Через несколько дней пани Ядвига оттаяла, да и мама освободилась от скованности. Я пришла как-то со двора, а мама, подоткнув подол, босая, моет полы во всем доме, а пани Ядвига печет пироги на кухне.

— Иди погуляй. Мы тут еще не закончили,— сказала мама.

Они ждали гостей, родственников пани Ядвиги. Их пришло много, человек десять, каких-то старух, теток в черном и мальчик лет двенадцати, бледненький, худенький, с черным шнурочком на груди, на вышитой рубашке. Мальчика звали Юзик, он глядел на меня светлыми, холодными глазами, а я, хлебнув за столом наливки, разошлась, смеялась, что-то рассказывала, требовала еще вина и, наверное, была причиной того, что все развеселились. Но то, что сошло мне за столом, припомнилось назавтра в нашей комнате за белой дверью. В тот день в мою жизнь вошло новое слово «культурно». Все, что я делала, оказывается, было некультурным: хватала еду, приставала к Юзику, перебивала старших и брякала много такого, чего нельзя здесь говорить. Особенно старалась мама:

— Ну кто тебя тянул за язык говорить, что ты неродная Василию? Ты же ни папой, ни дядей Васей его не зовешь, они бы и не узнали. А про то, как тебя мальчишки из машины выкинули, ну, кому это надо было знать? Ты девочка из Советского Союза. Ты должна как пример быть. Пример культурности и всего самого лучшего.

Сама она старалась набраться культуры, только не знала, как ее взять. Сузив глаза, когда пани Ядвиги не было рядом, вглядывалась в обстановку ее дома, раскрывала журнал «Кобета» («Женщина») и, вздыхая, рассматривала белокурых красавиц, которые демонстрировали не только платья, но и нижнее белье. Из-за этого белья мать считала журнал «запрещенным» и не давала мне приблизиться к нему. Мне не нравилось тогда, что она тянется к этому незнакомому миру. Помнились ее речи на трибуне, споры с отчимом из-за женщин, у которых куриные мозги и не хотят они брать то, что бесплатно им дает Советская власть.

— Ты хочешь стать такой, как пани Ядвига? — спросила я ее однажды.

— Не выдумывай,— ответила мама,— Мы не хуже ее.

— Зачем же ты волосы начесала, как она, и к платью пуговицы другие пришила?

— А для того самого,— объяснила мама,— чтобы и она увидела, что мы не хуже. У них почему все женщины красивые? Потому что одеваются с умом и лишь бы как не причешутся. И не выплескивают каждому встречному, что на душе, а обдуманно разговаривают, знают себе цену.

После застолья у пани Ядвиги мы освоились на новом месте. Ко мне стал приходить в гости Юзик. Приходил молчаливый, на вид даже робкий, но на самом деле совсем не застенчивый. Протягивал мне какой-нибудь пакетик или сверток: то с куском пирога, то с сушеными грушами, приходил в нашу комнату, садился на стул и молчал.

— Прямо как какой жених,— недоумевала мама,— ведь мальчик еще, ребенок, ну сказал бы чего, игру бы какую затеял, а то сидит и молчит.

Потом я поняла, что Юзику хотелось меня слушать, он плохо говорил по-русски, но понимал все. И я ему рассказывала. Когда мамы не было рядом, рассказывала про все, что знала: про город Слуцк, про школу ту, что была в городе, и ту, что в Доме Красной Армии, про Колю Хомова и про двойняшек Алю и Витю, про тетку Люду, которая работает в сберкассе уборщицей. В этих рассказах не было хвастни, в ней не было надобности. Я столько, оказывается, знала подлинного, что у всей моей правды не было конца.

Однажды, заслышав его шаги на крыльце, я привинтила к кофте два своих значка и предстала перед Юзиком во всем блеске своей готовности к санитарной и противохимической обороне.Эти значки появились у меня прошедшим летом. Может быть, начальник штаба вспомнил, как я к нему приходила с предложением организовать конный кружок, но только вдруг нас всех собрали в Доме Красной Армии и сказали, что начинается работа оборонных кружков. Как повелось, старших детей отделили от младших, и мы стали заниматься. Два лейтенанта сменяли друг друга у классной доски, и все, чему они нас учили, очень походило на уроки. Один развешивал на стене плакаты с формулами отравляющих веществ, другой являлся с противогазом, развинчивал его, и мы заучивали, из чего он состоит: гофрированная трубка... адсорбированный уголь... Я поначалу даже понять не могла, чему мы учимся: если иприт попал на кожу, надо его сначала аккуратно, не размазывая, снять ваткой, потом это место тщательно промыть водой... Иприт не имеет запаха, а вот что-то другое — уже не помню что — имеет запах подгорелого молока. Подхлестнуло, заставило волноваться слово «экзамены». Мы будем сдавать экзамены, и кто сдаст, получит значки БГСО и БПВХО. Эта аббревиатура запомнилась сразу и на всю жизнь. Будь готов к санитарной обороне и будь готов к противохимической обороне. Кто сдаст экзамены, тот получит значки. А что это такое, сейчас уже не объяснить, это знают только довоенные дети. Такие значки носили и взрослые, правда, у них были побольше и без всяких «будь» — просто ГСО и ПВХО. Экзамены и значки настолько взбудоражили нас, что мы уже вообще ничего не понимали в объяснениях наших военных учителей. Единственно чего не надо было понимать, а только терпеть, — был противогаз. Натянув на лица липкие резиновые маски, придерживая на боку коробки в холщовых мешочках, мы маршировали по переходам и залам нашего пустынного в светлые часы Дома Красной Армии.

