— Вот ей кланяйся в ноги. Сколько будешь жить, столько и кланяйся.

Мужчина ответил пану Адаму:

— Она не приучена, чтобы ей кланялись.— Поглядел на меня с усмешкой и продолжил: — Вот стоит, глядит и понятия не имеет, как вовремя подгадала она сюда заявиться.

Он положил мне ладонь на голову. А я все ждала: что-то же должно было произойти, раз я не опоздала, подгадала заявиться вовремя. Но ничего не произошло. Мужчина убрал с моей головы ладонь, оправил под ремнем черную рубашку, улыбнулся и ушел.

— Это Войцех,— сказал пан Адам.— Мастер с ткацкой фабрики. Когда пилсудчики убили вашего посла, Войцех повел людей по улицам. Сам шел впереди с красным флагом. И другие люди выходили с флагами. Улицы стали красными. На этой демонстрации Войцеха схватили и заперли в тюрьму. Потом еще много раз хватали.

— Он убегал? Он большевик?

— У него получалось убегать, потому что его выручали. Люди помогали политическим, потому что коммунисты страдали за народ, а не за себя. Войцех жил вот в этой комнате,— пан Адам показал на узкую дверь в своем кабинете,— три месяца. Пани Зося была очень недовольна. Но я ей сказал: в доме хозяин я!

— Почему вы сказали Войцеху, чтобы он кланялся мне в ноги?

— Потому что в последний раз его посадили в тюрьму уже в этом году, когда пришли немцы. Они набили тюрьмы и лагеря политическими и расстреливали их каждый день. Войцех остался живой и много его товарищей тоже спаслось, потому что пришла Красная Армия и освободила их.

Я больше ни о чем не спрашивала. Если Войцех и пан Адам соединяют меня и Красную Армию в одно целое, значит, так оно и есть на самом деле.

В час дня звонил будильник, и пани Зося приглашала нас обедать. Отказ — «спасибо, не надо» — не всегда срабатывал идеально, я отказывалась от супа, от картофельных котлет, политых густым желтым соусом, но маковки с чаем — эти черные маковые ромбики — отказаться от них не было никаких сил. Иногда пани Зося давала мне пакет с едой или записки для Марыси. Иногда перед моим уходом появлялась и шла меня провожать к машине.

Много фантастического, необъяснимого случается в жизни, но то, что сотворила Регина с мальчишками нашего полка, даже через много лет я объяснить не могу. Никакой в ней не было особой красоты, и словом, которое обезоруживает врага, Регина не владела. К тому же это были дикие полковые мальчишки, которые выросли в казачьей части, поклонялись силе, не подозревая, что есть на свете слово «рыцарство». Впрочем, слово это тогда было старорежимным. Мальчишки готовились не к турнирам, а к подвигам: могли спасти тонущую девчонку, вынести ее из огня, но подойти к ней и сказать: здравствуй,— этого бы их организмы не выдержали.

Мы приспособились залезать в кузов машины. Железная скоба болталась на веревке, на нее надо было поставить ногу и, не дав ей раскачаться, быстро подтянуться и нырнуть в нутро, на покрытый попоной настил. Регина глядела на скобу, подняв брови. Нет-нет, она была из другого теста, она и мысли не допускала в таком вот пируэте влезть в кузов.

— Пане коханку,— сказала она, рассмеявшись, Витьке Шияну,— я должна уехать с вами. Но я есть паненка, а не кошка и не трубочист. Я не умею так высоко и так опасно.

Витька оторопело постоял и, ничего не говоря, пошел к шоферу. С этого раза на выходной к сестре Регина ездила всегда в кабине.

Тот выходной выдался теплым и ярким. Березы стояли в светло-зеленом дыму, на кустах сирени раскрылись острые зеленые клювы. Близок был первомайский праздник, и его красный цвет уже полыхал на стенах Дома Красной Армии, на казармах и наших домах. Среди портретов маршалов, вывешенных рядом с лозунгами, не было самого молодого и красивого — Тухачевского, и я, оставив Регину на скамейке, пошла к начальнику ДКА, капитану Сидельникову.

— Один портрет забыли повесить. Маршала Тухачевского.

Сидельников был пианистом, даже дети знали, что он закончил консерваторию и сочиняет музыку. Когда я к нему подошла, он сидел за роялем, с расстегнутым воротом, взлохмаченный.

— Забыли повесить портрет… — повторила я.

Если бы то, что я услышала, сказал кто-нибудь, а не Сидельников, можно было бы пережить. Но Сидельников…

— Иди-ка ты отсюда… — сказал он тихо.

Мы не привыкли к тому, чтобы с нами так разговаривали командиры. Наоборот, мы привыкли к вежливости, вниманию. Даже был такой ритуал: если казак вел за руку сына или дочь, старший по званию командир непременно при встрече останавливался и разговаривал с ребенком. А тут: иди-ка ты отсюда…

— Вы за это ответите,— пригрозила я Сидельникову, не представляя, где и перед кем он ответит,— к вам с замечанием пришли, а вы выгоняете.

