Хуже всего было с едой, я с трудом глотала и пила только подслащенное молоко.

Заговорила я, увидев Регину. Она появилась в конце третьего дня, одна, в длинном белом халате. Я крикнула:

— Пани Плеплевская!

Но то ли оттого, что началась сильная боль в затылке, то ли от воспоминания о потере, я начала плакать, и Регина позвала врача. Им двоим, успокоившись, я рассказала о том, что со мной случилось.

Меня подержали еще несколько дней в госпитале. И каждый день Регина приходила ко мне. Однажды я спросила ее:

— Как ты меня нашла, как тебя сюда впустили?

Оказывается привела ее в госпиталь моя мама. Они приходили вместе и мама каждый раз ждала Регину в госпитальном дворе.

Всю свою жизнь я, пускаясь на разные уловки, старалась вызвать одобрение мамы. Я чувствовала ее требовательность и не останавливалась ни перед какой хлусней, чтобы предстать перед ней в лучшем свете. Вдохновенно рассказывала, что девочки ссорятся из-за меня, так все хотят дружить со мной, в классе то и дело учительница ставит меня в пример. Кроме того, я «совершила» много благородных поступков, отдала найденный кошелек плачущей о потере старушке, помогла заблудившемуся возле нашей школы маленькому мальчику найти родителей, вызволила щенка, засунувшего между досок забора голову. Мама слушала эти мои россказни без всякого одобрения, хмурила лоб, иногда, когда я заносилась чересчур высоко, расстраивалась и обещала вывести меня на чистую воду. Иногда выводила. Раскрывала дневник и спрашивала: Что же у тебя по поведению «хорошо», а не «отлично», если такая примерная?

Но когда я вернулась из госпиталя, мы с ней словно поменялись местами. Теперь уже она добивалась моего одобрения. Говорила о Регине:

— Хорошая девочка. Очень мне нравится. Ходит плавно, говорит негромко, имеет гордость, но и уважение к людям. Ты к ней приглядывайся, перенимай все хорошее. Ломоносов тоже перенимал.

Я все ждала, когда она заговорит о потраченных пяти рублях и о потерянных открытках, и не боялась этого разговора. После госпиталя я узнала, что мама любит меня, только я не должна врать, а говорить всегда одну правду.

— Вот тебе пять рублей,— сказала она,— сходишь с Региной в ту лавочку и купишь себе сколько тебе надо открыток. А те, что потерялись,— ерунда. Разве можно из-за каких-то картинок так надрывать свою душу? Ты еще малая, ты еще не знаешь, какая бывает настоящая беда.

Я не могла ей объяснить, почему так страшно закричала тогда ночью. Это был не мой крик. Это вырвалось из меня что-то подспудное, не проросшее в жизни, спрятанное в клетках организма — ужас и отчаяние от потерянной в один миг собственности. А настоящая беда, когда она пришла, была общая и переживалась без криков и потери речи. Люди многое теряли, но никто не попадал в годы войны в госпиталь с такими болезнями.

Начались летние каникулы, и я редко бывала в городе. Казаки ушли на маневры, в части остались женщины да дети, и Регина перебралась к Марысе. Марыся уже жила в другом подъезде, там им дали большую комнату. Иногда мы с Региной ездили в город, проведать пана Адама и пани Зосю. В один из таких приездов произошло чудо. Но как всякое сбывшееся чудо, к тому же запоздалое, оно не потрясло моего воображения.

Пять рублей, которые мама дала на открытки, были давно потрачены. Об открытках я не вспоминала: мои были потеряны, а новые мне были не нужны. К тому же пан Адам подарил мне целый альбом с видами польских городов. Мы с Региной в тот июньский день ходили на базар, возвращались оттуда с большой корзиной картошки. Корзина была тяжелая, похожая на лодку, с двумя ручками, и мы, меняя руки, менялись и местами, оказывались у этой корзины с разных сторон. Чтобы сократить путь, Регина прокладывала маршрут переулками, мы всю дорогу смеялись, потому что картошки набрали с верхом и она то и дело скатывалась нам под ноги. И еще Регина смешила меня своими словами.

— Жила-была пани Плеплевская, так мила, так пекна, что случилось, что получилось? Пани Плеплевская вдруг есть пионерка. Она всегда готова к труду и обороне. Панове, панове, кто любит картофлю, тот должен саночки возить.

И вот посреди этих слов и смеха кто-то кричит мне.

— Девочка! Русская! Иди сюда, иди сюда!

Мы опустили корзину на землю и увидели женщину в проеме двери. Она была возбуждена, что-то быстро и громко кричала по-польски.

— Она ждет тебя давно,— с удивлением глядя на меня, сказала Регина.— Она ходила в твою школу.

Мы подошли. Я не узнала ни ее, ни того места, где раньше был магазинчик. Не было вывески, которая висела месяц назад над дверями, и стекла окон были чистыми, без открыток. А когда мы оказались внутри, то прилавка там уже не было, а стояли стол, стулья, диванчик, как в обыкновенной комнате. Мы сели на диванчик, и женщина в вытянутой перед собой руке принесла мой голубой пакет, перевязанный тесемкой.

