— Тебя, Зофка, замуж потому и не взяли, что так много знаешь.

— Меня замуж не взяли.— Зофийка совсем не обижалась на Ванду,— потому что за мной три сестры, старая матка и дом покосился. Как была бы я одна у матки, как ты, да имела надел, да три коровы, твой Чесь сейчас не бегал бы по шинкарям, как суховольский паныч.

— Почему бы это он не бегал? — с вызовом, будто не понимает почему, спрашивала Ванда.

— Потому что я бы его научила работать. Он бы у меня не хуже, чем в костеле, кланялся работе.

— Матка боска Ченстоховска! — возмущалась на всю кухню Ванда.— Да он бы к тебе за три версты не подошел, даже если бы ты от богатства еше толще была. Все знают, как арендаторша Терезка его обкручивала…

Все я понимала в их перебранках, кроме суховольского паныча. Уже второй раз встретился он мне. В первый раз так назвала пани Ядвига Юзика. Регина не знала, кто такой суховольский паныч, и Зофийка, когда я ее об этом спросила, пожала плечами.

— Так говорится, когда парень перекрученный, ни себе, ни работе не хозяин.

Так и пропал, забылся тот суховольский паныч, чтобы вдруг вынырнуть, объявиться через много лет. Назвал себя этим именем преподаватель университета, суровый, беспощадный на экзаменах Казимир Иванович Ковалевский. Как-то окружили его студенты и спросили:

— Ну что вы, Казимир Иванович, так лютуете на экзаменах, вы ведь в жизни совсем другой человек?

Ковалевский ответил:

— Мне можно, у меня родословная такая. Я, да будет вам известно, из суховольских панычей.

Я даже взвизгнула, напугав всех:

— Казимир Иванович, дорогой, миленький, а кто такие суховольские панычи?

Ковалевский дал обстоятельный ответ:

— Польские обедневшие дворяне. Самые гордые, независимые, оттого и самые несчастные. Когда в Польше было крепостное право, этой обедневшей шляхте отводили целые села: вот вам земля, а крепостных вам нет, обрабатывайте землю сами, пануйте, обогащайтесь, все в вашей воле. Никто не обогатился, но репутацию приобрели неумех, пьяниц и гуляк. Но были среди них, естественно, натуры сильные, которые утверждались от противного: мы хоть из села Сухая Воля, но в труде с кем угодно поспорим. Мой дед был из таких.

Никто из воспитателей нашего лагеря мне не запомнился. Может быть, они тоже радовались простору дворца, красоте парка и жили своей жизнью. Даже от той женщины, что собрала нас в темной комнатке за сценой, зажгла днем свечи и сказала, что у нас будет театр, не осталось ни примет, ни имени. Пьеса, которую она нам прочитала, называлась «Маленький Мук» и была знакома мне по сказке. Я рассчитывала на роль, так как умела читать стихи «с выражением», но почему-то мне роли не дали. Воспитательница распределяла роли только между местными детьми, хоть пьеса была на русском языке, а они все плохо говорили по-русски. Это казалось мне верхом несправедливости, тем более что на роль королевы никого не могли подыскать. Это должна была быть властная, противная королева, а все, кто пробовались на эту роль, что-то робко пищали.

Неожиданно королевой стал Юзик. Регина привела его в эту таинственную комнату за сценой, и Юзик так рявкнул, так повел головой, что даже я, втайне не потерявшая надежды на эту роль, поняла, что лучшей королевы быть не может.

Юзик был счастлив. Его не смущало, что роль женская, его даже не очень радовало всеобщее восхищение. Он был счастлив, что оказался рядом с Региной. Регина по пьесе была принцессой, его дочерью, и теперь Юзик мог не только на репетициях хватать ее за руку.

— Регина, ты есть моя дочь,— он брал ее за руку и тащил к себе,— и ты должна быть возле меня.

Я понимала, что это он так шутил, а Регина сердилась. Она вообще не терпела никакого насилия. Иногда опаздывала к обеду, исчезала вечером в парке, я искала ее, спрашивала:

— Неужели тебе трудно было предупредить? Я же волновалась, не знала, что с тобой случилось.

Регина отвечала:

— Этого ты не поймешь. Я же пани Плеплевская. Ты не должна волноваться, ты должна знать, что со мной ничего не случилось. Иной раз мне надо быть одной, без всяких слов и разрешения.

Юзику она говорила:

— Если бы у меня была такая мать, как ты, я бы мечтала стать сиротой.

Но Юзик Юзиком. Был в лагере еще Вовка Молчанов. Ловкий, тоненький Вовка Молчанов, который выделялся среди мальчишек своей ангельской красотой и мальчишеской отвагой. Наслушавшись от Регины — кавалеры, кавалеры,— наглядевшись, как Вовка постоянно держит в поле своего внимания Регину, как оживлен, вдохновен, когда взгляд ее падает на него, я и сама впала в какой-то любовный транс от этого Вовки. Теперь наши разговоры с Региной были только о нем, причем я втайне надеялась, что Вовка еще оторвет свой взгляд от Регины и переведет его на меня. Дошло до того, что однажды ночью я поднялась, накрутила волосы на Регинины бигуди и утром предстала перед всеми кудрявая и еще больше замороченная духом соперничества. Но Вовка не видел меня ни с косичками, ни кудрявую. Мое терпение стало переходить в злобу.