Сидельников, видимо, уже и сам понял, что сказал нечто недозволенное, поманил меня рукой к себе и, когда я подошла, спросил:

— Ты сама заметила, что нет портрета?

— Сама.

— Тогда вот что: ты не подходила ко мне и ни о чем не спрашивала. Поняла?

Я не поняла.

— Почему?

— Так надо. Договорились?

— Договорились.

— Ну и молодец. Хочешь, я тебе что-нибудь сыграю?

— Хочу. Только у меня девочка на скамейке. Сестра Марыси, на которой женился Пчелкин.

— Зови свою девочку.

Они оба тогда, капитан Сидельников и Регина, проехались по мне своей музыкой, как на танке. Я не знала, что Регина умела играть. Когда они наигравшись по одному, раскрыли ноты и стали играть в четыре руки, я забытая ими, сидела на стуле и покачивалась от горя. Маме было легче, когда она пыталась перенять «культурность» от пани Ядвиги. Эту же музыку, сколько ее ни слушай, сколько ни гляди, как бегают пальцы, перенять невозможно. Это было почти такое же страдание, как то, когда учительница сняла с моей головы корону и надела ее на голову дочери командира полка. Страдание от неравенства. Но там можно было крикнуть: как вам не стыдно! Духовное неравенство тяжелей. А кто виноват? Военные полки созданы не для детей, в них и обыкновенных школ не было настоящих, не то что музыкальных.

Вечером мы с Региной смотрели фильм с Чарли Чаплиным. Вовка Молчанов, завидев нас, согнал с центра первого ряда двух малышей и сел рядом с Региной. Возле меня сидел мой заклятый враг Витька Шиян. Витька и Павел должны были подчиняться красноармейскому распорядку. У рядового состава был свой клуб и свои сеансы, но воспитанников давно распустили, с них никто ничего не требовал, и они успевали посмотреть фильмы и там и тут. Жены командиров зазывали их домой, подкармливали, возили в соседнюю часть, где был хороший портной, который шил им галифе, шинели и казакины. Даже парикмахер стриг Витьку с нарушением правил, оставляя по его просьбе на выстриженной голове челку. Теперь я думаю, что этим мальчишкам повезло, у них было нормальное детство, не хуже, чем наше, но тогда «большие» Витька и Павел возмущали меня: если бойцы, то пусть ведут себя, как бойцы, не позорят наш героический полк, а если дети, то пусть будет кто-нибудь у них за родителей, чтобы они хоть кому-то подчинялись и было кому пожаловаться.

Фильм был старый, мы его уже видели несколько раз. Смех в зале начинался раньше смешного эпизода. Я забыла о Регине и не сразу поняла, о чем спрашивает Витька. Он толкнул меня локтем в бок.

— Чего она?

Регина плакала. Закрывала ладонями лицо, нагибалась, потом отводила руки от лица, и я видела слезы на щеках и подбородке. Я потянулась и дернула за рукав Вовку Молчанова, который сидел с той стороны от Регины. Он в ответ пожал плечами. Только однажды, когда Чарли Чаплин, приняв лысую голову миллионера за головку сыра, потянулся к ней с ножом, Регина засмеялась.

После сеанса мальчишки гурьбой провожали нас до дома. Регина всем подала на прощание руку. Вовка Молчанов спросил:

— Ты чего плакала?

— Он очень похож на моего дядю,— ответила Регина,— мой дядя такой же словик.

Мне послышалось «словик» — соловей, а может быть, она сказала «чловек» — человек.

Регина ночевала у нас, ей постелили на диване, напротив моей кровати. Регина не очень нравилась моей маме, она поглядывала на нее с настороженностью, да и сама Регина ничуть не старалась ей понравиться. Пчелкин и Марыся тогда еще были нашими соседями, и мама сказала мне:

— Пусть ночует у нас, чего ей там мешаться.

Когда свет был погашен и мы остались одни, я шепотом спросила Регину:

— Твой дядя умер?

— Он живой. Он уехал. Он при немцах сидел в тюрьме.

— Он коммунист?

— Он дурень, варьят. Мы боялись немцев, сидели, как мыши. А дядя, — он, как Чарли Чаплин, искал себе всякое несчастье. Они пришли и забрали его в тюрьму.

— Может быть, он все-таки с ними боролся? — Мне очень хотелось, чтобы дядя, похожий на Чарли Чаплина, был героем.

— Он сусел,— вздохнула Регина,— это его такое имя в доме. Сусел — такая мышка в поле, а он думал, что он коммерсант, но его все обманывали. Потом он уехал, и мы получили от него письмо.

Регина опустила ноги на пол и потянулась ко мне.

— Дай мне твое честное слово, что я тебе скажу, будет навсегда только с тобой.

Я уже месяц была пионеркой.

— Честное пионерское.

— Мы получили письмо, и тогда моя мама и папа поехали к нему.

— Куда?

— В Австралию.

