом часу, когда за окнами стемнело.

Гнездо в притоке пометили на кальке красным и подписали внизу: первая цель формируемого отряда. Смену сдали и приняли под роспись, и один из новых офицеров немедленно взялся за вечерние флажки.

Хоакин застегнул пальто у двери и оглянулся.

У карты остались двое. Седой полковник и человек в куртке без знаков различия стояли плечом к плечу и курили, показывая друг другу что-то на пальцах, и разговаривали так тихо, что слов было не разобрать. Лампа над картой светила им в спины, и от этого оба казались вырезанными из чёрной бумаги.

Испанец постоял ещё секунду.

Он видел, как строят державы. Видел княжеские дворы, где государственные дела творились шёпотом в галерее и подписью под наспех состряпанным указом, видел наваррские дворцы, где судьбу провинции решали за ужином на двенадцать персон, и всегда полагал, что власть живёт наверху и оттуда с неохотой спускается вниз, кривясь по дороге. Здесь её собирали снизу: из обрывка сети, из жалобы рыбаков, из восемнадцати коров, записанных в три разные книги, и из дежурного журнала, который подписывает капитан, не спрашивая разрешения.

Хоакин надел меховую шапку, привычно поёжился от невыносимой русской зимы и вышел в сумерки.

[1] Муфта — элемент теплой верхней одежды, представляющий собой пустотелый цилиндр из меха или толстой ткани (часто многослойной), внутрь которого прячут руки, вставляя в боковые отверстия