Чесь смеялся.
— Наши паненки не такие веселые, как ты. Может быть, ты знаешь, скажи тогда, зачем Ванда выходила замуж, если ее целый день нет дома?
— Она ведь на работе!
— А дома разве нет работы? Дома работы — с утра и до вечера и еще останется.
— Дома другая работа.
— Чем же другая? Она там моет посуду, полы, а дома тоже это мыть надо.
Не смогла я ему объяснить, чем та работа отличается от домашней. К тому же видела я, как мотался он между колодцем, костром и клетками с кроликами. Не побежал к шинкарям, а все сделал и меня напоил черничным чаем. Надо было его успокоить.
— Надо подождать,— сказала я,— родятся дети, вырастут и будут помогать.
— Ты так думаешь? — Он глядел на меня и уже не смеялся, глаза были грустные, а губы от черничного чая синие.— Значит, не надо искать сук, а надо терпеть?
— Да,— подтвердила я,— потому что Ванда никогда не найдет себе такого другого. Вы тоже, Чесь, один такой красивый на все воеводство Правда!
11
Доброе слово, кем бы оно ни было сказано, взрослым или ребенком,— высшая радость жизни. Чесь, видимо, рассказал Ванде о нашем разговоре, и она стала улыбаться мне, однажды подошла и сунула мне в карман брошку — эмалевого петушка с разноцветными перьями. Стояли жаркие дни, я пристегнула его к белой майке и горько переживала потом, уже дома, когда петушок, вместе с майкой попал в выварку, облез, погнулся к кончился.
Мама вместе с другими матерями приехала в лагерь в родительский день. Тогда такой день назывался «днем свидания», и мы к нему готовились. Это был и день премьеры «Маленького Мука». На репетиции я не ходила, как там шли дела у Регины и Юзика, не интересовалась. Кроме пьесы готовился большой концерт, а я, видимо, из-за своих походов в деревню, осталась в стороне и от этого мероприятия и теперь со страхом думала, что мама всю эту мою пассивность не одобрит. Я даже знала, какими словами она это выскажет: «Что же это такое? Дети поют, танцуют, играют в пьесах, а тебе ничего не надо? Ты что, стеснялась или боялась? Почему не подошла к воспитательнице и не сказала: я не обсевок в поле, я тоже могу и танцевать и читать стихи». Надо было срочно отвести от себя этот удар, и я решила сочинить стихотворение и выступить с ним. Самое легкое сочинение могло быть про лагерь: день за днем, мы здесь весело живем, в речке купаемся, на лошадях катаемся. Но это и без стихотворения все знают. Надо было сочинить про что-нибудь такое, про что никто не догадывается. Но вот про что? Озарило ночью, проснулась и стала складывать стихи про Ванду и Чеся.
Жила молодая пани
С большими голубыми глазами.
Очень были красивая, ну, прямо,
красивей всех.
Однажды пошла за грибами
И встретился ей навстречу
Красивый и очень добрый
Охотник по имени Чесь.
За давностью лет стихотворение забылось, кроме еще двух строк:
Сначала родила ему мальчика,
А а следующий раз еще двух.
Мама приехала и первым делом спросила:
— Ну, чему ты тут научилась?
Я выложила про птиц и зайцев, которых мы лепим к полднику на кухне, хотела приврать, что все мои изделия Зофийка посыпает маком, но сдержалась: что-то после случая с «обезьяной» стало удерживать меня от вранья.
Я знала, что маму мало интересуют булочки, даже в виде птиц и зверей, и поспешила ее обрадовать:
— Я стихотворение сама сочинила. Буду с ним выступать на концерте.
—Продекламируй,— потребовала мама.
Я застеснялась. Мама напаивала, но тут подошла Регина, и разговор повернулся в другую сторону.
День был ясный, и праздник решили устроить в парке. Большую белую беседку, которая называлась «ротонда», приспособили под сцену. Дверной проем в ней завесили сшитыми простынями, на траве расставили стулья и скамейки. И сразу откуда-то набралось много пришлых людей — в основном старух из деревни и неизвестно откуда. Пришлось еше подставлять скамейки и даже стелить перед первым рядом одеяла на траве. Ванда подошли ко мне:
— Ты успеешь. Сбегай, позови Чеся. Он просился, а я отказала. Сбегай, приведи его,
Я с места в карьер ринулась в деревню. Выскочила из парка, мостик был довольно далеко, но я знала мелкие места, вброд пересекла речку и отдышались только и сенях Вандиного дома. Чесь спал на кухне, на голой широкой лавке, положив голову на перевернутую сковороду.
— Чесь, вставай! — крикнула я. — Быстренько собирайся, а то опоздаем!
Чесь открыл глаза. Глаза у него были красные, чуб спутанный. Поднялся и тут же потерял равновесие, снова бухнулся на лавку.
— Ты пьяный?