Два значка — белый с красным крестиком и светло-голубой — я надела перед приходом Юзика, торжествуя, но и смущаясь тем, что Юзику невозможно дотянуться до моего величия. Все, что есть два, можно поделить поровну, но только не значки. Я не могла взять один и сказать Юзику: на. Он же не маршировал в противогазе, не сдавал экзамены.

Юзик сразу заметил на мне значки и спросил, почему я их надела. Я объяснила. Он, видимо, заинтересовался, потому что я стала их отвинчивать, чтобы он получше рассмотрел. И тут Юзик разразился длинной польской фразой, в которой я не поняла ни слова. Пришлось нам вдвоем идти к пани Ядвиге.

— Он говорит, — объяснила та, — что блузка твоя испорчена. Очень не так сделана у этих значков застежка. Две дырки остались, видишь?

Это были не дырки, а маленькие точечки и даже не точечки, а следы моей готовности к обороне. Юзик же видел дырки.

— А если бы тебе дали двадцать значков, ты бы тогда ходила и звенела, как мешок со злотыми? — спросил он. И я поняла все без перевода.

На Юзика обиды не осталось. Двадцать значков — это двадцать бед, от которых надо обороняться. А где их столько наберешь, даже на войне. Смейся, смейся, Юзик, вот начнется война, попадет на тебя иприт, тогда вспомнишь мой значок и что нет меня рядом.

Я забыла об этих значках, когда началась война. Ни разу не пришлось натянуть на голову резиновую маску противогаза, ни разу ни на кого не попала капля иприта. И все же мы, дети, не зря любили свои значки на цепочках. Мы были готовы ко всем бедам, даже к тем, обороняться от которых не учились.

…В расположение части мы переехали месяца через два. Опять появился грузовик с крытым верхом. Теперь уже кузов был набит до отказа: и старшие и младшие школьники ездили в школу в город. Русская школа разместилась в бывшей мужской гимназии напротив почты, и шоферу было строго-настрого приказано никого не оставлять в городе, перед отправкой пересчитать, особенно младших. Но я все-таки однажды опоздала к машине. Те два часа, в которые школьники начальных классов изнывали в школьном дворе, дожидаясь, когда закончится шестой урок у старших, у меня не пропадали даром. Я ходила по городу, разглядывала витрины магазинов, подолгу стояла у большого костела в центре города, который был закрыт, и на его высокой паперти разгуливали голуби. Но в тот день двери костела оказались открытыми. Люди поднимались в него по широким степеням. Я постояла, поглядела и тоже поднялась.

К монументальной красоте и торжественности надо быть подготовленным. Я же вошла в костел, как вошла бы в любой дом с очень высоким потолком. Иконы, свечи, музыка — все это было где-то вне меня, а реальностью выступили людские спины, причем большинство из них были на моем уровне, так как люди стояли на коленях, Я знала, что мне здесь быть нельзя. Я еще не была пионеркой, но где-то в углу памяти остался бабушкин кулич, который она носила святить в церковь, и мамин злой шепот: «Ты что это тут придумала? Хочешь, чтобы Василия исключили из партии?» Бабушка ничего такого не хотела, она накрыла кулич полотенцем и отламывала мне из-под этого полотенца кусочки. А я, стоя спиной к дверям, за которыми была спальня отчима и мамы, с бьющимся сердцем жевала мягкий сладковатый хлеб.

— На кленцы, на кленцы,— дернула меня за подол стоящая на коленях женщина.

Я отошла от нее, не все здесь стояли на коленях. Где-то впереди люди сидели, как в кинотеатре, в деревянных креслах, сбитых в ряды. Но те, что были у входа, стояли на коленях. Высокий молодой мужчина в черном шелковом платье остановился передо мной с деревянным подносом, прижатым к груди. На подносе горели белые, обвитые зелеными полосками свечи, в желобке лежали деньги. Я поняла, что мужчина безмолвно предлагает мне купить свечку. В кармане у меня был злотый, тайный, припрятанный на мороженое, которое один раз продавали возле школы. Я положила монету на поднос и взяла горящую свечку. Так и держала ее в вытянутой руке, пока чья-то ладонь не легла мне на плечо. Я оглянулась. Девушка кивком показала мне, что надо идти к иконе и воткнуть свою свечку рядом с теми, что уже там горели. Не знаю, что это был за святой, но он мне все-таки пришел на помощь в тот день.