На зеленой полянке мальчишки играли в крокет, но, завидев Регину, Вовка бросал игру, направлялся к турнику и там демонстрировал свое гимнастическое умение. Больше всего ребят изумляло, как он крутит «солнце», в это время все бросали игру и окружали турник. Регина тоже глядела с восхищением. И вот я, ничуть не догадываясь, что совершаю предательство, говорю однажды Вовке:

— Она смеется над тобой, она говорит, что ты на турнике похож на обезьяну.

И Вовки не стало. Он исчез. Где-то, конечно, был, но мы с Региной его уже не видели.

— Он, наверно, как ты,— говорила я Регине,- он где-то ходит один и никто не знает, где он.

А Регина искала, и одна, и со мной, не говоря мне о том, что ищет Вовку. В столовой Вовка теперь садился так, чтобы мы его не видели, быстро ел и убегал, не дождавшись компота.

— Ему кто-то что-то сказал про меня,— догадывалась Регина. - Ему что-то нехорошее сказал про меня Юзик.

Я сжалась. Это я своей «обезьяной» совершила непоправимое. Юзик не виноват. Но об этом не скажешь Регине. Страшно было представить, как когда-нибудь она найдет Вовку и скажет: это Юзик нас поссорил, это он что-то тебе наговорил про меня. А Вовка ответит: это не Юзик, это твоя подруга наговорила. Но Регина гордая, она если и найдет Вовку, то ничего ему не скажет. Они никогда не помирятся, и никто о моей «обезьяне» ничего не узнает.

Райские ворота захлопнулись, я уже не жила в этом дворце, а существовала. Все знали о моем предательстве: и дева с барашком, и птицы, и зайцы из теста, и турник, к которому Вовка не подходил. И люди догадывались. Зофийка так та прямо сказала: «Что ты в один час замолчала, все молчишь и молчишь, как подкупленная?» И Регина взялась за меня:

— Ты что-то знаешь про Вовку. У тебя такой вид, что ты что-то знаешь.

Больше так жить было невозможно, и я решилась. На самое страшное. Решилась подойти и сказать ему правду. Что он скажет в ответ, что сделает со мной — об этом не думала: что угодно, только бы сбросить с себя этот жуткий груз.

Я нашла Вовку в манеже, он сидел на верхней скамейке и смотрел, как ходят по опилкам две расседланные, с длинными гривами лошади. Увидел, что я поднимаюсь к нему, встал, покинул свое место и пошел к выходу.

— Вовка! Я тебе тогда наврала. Регина не смеется над тобой и никогда не говорила, что ты похож на обезьяну.

Вовка молчал. И это молчание было страшным наказанием.

— Хочешь, я скажу Регине? Она ничего не знает. Хочешь, скажу всем ребятам?

— Не надо,— ответил Вовка.

А что надо? Мне нужен был ответ. Но Вовка, как никто на свете, не знал, чем можно смыть предательство.

— Что же мне делать? — Я заплакала.

— Ты уже сделала,— ответил Вовка и пошел от меня.

Так и осталось неизвестным, к чему относились его слова, к моему вранью или раскаянию.

10

Теперь я стала прятаться от Регины. Пусть Вовка ей сам все расскажет, если расскажет,— мне это уже было не по силам. За парком текла речка, через нее мосток и на том берегу — деревенька. Дети из этой деревни жили в лагере, родители их работали тоже в нашем лагере, и днем в деревеньке оставались старухи и малыши. Сюда и повадилась я. На огородах поспевали горох, бобы, морковь. На вишнях тем летом был небывалый урожай ягод. Старухи уговаривали меня рвать вишни, протягивали то морковку, то горсть зеленых стручков, но я, однажды отказавшись, уже не могла перешагнуть свой дурацкий запрет и, глотая слюни, держалась.

— Им запрещают брать,— сказала однажды одна старуха.

Вторая, оглянувшись по сторонам, прошептала как заговорщица:

— Ты возьми. Мы никому не скажем и никто не узнает.

— Мне никто не запрещает,— объяснила я,— просто я не хочу.

И тогда та, первая старуха, стараясь постичь, что перед ней за экземпляр рода человеческого, спросила:

— Ну, а чего-нибудь ты хочешь?

Эти старухи говорили по-белорусски лишь с малой примесью польских слов, и говорить с ними было легко, хоть они ничего не понимали. Я хотела, чтобы Регина и Вовка помирились, чтобы Вовка никогда не вспоминал наш разговор в манеже, чтобы вместо сказки «Маленький Мук» разучивали бы другую пьесу, в которой три главные роли играли бы Регина, Вовка и я. Но старухи, хоть и жили близко от нашего лагеря, но на другом берегу, и ничего не знали о той жизни, что шумела рядом.