— Я есть дурень. Чуперадло. — Он опять поднялся и, захлопав в ладоши, застучав одной ногой в пол, запел: — Танцевало чуперадло, лепей было б, жебы сядло. Разумеешь? Танцевало чучело, лепш было бы, если б село на место.
Времени не было, а он выламывался.
— Чесь! Собирайся! Меня Ванда прислала. Я стихотворение сочинила про тебя и про Ванду. Буду выступать на концерте. А из-за тебя опоздаю.
— Ванда мне сказала не ходить.— Чесь уже не веселился, не пел, а жаловался: — Она сказала: пей свой самогон, и я пил. По цо ты меня разбудила?
Но все-таки он собрался. Сначала шел и качался, потом, когда пересекали мостик, встал на колени и погрузил голову в воду. Я потянула его сзади за воротник, очень уж он долго держал мод водой голову. Чесь, как собака, встряхнул кудрями, забрызгав меня, поднялся и уже ровно, не качаясь, пошагал к лагерю.
Мама встретила нас в конце аллеи, схватила меня за руку и, глядя на удаляющуюся спину в мокрой рубашке, спросила:
— Что это все значит?
— Это Чесь, муж Ванды, которая работает на кухне. Она попросила меня сходить за ним. Она ему сначала запретила приходить на праздник, а потом…
— Ладно,— оборвала мои объяснения мама,— потом поговорим.
Это «потом поговорим» всегда было моим страхом и сейчас возымело то же действие. Хуже ничего не бывает, чем неприятности, которые неизбежны. Их не обойдешь и не объедешь, стоят впереди и ждут. Все, кто сидел на скамейках, стульях, на одеялах, веселились, смеялись, отбивали ладони, а я глядела на сцену, на красивую Регину в розовом длинном платье, на смешного Юзика в короне, с подушками на груди и животе под платьем, и не смеялась. Даже когда у них у всех появились длинные носы, и они прилипли друг к другу, а у Юзика вдруг из-под подола выскользнула подушка и все уже не смеялись, а стонали, я только жалко хихикнула.
Перед вторым отделением был небольшой перерыв. Я пошла за ротонду, где собрались участники концерта, теперь уже все мои силы были направлены на то, чтобы не сбиться, прочитать сочинение без запинки, с выражением. Видимо, мое стихотворение было рассчитано «на закуску», стояло в конце программы, и я долго маялась за ротондой, пока на сцене пели, танцевали. Даже акробатический этюд Вовки Молчанова я не видела. Наконец, объявили: «Стихотворение собственного сочинения «Там, где лес и река» прочитает…» И я шагнула на сцену.
Жила молодая пани
С большими голубыми глазами
Очень была красивая, ну, прямо, красивее всех.
Однажды пошла за грибами
И встретился ей навстречу
Красивый и очень добрый
Охотник по имени Чесь…
Стояла та редкостная тишина, когда слушают с удивлением, похожим на восхищение. Триумф был такой, что пришлось еще раз читать на бис. Ванда и Чесь подошли ко мне после концерта, помирившиеся, попросили переписать на листах стихотворение, подарить. И Зофийка попросила об этом. Мама стояла рядом, и я чувствовала, как ей трудно: стихотворение ей явно не понравилось, но мой успех и слава нравились, и она не знала, что делать. «Потом поговорим» обернулось просто разговором, который ни в чем меня не убедил.
— Зачем тебе вздумалось сочинять про любовь? Это не детям сочинять. Это мещанкам в альбомы. Были раньше такие альбомы: люби меня, как я тебя…
— А что тут плохого? И пусть любит его, как он ее.
— Это не лагерь,— сказала в конце нашего разговора мама.— Это вольница без руля и без ветрил, ни воспитания, ни дисциплины. Ты такие стихи читала на Первое мая? Помнишь?
— Помню.
— «Климу Ворошилову письмо я написал, товарищ Ворошилов, народный комиссар…» А это что? «Жила молодая пани с большими голубыми глазами…» Ты хоть чувствуешь разницу?
— Чувствую. Там про брата, который будет служить в Красной Армии, а я сочинила про Чеся и Ванду, которые любят друг друга.
— Ничего не понимаешь. Там — про Красную Армию, а у тебя про мещанство — полюбили, поженились, детей нарожали.
— Дети вырастут, тоже пойдут в Красную Армию.
Зофийка, когда лагерь закрылся, стала работать поварихой в нашей части, в столовой комсостава. Она и сказала мне весной, что у Ванды и Чеся родился мальчик, назвали Адамом. Я засмеялась, было смешно, что младенца назвали, как дедушку Регины.
Маленький Адам не успел вырасти и пойти в Красную Армию, через два месяца началась война. Сейчас, если он живой, ему уже сорок один год, а если нет на свете, то возраст его тот же. Чтобы годы прибавлялись и было восемнадцать, сорок один, сто и тысяча лет, человеку надо лишь родиться.
А я в войну все еще была пионеркой. И в лагерь летом ездила. В знаменитый под Томском пионерский лагерь Басандайка, по имени речки, возле которой стоял. Тогда я сказала маме:
— Все-таки лучше того лагеря под Белостоком в моей жизни не было и не будет.