Что-то слишком много тайн падало на мою голову.

— Это тебе надо забыть навсегда,— шептала Регина,— потому что Марыся не сказала Пчелкину, что они в Австралии. Мы ничего не знаем про них, не было ни одного письма.

До сих пор жутко делается, как вспомню, чем я ответила на ее доверие, каким образом успокоила.

— Так, может быть, они не в Австралии, и Марыся ничего не скрыла,— сказала я,— может быть, они погибли, когда туда ехали…

Регина перекрестилась.

— Да спасет нас от этого господь наш Христос и его пречистая матерь.

6

Это несчастье случилось перед самыми каникулами. Злотые вышли из обращения в один день, а до этого ходили наравне с рублями. К нам в часть приехал тщедушного вида мужчина в очках и прямо под деревом, за маленьким столиком, обменивал оставшиеся злотые на рубли. Мама дала мне несколько злотых и горсть грошей, сказав зачем-то, что после обмена деньги будут моими. Я обменяла, мужчина в очках выдал мне пять рублей и несколько копеек.

— Береги,— сказала мама,— поедешь в лагерь, там пригодятся.

Беречь я еще ничего не умела. Деньги жгли душу таившимися в них возможностями. Я давно высмотрела магазинчик в одном из переулков Белостока, витрина которого была сплошь заклеена открытками. Желтые цыплята глядели из зубцов расколотых серебряных яиц, девочки в белых чулочках и белых туфлях благонравно сияли в своих веночках и бантиках, котята с голубыми глазами гоняли клубки, влюбленные, улыбаясь, преданно глядели друг на друга, и даже просто руки — мужская и женская — тянулись друг к другу для рукопожатия. Не могу это объяснить, но две или три открытки, которые я всегда могла купить, мне были не нужны, мне нужен был этот клад весь, целиком, или ничего. Пять рублей неожиданно приблизили меня к этому невообразимому счастью.

В мае Белосток был уже совсем другим городом. Если бы его превращение не произошло на моих глазах, я бы не поверила, что это тот самый, сникший, унылый, с серым снегом возле тротуаров город. Все зацвело, заблистало. Цветы ворвались в город и заполнили его до краев. В палисадниках цвела фиолетовая персидская сирень, с подоконников раскрытых окон прямо на улицу свисали из горшков плети, унизанные красными цветами. На первых этажах цветы стояли в банках и кувшинах, их продавали прямо из квартир. Но самые невозможные по своей драгоценности ковры из цветов раскинулись возле театра и неподалеку от него — в парке. Красные, бордовые, розовые тюльпаны были высажены узорами и разглядеть целиком эти огненные узоры можно было разве лишь с самолета. Изменились и люди, скинули с себя свои темные зимние одежды, и стало как будто меньше стариков, которых было очень много зимой, а среди молодых почему-то очень много оказалось рыжих. Я не знала, что это был просто модный тогда цвет волос, и немножко жалела их.

Среди красавиц и красавцев, которые лежали передо мной на прилавке, рыжих не было. Это были исключительно белокурые красотки и с черными прилизанными прическами красавцы. Хозяйка магазинчика, увидев, как я кидаюсь от одной открытки к другой, сказала, чтобы я не спешила, она еще принесет, раз уж они мне так нравятся. Те, что она принесла, я отвергла. Это были карикатуры на людей — веселящиеся гномы, какие-то толстые дети, с которых собаки стаскивают штаны. Мне нужна была красота, а не этот юмор. Открыток собралась довольно высокая и увесистая стопка, хозяйка завернула ее в голубую бумагу, перевязала тесемкой и пошутила, что теперь закроет свою торговлю, так как я забрала самый лучший товар.

Машины возле школы не было, но это уже не имело никакого значения. По городу ходили автобусы, и маршрут одного из них заканчивался километрах в двух от нашей части. К тому же на этом загородном маршруте у школьников, инвалидов и стариков был бесплатный проезд.

Беда случилась ночью. Я проснулась, побрела в конец коридора и, возвращаясь, подумала, что сейчас вернусь, развяжу пакет и посмотрю на свое сокровище. И вдруг на пороге комнаты вспомнила, что пакета нет, он остался в автобусе. Страшно закричала и, в чем была, выскочила на улицу. На крыльце я уже поняла, что бежать некуда, а тут подоспели мама и отчим, схватили меня, но объяснить им я ничего не могла: у меня пропал голос и не закрывался рот.

Если бы я вспомнила о потере сразу, как вернулась домой, такого бы не произошло, но ужас пронзил меня ночью. Утром я уже была в военном госпитале. Там меня ни о чем не расспрашивали, ничем не лечили, определили в какую-то ненастоящую палату, на скользкую жесткую кушетку, с которой все время сползали простыни. Утром ко мне приходил врач, большой, могучий, в военной форме под распахнутым белым халатом и говорил:

— Ты меня слышишь?

Я кивала.

— И больше ничего не надо. Отдохни. Знаешь, сколько еще в жизни предстоит молотить языком.