— Папа,— я дернула отчима за рукав шинели,— давай позовем его к нам, он весь мокрый. И дай ему денег. Знаешь, как они все его отговаривали, чтобы не вез меня, а он повез.

— Кто «все»? — спросил отчим.

— Извозчики, которые там стояли.

У отчима не было не только папирос, но и денег. Он отвел в сторону нашего соседа по квартире лейтенанта Пчелкина, и тот подошел к извозчику и расплатился с ним. А отчим опять взял меня на руки и нес до самого дома. Мама шла молча рядом. А я, не унимаясь, плакала. Жалко было извозчика, которого не позвали с собой, оставили под дождем. Страшно было за себя: завтра мама пойдет к машине и задаст всем, что не дождались меня, бросили. Они ей, конечно, ничего не скажут, а на мне отыграются. Один раз меня уже выбросили из машины, но тогда была зима, снег да и машина шла тихо…

Утром, когда я проснулась, услышала голос мамы.

— Она тебя вчера назвала папой. Ты не обращай на это внимания, не подчеркивай, может быть, привыкнет.

Привыкать мне не надо было, мне просто трудно было в первый раз произнести это слово. Как я потом узнала, всем неродным детям только в первый раз очень трудно сказать «папа» или «мама».

4

Лейтенант Пчелкин жил в маленькой комнате нашей квартиры, уходил рано, приходил поздно, кухней не пользовался, и мама нарадоваться не могла, что так повезло с соседом. Был он штабной, рвался в строевики, но отчим почему-то к этому относился скептически. Он вообще с Пчелкиным держался сурово, на его приветствия утром едва кивал; когда мама нахваливала соседа, что не слышно его и не видно, отчим сводил брови и спрашивал: «Какой Пчелкин, о чем разговор?»

Они оба были ревнивы. Когда жили у пани Ядвиги, мама шепотом донимала отчима: «Тебе бы, конечно, такую, тогда бы ты с нее глаз не сводил. Я ведь знаю, как ты на нее глядишь, когда я отворачиваюсь». Теперь ревновать наступила очередь отчима. Пчелкин был не просто красив, а картинно: синие глаза, черные вразлет брови, складный, рослый, да еще чуб волной. Ему бы действительно бурку, коня, клинок, второго такого строевого командира не было бы. Его не портили даже рябинки от оспы, редкие, рассыпанные по лицу, они словно бы добавляли что-то к его красоте. И еще он был, как я теперь понимаю, деликатен и добр. Отчим, женившись на матери, по ее настоянию бросил курить и очень этим мучился. Когда терпеть было не в силу, он подходил к вешалке, там, во впадине, на полке, где лежали папахи, всегда белела папироса, которую оставлял Пчелкин.

И вдруг новость на весь полк, захватившая всех: Пчелкин женится. Невеста местная, полька. Разрешат Пчелкину или не разрешат жениться — неизвестно, но он уже подал рапорт. Я стала популярной личностью. Женщины останавливали меня, спрашивали, ночует ли наш сосед дома. Почему-то подступавшая женитьба Пчелкина мне не нравилась, и я не понимала маму. Она, как и все, была возбуждена и совсем не горевала, что на кухне появится еше одна хозяйка. И отчим улыбался, выбор Пчелкина казался ему каким-то ухарством, словно не по любви женился лейтенант, а чтобы досадить, задать работы начальству. Когда женитьбу разрешили, все вдруг вспомнили, что знает свою невесту Пчелкин слишком мало и что такие скороспелые браки к добру не приводят. Никто не видел невесту, но все уже были против нее: хорошая да скромная не окрутит за такой срок такого казака. И обида в этом осуждении была: своих, что ли, красавиц мало. И злорадство: ничего, ничего, нарожает детей, помотается за ним из части в часть, поварит на керосинке обеды, посмотрим, что от той пекной паненки останется.

Неожиданно я попала в самый центр этих событий. Не думаю, что это была инициатива Пчелкина, видимо, невеста посоветовала ему прийти на смотрины со мной. Возможно, нужна была с его стороны какая-то родня или хотя бы видимость, но мне вдруг жена начальника штаба стала шить розовое платье, а перед самым визитом к родне невесты пришла другая соседка и раскаленной плойкой закрутила мне волосы в локоны. Мама глядела на все это волнуясь, но с одобрением. Конечно, это не дело — навивать без пяти минут пионерке кудри, но пусть знают, что и мы, когда захотим, умеем быть и модными, и шикарными.

Я думала, что иду во дворец. Не в буквальном смысле, а по тому чувству, какое переполняло меня от всех этих приготовлений. Был март, ярко светило солнце, но снег еще не таял. Мы шли глубокой тропкой в этом снегу на знакомую улицу, на которой жила пани Ядвига. Только осенью, когда мы приехали, улица была тихая, с закрытыми ставнями во многих домах, а сейчас ожила. Возле дома невесты было много людей, молодых и старых, бегали дети. Нас молча проводили взглядами, и я еще больше почувствовала значительность происходящего. У крыльца, где нас ждали, тоже стояли люди. Увидев нас, они стали кланяться, а Пчелкин — я тут же решила, что никогда не скажу об этом — поцеловал одной женщине руку.