— Признала? Почему ты не пришла сюда опять?

Я молчала. Вместо меня отвечала Регина.

— Она позабыла эти открытки в автобусе. Она не знала, что они вернутся к вам. Кто их принес? Как это можно было узнать, что эти открытки надо принести вам?

— О! — Женщина так радовалась всей этой истории, что не спешила раскрывать тайну.— У этого пакета были ноги. Если вы не очень торопитесь, я позову своего мужа.

Муж оказался бородатым, одноногим мужчиной, он положил голову на плечо, под которым был костыль, и глядел на меня с такой лаской, словно не они мне возвращали пакет, а я принесла им подарок.

— Это есть та самая девочка,— повторяла моя жена, и на лице у нее было написано, что мужа ей маловато, ей бы хотелось ради такого случая созвать всю улицу.

Она так и сделала, послала мужа варить каву, а сама стала звать, стоя в проеме двери, соседей. Пока мы пили кофе, в комнате перебывало много женщин, и каждой хозяйка говорила: «Это та самая девочка, что потеряла пакет». При этом она, не утихая, радовалась. Жаль, что я тогда не понимала ее радости и, как должное, приняла пакет. Одно только меня интересовало: кто его принес и как узнал, что именно сюда надо было нести.

Хозяйка, наконец, раскрыла тайну: в пакете была одна открытка, которую она получила к рождеству от сестры из Варшавы. Там был написан адрес, и человек, такой видный из себя, с усами, в соломенном капелюше, пошел с пакетом по этому адресу.

— Тогда я стала ждать тебя,— рассказывала хозяйка,— но ты не приходила. Тогда я решила, что сама пойду к тебе. Спросила, где учатся русские дети, пришла, а там уже мне сказали, у таких девочек, как ты, каникулы.

Я знала, что тот человек, который принес пакет с открытками, мог бы их взять себе. Прежде чем увидеть адрес, он же их внимательно рассмотрел, и такие открытки ему не могли не понравиться. Значит, он отказался? Но ведь отказаться можно от того, что можно купить, украсть или попросить, а он нашел. Когда мы притащили картошку домой к Регине, я сказала ей об этом.

— Он не отказался,— сказала Регина,— он подумал, что кто-то очень ищет, может быть, плачет. Он хотел, чтобы, кто потерял, стал верить, что все может найтись, что потеряно.

7

— Папа, а Штефка, которая живет рядом с пани Ядвигой, как увидит меня, так спрашивает: «Когда колхозы будете делать?»

Отчим поворачивает голову, посылает мне из-за плеча хмурый взгляд. Он сидит за столом, готовится к политзанятиям, я его отвлекаю.

— Она что хочет в колхоз, дождаться не может?

— Не знаю. Эта Штефка — старуха, а вертится, как молодая.

— Скажи ей, что у детей об этом не спрашивают.

— Как же, в колхоз ей хочется,— вмешивается мама,— Пугают их в костелах колхозами.

Отчим переводит взгляд на маму.

— А тебе откуда это известно?

— Мне все известно,— мама говорит это с вызовом,— я их насквозь вижу. Лавочки свои позакрывали, все попрятали. Теперь дождаться не могут, когда мы им чего плохого сделаем. Ты ей вот что скажи,— мама обращается ко мне.— «Что это вы, бабулька, ждете, чтобы мы вам все сделали? Соберитесь сами и сделайте себе хоть колхоз, хоть академию».

Отчиму этот разговор не нравится. Он поднимается из-за стола и ходит по комнате. Так он ходит, когда у него на службе неприятности.

— Эти разговоры я запрещаю,— говорит он.— И дома, и везде. Что говорят старухи и обыватели, нас не касается. Сотни людей, которые скрывались в подполье, сидели в тюрьмах, сейчас на свободе. Они включились в работу, делают большое дело, им верят, за ними пошел народ, а вы ходите и слушаете сплетни каких-то старух.

Мне хочется поддержать маму.

— А еще Штефка говорит: раньше у нас было, от товара лавки ломились, а вы пришли и ничего не стало.

Теперь отчим уже хмуро глядит на маму.

— Будет сидеть дома,— обещает отчиму мама,— а то шляется неизвестно где. И эта Регина. С виду такая аккуратненькая, приветливая. Но еще неизвестно, какое она влияние на нее оказывает.

Отчим морщится.

— Осуждать и подозревать — самое последнее дело. Если Регина не так влияет на нее, то всем нам грош цена. Идейного человека с дороги не собьешь. На него, как не надо, не повлияешь.

Я понимаю, о чем он говорит, и бросаюсь успокаивать:

— Это я на нее влияю! Она песни уже наши знает. В пионеры вступила. У них в школе десять пионеров.

Мама забывает о том, что говорила минуту назад.