— Это не лагерь,— ответила мама,— это жизнь была такая, лучше которой трудно что-нибудь вообразить.
— А помнишь, как ты все нападала: мещанство, мещанство.
— Мещанства тоже хватало, зачем приукрашивать…
12
Мы опять готовились к отъезду. Наша дивизия доживала последние дни. Казачьи части спешивались, перевооружались, получали новые номера. Даже дети страдали — не казачий полк, а мехполк, механизированный. Прощайте, конюшни, манежи, эскадроны, черные бурки и красные лампасы на галифе.
Полк ушел на переформирование, чтобы обратно уже не вернуться, а на нашем месте должна была разместиться кавалерийская часть. Отчим уже не командовал саперным эскадроном, кончилась его строевая служба, в петлицах прибавилась вторая шпала, и звание поменялось — стал интендантом второго ранга. Видимо, приближение войны чувствовали все, кроме детей. Мама хмурилась, когда отчим уходил на занятия немецким языком. Преподавала там красавица с оранжевыми волосами, а главное, отчим уж очень старательно готовился к этим занятиям. Я думала, что мама ревнует отчима к преподавательнице, как к пани Ядвиге, но ей не нравилось другое.
— Сколько бы вы ни учили, ничего они у вас не поймут. С ними надо разговаривать штыком и гранатой.
— Штыком и гранатой…— Отчим покачал головой.— Песни надо петь, и газеты читать и еще думать своей головой. Штыком и гранатой их уже не возьмешь.
Я знала, кого это «их»,— врагов, но что они рядом, что уже считают дни,— не знала. А если бы знала, не дрогнула бы: мы уже давали им по зубам и на озере Хасан, и белофиннам. Мы, дети довоенных командиров, знали изнутри свою Красную Армию и, звякая на груди значками, не отделяли себя от нее.
В один из весенних предотъездных дней Регина сказала мне:
— Ты тогда угадала. Они не доехали до Австралии, они погибли.
Я никогда не видела ее родителей, но в последние месяцы Регина так часто говорила мне о них, что я уже не только их знала, но и любила и даже завидовала Регине: бывают же такие родители! Они были молодые, веселые и в Кракове брали первые призы на танцевальных конкурсах. А когда Регина еще не родилась, отец ее был гимнастом в цирке. Пан Адам и пани Зося очень не хотели, чтобы их дочь выходила за него замуж. Но у них была любовь, как в средние века, и эта любовь все победила.
— А твой дядя, который похож на Чарли Чаплина, жив? — спросила я, мучаясь, что тогда так бессердечно предрекла гибель Регининым родителям.
— Он жив,— ответила Регина.— От него мы и получили письмо с этим печальным известием.
И тут меня прорвало. Я перед Региной замаливала свои грехи.
— Регина! — кричала я.— Как ты, пан Адам и бабушка твоя могли поверить? Ты же сама говорила про дядю, что он дурень, варьят, сусел!
Регина с надеждой глядела на меня.
— Ты думаешь так?
— Только так. Он все перепутал!
— Он написал, что имеет точное известие. Они утонули вместе с пароходом.
— Неправда! Там бывают спасательные круги, лодки. Их спасли! Обязательно спасли!
Регина обняла меня.
— Я буду думать так, как ты говоришь. Я пойду домой и скажу им.
Она не позвала меня, потому что мы стояли возле машины, которая вот-вот должна была тронуться в путь. В кузове уже все были в сборе и терпеливо ждали меня. Кто бы мог два года назад представить такое: ту, которую на ходу выкинули из машины, теперь ждут.
Витька Шиян и Павел Шмелев вернулись из летних лагерей повзрослевшими, Витька уже не носил свою дурацкую челку, был острижен наголо. У Павла летом нашлась родня — бабушки и тетки в деревне, и он собирался к ним в начале мая в гости. Других никаких особых новостей не было, кроме тех, что казачья наша часть станет механизированным полком и мы скоро отсюда уедем. В мире уже шла война, но наш грузовик катил по мирной дороге, и самым главным событием для нас в те дни была любовь Вовки Молчанова к Регине. Вовка учился в шестом классе, был ее ровесником и в кавалеры не годился. Вовка мог быть товарищем, коллегой, приятелем, но не кавалером. Наверное, Регина сказала ему об этом, потому что Вовка впал в такую задумчивость, с которой мы не знали, что делать. Он молчал, и мы, зная, что он думает о Регине, тоже молчали. Когда она появлялась у своей сестры, Вовке тут же сообщали об этом, а у меня спрашивали, когда мы выйдем гулять. Мы шли с Региной по дорожке из красной глины, похожей на широкую рыжую ленту, по краям которой зеленела новая трава, а за ними в молчании и почтении, с интервалом шагов в десять шел Вовка с мальчишками. И в кино они сидели за нами, и, когда Регина оглядывалась, Вовка опускал глаза или глядел в сторону.