— Я хочу, — ответила я старухам,— чтобы все дети на земле жили, как мы. Чтобы не было голодных и угнетенных.

— У-у,— переглядывались старухи,— а где набраться всем детям таких маентков? — Они показывали туда, где был наш лагерь.— То ж князья Радзивиллы вам такой подарунок сделали. Это же их маенток, и парк, и конюшня, они все построили.

— Построили рабочие и крестьяне. Князья их эксплуатировали.

— У-у.— Старухи смеялись.— Ты есть — комиссарка. Будешь ломать заборы, будешь делать все общее?

Заборчики у них были крашеные, разноцветные. За каждым — грядки и несколько фруктовых деревьев. Никто нигде не ломал таких заборов, и вишня, если ее посадил человек возле своего дома и вырастил, не могла быть общей. К тому же, если бы я даже очень захотела, не смогла бы и одну доску выдернуть из такого заборчика, не то что поломать все.

— Вы так говорите, потому что привыкли жить в темноте при панах. У нас заборы никто не ломает, а девочки бывают пионерками, а не комиссарками. Вам дали свободу, а вы сидите на лавочках и сочиняете всякую ерунду.

Старухам нравилась моя несговорчивость, они, смеясь и переглядываясь. продолжали разговор:

— Какая же у нас темнота? День и ночь, как везде. А панов своих мы отродясь не видели. У наших Радзивиллов таких маентков по всей Польше не сосчитать. У нас не паны, а пани была. Пани Тереза, арендаторша.

— Почему же тогда вы общего боитесь? Пусть бы пани Тереза одна колхозов и боялась.

— Пани Тереза сейчас далеко, с немцами в Варшаве краковяк танчит.

Прикончил эти разговоры Чесь, муж красивой Ванды, что работала на кухне. Подошел и набросился на старух:

— Грух в печке на гувно разварился, дети голодные бегают, а они тут сидят, мировую политику с русской паненкой делают.

Был Чесь, как с картины: фетровая шляпа на русых кудрях, красная рубашка, черный жилет, за спиной короб с грибами, в руках лукошко с черникой. Слова он не выбирал, и «грух», то есть горох, который разварился, был не самым крепким выражением. Старухи скрылись за своими заборчиками, а я, как зачарованная, пошла за Чесем.

В сарае визжала свинья, нарубленные дрова валялись посреди двора вместе с топором, воткнутым в одно из поленьев, в клетках с проволочными сетками сидели кролики. Чесь поставил короб и лукошко на крыльцо и принялся за работу. Видно было, что в лесу он здорово устал: ведро болталось у него в колодце и билось по стенкам, когда он тащил его наверх, щепки не разгорались под котлом, а ко всему этому свинья так взялась реветь, почуяв хозяина, что Чесь подошел к сараю, изо всех сил ударил ногой по двери и выругался.

— Давайте я вам буду помогать,— предложила я,— вы только скажите, что делать.

Чесь поглядел на меня с удивлением, будто до этого не видел, и пошел открывать замок на двери дома.

— Заходи,— сказал он.— Немного подожди, я скоро.

— Я могу травы кроликам нарвать или грибы почистить.

— Нет-нет,— покачал он головой,— ты гостья, а это все дела хозяина.

И пан Адам говорил, «Гость в дом — бог в дом».

Свинья умолкла, кролики, шевеля носами, жевали в своих клетках траву, грибы на железных листах втягивали в себя жар разбросанных по земле углей от костра, а мы с Чесем сидели в комнате с открытым окном и пили горячий напиток — то ли компот, то ли ягодный чай.

— Старухи тебе не компания,— говорил Чесь,— почему ты к ним ходишь? В лагере много детей, они есть твоя компания.

Я не могла ему сказать, что старухи и он тоже очень хорошая компания. Особенно, когда к тебе проявляют такой интерес. Прием, какой он мне оказал, требовал особого, светского разговора, и я спросила, почему у них с Вандой нет детей.

— Будут,— вздохнул Чесь,— мы поженились недавно, еще полгода нет.

Какая все-таки эта повариха Зофийка злая. Чего только не наговорила про Чеся: и лодырь он, и по шинкарям бегает, как суховольский паныч, и женился он на Ванде из-за трех коров. А коровы у них ни одной, только свинья и кролики.

— Как дети будут,— сказал вдруг Чесь,— так я возьму веревку, пойду в лес и буду искать сук покрепче.

Он шутил, но это была бессовестная шутка.

— Ванда будет плакать,— сказала я с упреком,— и дети будут сиротами.

— Ванда найдет себе другого,— он улыбался, этот разговор был ему зачем-то нужен.— Ванда красавица. Одна такая на все воеводство.

— А пани Тереза была красивая?

— Ого! — удивился Чесь.— Ты знаешь больше, чем надо. Пани Тереза была красивая своим богатством.

Неужели есть такая красота? Но как спросить об этом, я не знала.

— Наверное, у нее было сто коров, и она была красивая своими коровами?