— По Марысе можно судить, что они хорошие люди. Повезло Пчелкину: и хозяйка, и работу себе нашла. Сначала бесплатно белье чинила, а теперь уже и ставку дали.

Меня удивило мамино одобрение. Жены командиров, кроме домашней и общественной работы, никакой другой не знали, ее в части просто не было. А Марыся нашла, пошла в красноармейскую прачечную чинить белье. Женщины сначала восприняли это как вызов, но, судя по маминым словам, потом смягчились. Теперь думаю, что Марыся не случайно пошла чинить белье в прачечную. Женщины жили как жили, а ей надо было утверждаться в новой среде. А в такой специфической, женской, замкнутой, почти семейной среде освоиться можно было, только держась за какое-нибудь дело.

В тот же выходной, вечером, когда мама ушла на спевку в Дом Красной Армии, а я, показывая всем видом отчиму, что никуда меня не тянет из дому, что «шляется неизвестно где» — поклеп, наговор, изнывала от скуки, он продолжил, вернее, начал тот памятный разговор. Я передам его сейчас, конечно же, не теми словами, но суть осталась, как чистое ядрышко в крепком орехе. За это ручаюсь.

— Так что же все-таки говорила Штефка? — спросил отчим.— Раньше лавочки ломились от еды и товаров, а теперь пусто?

— Она еще говорила, что раньше люди были ласковыми, вежливыми, а теперь стали грубыми.

— Штефка не говорит, почему они так быстро всего лишились, года ведь не прошло? А мы, ты сама знаешь, от их богатства и крошечки и взяли. Да еще они и вежливость свою растеряли.

— Нет, Штефка про это ничего не говорила.

— Тогда я тебе скажу. Хочешь знать?

— Хочу.

Не думаю, что мне очень хотелось это знать, жизнь взрослых была отделена от детей довольно высоким забором, и что там за ним делалось нас мало интересовало. Но отчим так редко разговаривал со мной и каждое его движение в мою сторону было таким большим событием, что я не просто слушала, а глотала каждое его слово.

— Что тебе мама говорит, когда печет блины? — спросил отчим.

Я задумалась: что же она говорит?

— Говорит: не крутись, не мешай, имей терпение, я эти блины на базар не понесу.

— Правильно. А теперь представь, что у мамы лавочка, ну, не лавочка, а такая маленькая столовка, кавярня, и мама говорит тебе: не крутись, не мешай, эти блины не тебе, не отцу, я их продавать буду. Потому что, если не продам, не будет денег, а не будет денег — не на что жить. И вот напекла она блинов, а покупатель не идет. Он голодный, но у него денег нет. А хозяйка думает, а вдруг есть у него деньги и если ласково позвать, он придет и купит блинов. И она кланяется ему с порога своей кавярни: ясны пан, дроги пан… А господин пан тоже ей улыбается: дзенькую пани, кохана пани, но… в другой раз.

— Почему у него денег нет?

— Потому что нет работы, нет зарплаты, и лежат товары в лавочках, еда всякая, а купить не на что.

— Куда делась работа? Почему ее нет?

— Этого ты сейчас не поймешь. Это ты потом узнаешь. Безработица. В Белостоке каждый второй был безработным. Я видел, как живут хозяева этих лавочек. Пустой суп, картошка вместо хлеба, дети бледные, а за стеной гора булочек на подносе, пирожные, кофе. Вот так.

Не могла я свести эти концы один с другим, не сходились они.

— Взяли бы и съели свои пирожные, никто ведь не покупает.

Отчим видел, что не могу я объять эти азы политической экономии, обессиленно вздохнул и махнул рукой.

— Наверное, съедают, когда засохнет, чтоб не пропадало.

Хорошо, что не окончательно он махнул на меня рукой, продолжил разговор:

— Это ты, когда подрастешь, поймешь, что такое быть молодым, умным, здоровым и не иметь работы. Знаешь, сколько людей по белому свету мается в поисках работы? Миллионы. И отсюда поуезжали, кто в Америку, кто в Канаду, а есть даже в Австралию…

Вот тут-то он, не зная этого сам, приблизил свои слова к моему знанию..

— Бросили своих детей и стареньких родителей,— сказала я,— и ничего не пишут, нашли они там себе работу или не нашли… И писем не шлют.

Отчим ничего не почувствовал, он рассказывал о том, что сам знал.

— А грубость — это не грубость. Это — зачем кланяться и лебезить, если ничего не продашь, закрыта лавочка. Конечно, не надо бы так, ни к чему такие перепады, но это уже психология, а не экономика.

Я кое-что вынесла из этого разговора, при встрече сказала Регине:

— Когда денег нет — можно купить, что хочешь, когда денег много — купить нечего.

У Регины были собственные знания этого предмета.

— Так не бывает, чтобы у простых людей было много денег.

…Недавно моя соседка вернулась из туристской поездки по Франции. Она родилась в начале нашего века, с детства знает французский языки считала, что увидела в этой стране побольше, чем «безъязыкие».