Туда, куда мы вошли, можно было явиться в любом платье и без локонов. Это был дом, переполненный шумными, говорливыми людьми. Они появлялись, суетились, исчезали. Пчелкин тоже исчез, а я стояла в широкой прихожей, как принцесса, попавшая на чужую ярмарку, не зная, что делать, кому я тут нужна. Женщина в белом фартуке остановилась возле меня, в одной руке у нее было блюдо с пирожками, в другой — с горкой блинчиков. Румяная, приветливая, она сказала мне по-польски: «Бери, что тебе нравится, что на тебя смотрит». Я поняла так, что надо взять что-нибудь одно — пирожок или блинчик. Взяла пирожок и стала есть его, страдая по блинчику. И тут появился Юзик. Такой же, как у пани Ядвиги, молчаливый и холодный.

— Ты есть жениху сестричка?

Я кивнула: сестричка. Какое ему дело, кто я есть на самом деле Пчелкину.

— А я есть невесте сват.

Сват так сват, я даже не стала вникать, что это такое. Лучше бы этого Юзика не было здесь, тогда бы кто-нибудь обо мне вспомнил. А так и розовое платье, и локоны, и моя внутренняя готовность соответствовать самому изысканному обществу пропадали даром.

— Я жду Регину,— сказал Юзик,— она приедет из Белостока. Регина через семь лет тоже будет моя панна млода.

От этого Юзика ничего умного не зацепишь. Хорошо, что его не слышали полковые мальчишки, они бы ему показали невесту через семь лет.

— А сколько лет Регине? — спросила я.

— Как мне. Регина — класс! — Юзик сложил щепотью пальцы и поцеловал их.

Как бы там ни было, но я тоже стала ждать эту Регину. За столом, где-то внутри дома, уже звенели бокалы, звякали вилки, а про нас никто не вспомнил. Есть хотелось мучительно, особенно при воспоминании, какой вкусный был тот маленький пирожок, который я взяла вместо блинчика.

— Пойдем туда,— сказала я Юзику, должен же он понимать, что там все едят, пока мы ждем Регину.

— Нам не туда,— ответил он,— нам отдельно,— и кивнул в ту сторону, где была кухня.

Я пошла на кухню и увидела низкий детский стол с лавочками с обеих сторон, кувшин с красной водой на столе и пустые тарелки. Видимо, не только Юзик ждал Регину.

До того, как ей появиться, мы успели с Юзиком крепко поссориться: я из-за разочарования, нахлынувшего на меня, он — по своей манере всякой чепухе придавать важность.

— Может быть, она не приедет,— сказала я,— может, она заболела?

— Регина опаздывает, как крулева,— ответил Юзик,— мы ее будем встречать, как ее слуги.

Это уж он хватил. Регина — королева, а мы — слуги.

— Двадцать лет — лакеев нет,— сказала я нашу, привезенную из советского двора, поговорку.— Ты, Юзик, и у двери стоишь, как лакей.

— Я не лакей! — Юзик впервые залился краской.— Я Регинин слуга.

— Лакей, лакей, лакей.

— А ты быдво.

Букву «л» он не выговаривал, да если бы он и правильно произнес, я этого слова тогда не знала. А то кататься бы нам, сцепившись, у двери под ногами у крулевы Регины. Я была уверена, что она красавица. Какой же еще может быть королева? Но открылась дверь, и вместе со своей бабушкой явилась девочка совсем обыкновенная. Розовая шапочка башлычком, пальтишко с козьим воротником. Сняла пальто — и там ничего особенного, синее платьице, белый воротничок, белые манжетики. Юзик засуетился, я была ему явной помехой в этой встрече, он поглядывал на меня, подняв бровь, чтобы Регина сразу поняла, что я тут лишняя. Но мы были девочками, а он, хоть и будущий жених, но не нашего рода, потому и не смог помешать.

Нас повели в большую комнату, где сидели за столом взрослые, там Регина поздравила жениха и невесту, присела и поклонилась. Поклон мне очень понравился. Когда мы уже сидели на кухне за столом, я вышла на минутку в прихожую, так же вытянула вперед ногу, вторую завела за нее, присела и поклонилась.

- Она,— услышала я голос Юзика,— дразнила меня лакеем за то, что я тебя ждал.

Ко всему своему занудству он был еще и предателем. Я вернулась на кухню. Поставить на место Юзика мне ничего не стоило. Я могла погубить его одной фразой, сказать Регине, что этот дурачок решил на ней жениться через семь лет. Но я его пощадила.

— Он сказал, что ты крулева, а мы слуги. Я не слуга, значит он один слуга.

— Я Регинин слуга,— покраснев, крикнул Юзик.

Регине это понравилось, она вытянула шею и свысока поглядела на Юзика.

— Если слуга, то сиди, молчи и гляди на свою крулеву.

Это было непостижимо. Зачем ей надо, чтобы он сидел, молчал и глядел ?