Когда я вернулась, возле школы машины не было. Часы на почте показывали, что если и ждали меня, то очень недолго. Я привыкла еще в Слуцке к дальней дороге в школу и обратно, и эта, десятикилометровая, не напугала. Пойду и дойду. Все прямо и прямо, сначала городом, потом дорога пойдет через лес. Но прямо и прямо вело из города, видимо, несколько дорог. Я пошла не по той и, уже когда стало темнеть, поняла, что заблудилась. Кое-как в темноте пришла обратно в центр города, подошла к своей школе, подергала двери — закрыто. И почта была закрыта. И люди на улицах исчезли. Можно было, конечно, постучать в какое-нибудь освещенное окно, но мне надо было домой. Я не умела еще сочувствовать чужим переживаниям: что мама и отчим будут волноваться, не спать, меня не трогало, я знала только одно, что меня будут ругать, и чем дольше меня не будет дома, тем тяжелей будет расплата. Надо домой. А куда домой?

Спасенье замаячило на площади, под зажженными фонарями. Не менее десяти извозчичьих колясок вытянулось в ряд. Я выбрала старичка с бородой, маленького, безотказного на вид. Я знала, что надо упросить его, заплакать, но слез не было.

— Мне надо далеко, туда, где раньше был десятый уланский полк,— объясняла я.— Это десять километров.

Другие извозчики подошли к моему старичку, о чем-то заспорили. Решалась моя судьба, и мне было не до хлусни, я уже нагло врала.

— Я заплачу, у меня есть пять рублей.

Они не слышали моего голося, продолжали спорить, я я тем временем залезла в теплое кожаное нутро фаэтона, нашла какой-то крючок и вцепилась в него рукой. Если они меня будут вытаскивать, не сразу у них это получится. Снизу прозвучал голос извозчика:

— Там есть твой дом?

— Да. Мой отец командир. Я заблудилась. Я есть школьница. Нас возят я школу на машине. Но машина ушла. Они за это ответят. Спасите меня.

Бог знает, что я еще несла, но извозчик залез впереди меня на высокое сиденье и перед тем как отправиться, оглянулся и еще раз спросил.

— Ты знаешь правильно, что там, где уланы?

— Знаю, знаю. Теперь там наш двадцать первый казачий полк. Мой отец командир саперного эскадрона. Это самостоятельный эскадрон, он придан полку, а подчиняется только штабу дивизии.

Военные тайны вылетали из меня, как из дырявого мешка. Но этот извозчик не был врагом. Я это знала. Враг не повез бы ночью в такую даль дочку красного командира.

Колеса, видимо, были на шинах, потому что по булыжной дороге мы ехали, как по волнам. Коляска мягко подпрыгивала, по брезентовому верху над моей головой застучали капли ноябрьского дождя. Извозчик сидел впереди, и голову его венчала острая пика капюшона от плаща-дождевика.

Я помнила, что пообещала деньги, которых у меня не было, и страдала от стыда и страха всю дорогу. Часовой у ворот не пропустит извозчика в расположение части. Мать и отчим, узнав, где я шлялась, на чем приехала и что за это еще надо платить, скажут: вот и плати, если такая умная, все дети на машине домой приезжают, а эта, видите ли, за пять рублей на извозчике.

Может, тот святой, которому я поставила свечку, действительно вспомнил обо мне и подсказал выход. Мы не доехали до ворот, возле которых стояла будка часового. Увидев на краю леса три составленные буквой «п» скамейки, я сказала извозчику, чтобы он повернул и проехал мимо них. Фаэтон запрыгал по разбитой лесной дороге, и вскоре мы выехали на улицу с деревянными тротуарами и аккуратными домиками, в одном из которых жила пани Ядвига.

Она открыла нам, лампа в ее руке не дрогнула.

— Заходи.

— Пани Ядвига. Дайте мне пять рублей. Я приехала на извозчике и ему надо дать пять рублей.

В открытую дверь я видела, как она надевала боты, свое длинное черное платье, и страх отпустил меня. Пани Ядвига пойдет со мной, а при ней ни мама, ни отчим не станут ругать меня. Надо только, чтобы часовой пропустил ее. Но мы не пошли пешком, а поехали на том же фаэтоне. Возле ворот с будкой часового стояла толпа. Мы еще не видели, а толпа, заслышав цокот копыт нашей лошади, уже бежала к нам. Я услышала голос мамы, увидела лицо отчима, приблизившегося ко мне, когда он на скаку вскочил в фаэтон, и разрыдалась.

Он держал меня на руках, пока пани Ядвига объяснила командирам и женщинам, что я заблудилась, потому и приехала на извозчике. Потом она отвела в сторону маму и стала ей что-то тихо и быстро говорить, а отчим опустил меня на землю, взял у кого-то из мужчин папиросу и закурил. Я знала, о чем говорит пани Ядвига маме: уговаривает, чтобы та не ругала меня. Отчим же сам знал, что мама ругать его в эти минуты не будет, стал и, не прячась, курил. А маленький старичок-извозчик нахохлился, как гномик, возле самой лошади, и никто не обращал на него внимания, я даже не знала, дала ему пани Ядвига пять рублей или нет.