— Расскажи, как живут там, у вас, такие девочки, как ты. У вас есть кавалеры?

Я не понимала, о чем она.

— Такие кавалеры-слуги, как Юзик.

— Таких нет,— ответила я,— есть просто мальчишки. Всякие. Один хороший — Вова Молчанов из пятого класса. А два противных — Витька и Павел. Они без родителей, воспитанники полка Остальные — так себе.

Она слушала меня, стараясь попять, но, видимо, плохо понимала.

— А девочки? Им разве не обидно, что у них нет кавалеров?

И этот вопрос был мне не по зубам. Но в тот день я столкнулась с чем-то еще более непонятным. После разной еды на наш детский стол был поставлен неимоверной красоты торт. Он был уже разрезан па треугольники и благоухал разноцветными розами из крема. Мы с Юзиком накинулись на этот торт, как собаки на кость. По одному куску съели, по второму и третьему, уже изнемогая от сытости. А Регина от первого куска отщипнула лишь маленький кусочек и больше не ела.

— Тебе не нравится? — спросила я.

Она пожала плечами.

— Ешь,— я переживала, что она не ест,— ешь, пожалуйста.

Вошла женщина в белом фартуке.

— Почему она не ест? — с отчаянием спросила я ее.

— Потому что она пани Плеплевская,— на смехе ответила женщина.— Пани Плеплевская умеет отказывать себе. Чего очень хочется, то она от себя отодвигает. На то она и пани Плеплевская.

Когда женщина вышла, я спросила Регину:

— Она правду сказала?

— Да.

— Тебе хочется?

— Да.

— Так ешь.

— Нет.

Потом, когда нас жизнь сблизила с Региной, я узнала, что такое отказаться. Это быть сильней того, чего очень хочется. Она и меня научила проходить мимо лавочек с конфетами, пирожными с гордо поднятой головой. Даже если бы хозяйка лавочки перегородила мне путь со сладостями на вытянутых ладонях — бери, бери бесплатно, я бы не взяла. «Спасибо. Не надо». Регина объяснила это так: есть три способа получить то, что хочешь: купить, попросить и украсть. Но можно и отказаться от того, чего хочешь. Очень немногие люди, в том числе и она, умеют это делать. Не покупать, не просить и не красть, а сказать себе: мне это не надо.

Если бы я этот способ знала час назад — я бы не страдала по блинчику, да и пирожок бы остался на блюде. Если бы через год и три месяца не началась война, я бы многих удивила своим умением отказываться.

Но, словно в наказание за мою преждевременную мудрость, отказываться скоро стало не от чего.

5

В апреле сорокового года Регине исполнилось двенадцать, а мне все еще было десять. Она училась в пятом классе польской школы, а я в своей школе — в третьем. Дом, в котором она жила, стоял в одном из переулочков за почтой, недалеко от моей школы. После четырех уроков я уже не слонялась два часа по городу, а шла к кирпичному двухэтажному дому, в котором жили пан Адам и пани Зося, дед и бабушка Регины. «Гость в дом — бог в дом»,— говорил пан Адам, завидев меня. Регины чаше всио в это время не было, и я не особенно об этом тужила. Пан Адам встречал меня с почетом, извинялся, если был не брит, надевал домашний бархатный пиджак, и весь вид его говорил, что более желанного человека, чем я, никогда в его доме не было. Пани Зося не мешала нам. Строгая, дородная, она, не присаживаясь, расспрашивала меня, есть ли в полковом магазине сахар, масло, гуляет ли на свежем воздухе Марыся или сидит дома. Ее внучка Марыся была той невестой, на которой женился наш лейтенант Пчелкин, а Регина была ее младшей внучкой и сестрой Марыси. Я обстоятельно отвечала на вопросы пани Зоси, хоть о Марысе почти ничего не знала.

Пан Адам любил поговорить, а я ему не давала вставить слова. Трещала без умолку, выкладывала школьные новости, вспоминала, как мы жили раньше. Это были мои первые воспоминания, и я впервые тогда почувствовала, какое это радостное мучение — вспоминать. Пан Адам обрывал меня всякий раз не очень понятной, но обидной фразой: «Хвасталась редька, что она сладкая с медом». Однажды я на него обиделась: «Я не редька». На что пан Адам, рассмеявшись, ответил: «Не надо обижаться. Это мед должен обижаться, он ведь сладкий и без редьки». Он был смешливый, говорливый, похожий на старого мальчика, который бегал бы, скакал, разбрасывая по комнате книжки и вещи, если бы не боялся своей пани Зоей. Поглядывая на дверь, он показывал мне, как танцевал в молодости мазурку, доставал из ящика письменного стола маску красноносого с кривыми зубами пьяницы и показывал, как Петр ищет Павла. Видимо, этот Петр был хороший выпивоха, потому что искал своего Павла в самых невозможных местах, даже в чернильнице под медной крышкой.

Лишь однажды он заговорил со мной серьезно. Я пришла, а у них гость — худой молодой мужчина в черной рубашке, перехваченной ремнем, и в высоких сапогах. Пан Адам показал на меня и сказал мужчине: