После Питера Москва производила удручающее впечатление.

Нет, я, конечно, не ждал, что за время нашего отсутствия тут что-то изменится к лучшему — с какой стати? — но одно дело понимать это умом, и совсем другое видеть своими глазами. Питеру тоже досталось, но «Феникс» удерживал свои районы, там была жизнь, движение, какое-никакое подобие порядка. Велись работы, было электричество, люди ходили по улицам не пригибаясь, и над головой не кружили окулюсы, высматривая уцелевших. А тут…

А тут была Москва. И Москва была мертва.

Мы шли уже третий день, и за все это время я не видел ни одного живого человека. Ни одного. Тут и так не сказать, чтоб туристическая зона была, но одиночки, мелкие группы выживших или мародеры периодически попадались. Теперь — никого. Эдем провел зачистку основательно. Город выглядел так, будто его не просто убили, а вымели начисто — и теперь он разлагался, тихо и неторопливо, без свидетелей.

Впрочем, возможно после Питера так просто казалось — в конце концов, двигались мы не по самым населенным местам.

Нас высадили с мультикоптера в районе Люберцов, за пределами плотного контроля Эдема, и дальше мы шли сами, стараясь держаться подальше от открытых пространств, медленно, осторожно и накрывшись искажающими полями. Не идеальная маскировка — скорее вуаль, чем стена, — но достаточно, чтобы не светиться на каждом перекрестке. Главное правило было простое: не вступать в бой. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Любой окулюс, передавший картинку моего совместного боя с группой Рокота, ставил на операции крест. Если в «ГенТек» зафиксируют, что объект 348−15 и «предатели-перебежчики» действуют заодно — вся легенда рассыплется, и в Сколково нас встретят не проверкой, а залпом из всех орудий.

Поэтому мы шли, что называется, «огородами», стараясь даже не приближаться к МКАДу. Прятались. Лежали в руинах, пока мимо проходили патрульные мехи, дожидаясь, пока Симба даст отбой. Ползли через завалы, когда над головой проплывал окулюс — плоский черный диск с мерцающим красным глазом, медленно вращающимся, сканирующим. Я лежал в какой-то канаве, уткнувшись лицом в мокрую землю, и думал о том, что за последние недели я провел в канавах больше времени, чем во всех остальных местах вместе взятых. Надо было в детстве лучше учиться. Пошел бы в бухгалтеры — сейчас бы лежал не в канаве, а в могиле. Тоже невесело, но хотя бы чисто.

«Шеф, окулюс ушел, — сообщил Симба. — Можно двигаться».

Я выбрался из канавы, отряхнул колени — бесполезный жест, грязь впиталась намертво, но привычка сильнее логики, — и махнул остальным. Рокот поднялся первым, за ним Вьюга, последним — Молот, который, выбираясь, зацепил плечом торчащую из земли арматуру и тихо, но выразительно прокомментировал это событие. Четырнадцать слов, ни одного цензурного. Я мысленно оценил конструкцию на восемь из десяти — не хватало глагольной формы в середине для полноты звучания.

На четвертый день мы вышли к цели.

* * *

Станция Эдема располагалась на территории бывшего промышленного комплекса — какой-то завод или фабрика, от которой остались корпуса, ангары, административное здание и забор по периметру. Ну, точнее, забор был новым, усиленным, с датчиками и камерами на столбах. За забором — территория, расчищенная от мусора и растительности, утрамбованная техникой. Что-то вроде внутреннего двора, и в центре — сама станция: приземистое серое строение с характерными антенными модулями на крыше: ретрансляторы, тарелки, мачты. Внешне станция была небольшой, но я знал — там легко может быть несколько подземных этажей, точно таких же по площади.

Мы лежали в развалинах метрах в трехстах от объекта, и наблюдали. Точнее — наблюдал в основном я, через «Скат», и результаты мне не нравились.

Периметр патрулировала парочка рапторов и несколько геллхаундов, облаченных в броню. На небольших колоннах были установлены автоматические турели, такая же, но покрупнее, была смонтирована на крыше здания.

— Мехи и автотурели — проблема, — негромко проговорил Рокот, повторяя мои мысли. — Это не люди. Если в их системе мы прописаны, как приоритетные цели на ликвидацию, нас разввлят без запроса на подтверждение. Сунемся к периметру — они нас засекут раньше, чем мы успеем открыть рот.

— А если не сунемся? — спросил Молот, лежавший чуть позади.

— Тогда будем лежать тут, пока не отрастим корни, — буркнул Рокот в ответ.

Я почесал заросший щетингой подбородок и прикинул варианты. Напрямую к станции не подойти: мехи пасут периметр, камеры на столбах, турель на крыше. Любая попытка пересечь открытое пространство между руинами и забором закончится быстро и некрасиво. Но нам и не нужно на станцию. Нам нужно к людям, которые на ней работают. А люди — это снабжение, ротация, транспорт. Кто-то же привозит сюда еду, запчасти, персонал. И этот кто-то ездит по дороге.

— Ждем, — сказал я. — Рано или поздно пройдет транспорт с людьми. С ними и поговорим.

Рокот кивнул. Молот вздохнул — с такой обреченностью, будто я предложил ему просидеть тут до пенсии. Вьюга ничего не сказала, просто поудобнее устроилась за укрытием. Ждать она умела лучше нас всех.

* * *

Ждали мы почти шесть часов.

Шесть часов в развалинах, на холодном бетоне, под серым московским небом, которое то и дело проплевывалось мерзким моросящим дождем. Я лежал, смотрел на станцию и думал о разном. О том, что будет после того, как мы выйдем на контакт с «ГенТек». О том, что Плесецкий, создавая синтетов, не предусмотрел функцию подогрева задницы, и это серьезное упущение, на которое следует указать ему при встрече — среди прочих претензий. О том, что Молот, лежавший слева, ухитрялся жевать что-то даже в засаде…

Рокот лежал неподвижно, глядя на дорогу. За шесть часов он сменил позу ровно дважды. Вьюга — ни разу. Иногда мне казалось, что она вообще не дышит, и я тайком запускал «Скат», чтобы убедиться, что ее тепловая сигнатура на месте.

«Шеф, — проснулся в голове Симба. — Движение с северо-запада. Один объект, наземный, бронированный. Приближается к станции, скорость — тридцать километров в час. Расчетное время прибытия — четыре минуты».

Наконец-то.

— Броневик, — тихо сказал я. — Западная дорога. Четыре минуты.

Рокот повернул голову, посмотрел на меня, на дорогу, потом снова на меня.

— Пора, — сказал он.

Я кивнул и повернулся к Молоту.

— Давай.

Молот посмотрел на меня с выражением человека, которого попросили сделать что-то глубоко ему неприятное, но необходимое. Что, в общем-то, было правдой. Мы отрепетировали это еще в Питере, и повторили на промежуточной базе, но одно дело тренировка, и совсем другое — реальность.

— Без обид, — сказал Молот.

— Без обид, — подтвердил я, развернулся к нему и подставил руки за спиной.

Молот защелкнул наручники и я ощутил знакомый холод металла на запястьях. Потом Вьюга подошла и закрепила на шее ошейник. Электромагнитный разрядник со встроенным взрываетелм — здоровенная черная дура с индикаторами, которая, при активации сначала выдавала мощный электромагнитный импульс, а потом, если объект не понимал намеков, тупо взрывалась, отрывая голову к чертовой бабушке. Я сразу почувствовал себя неуютно — а ну как что-то заглючит? Изначально мы планировали использовать муляж, но подумав, решили, что это слишком рискованно. Если у кого-то возникнут подозрения — мало нам не покажется, и возможность в любой момент сбросить ошейник окажется бесполезной. Так что, скрепя сердце, я позволил использовать настоящий.

Я дернул головой, проверяя посадку. Ошейник сидел плотно, не болтался, не давил — Вьюга знала свое дело. На какой-то момент закралось сомнение: а ну как Рокот с товарищами и правда захочет купить себе амнистию за мой счет? Тьфу, блин. Раньше надо было думать, когда соглашался…

Рокот тем временем разгладил на броне нашивки ГенТек — потертые, выцветшие, но читаемые. Молот и Вьюга сделали то же самое. Три оперативника спецназа «Волк», потрепанные, грязные, уставшие — после долгого рейда, вернувшиеся из него с победой. Выглядело правдоподобно. Собственно, мы и были после долгого рейда, так что особо стараться не пришлось.

А вот с моим лицом пришлось постараться заранее.

Синяки и ссадины были настоящими — Молот обеспечил, еще на второй день после высадки. Для правдоподобности. Легенда требовала, чтобы «пленный» выглядел так, будто его брали с боем и не особо церемонились, и Молот, надо отдать ему должное, подошел к задаче со всей ответственностью. Он, конечно, обещал быть аккуратным. Вот только «аккуратно» у Молота и «аккуратно» у нормального человека — это, как выяснилось, два несколько разных понятия. Результат, впрочем, получился даже убедительнее, чем мы планировали: скула распухла, под левым глазом наливался желтеющий фонарь, губа — лопнувшая и подсохшая. Наноботы постепенно делали свою работу, но именно что постепенно, и на данный момент я выглядел ровно так, как должен был выглядеть — как мужик, которому пару дней назад хорошенько прилетело.

«Шеф, броневик на подходе. Две минуты».

— Все, — сказал Рокот. — Работаем.

* * *

Рокот вышел на дорогу один.

Я наблюдал за ним изза укрытия. Молот присел рядом — готовый в любой момент, как вздернуть меня на ноги и вытолкнуть на дорогу, показывая добычу, так и быстро расстегнуть наручники, если вдруг что-то пойдет не так. Рокот шагнул на середину разбитого асфальта, поднял автомат над головой двумя руками в универсальном жесте «не стреляйте, хочу поговорить» — и встал, широко расставив ноги, лицом к приближающемуся броневику. Один человек на пустой дороге.

Броневик я увидел через секунду — тяжелый, угловатый, с характерным тупым рылом и башенкой наверху. Рабочая машина, повидавшая всякое. На борту — эмблема «ГенТек» и какой-то тактический номер, который я не разобрал.

Броневик шел ровно, не сбавляя хода, и на секунду мне показалось, что водитель просто не заметил Рокота — или решил его проехать насквозь. Но нет: метров за пятьдесят машина начала тормозить, заскрежетала, дернулась и встала, подняв облако пыли. Двигатель продолжал работать, издавая низкий, утробный гул. Башенка на крыше провернулась, и ствол крупнокалиберного пулемета уставился Рокоту в грудь. Из боковой бойницы тоже высунулся ствол — поменьше, но достаточный, чтобы испортить настроение.

Рокот стоял и не двигался.

Потом открылась боковая дверь, и наружу выбрался боец — один, без шлема, в полевой форме «ГенТек», с нашивками старшего группы. Лет тридцать пять, обветренное лицо, короткий ежик темных волос. Автомат на груди, палец вдоль ствольной коробки — не на спуске, но и не далеко от него. Он остановился в паре метров от двери, прищурился на Рокота и некоторое время молча его рассматривал.

— Рокот, Спецназ «Волк», — заговорил Рокот. Голос ровный, командирский. — Возвращаемся с оперативного задания. С нами задержанный. До базы добраться не можем, нужна связь с руководством и транспорт.

Старший группы не ответил продолжая смотреть на него. Потом чуть повернул голову — не оборачиваясь к броневику, но давая знать, что стрелок в башенке должен быть наготове.

— Рокот, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Знаем, наслышаны. Особенно — в последнее время. Ты вообще в курсе, что вы с отрядом — в блэклисте?

Рокот не дрогнул.

— Знаю, — сказал он спокойно. — Именно поэтому я стою перед тобой с поднятым оружием. Произошла ошибка. Нас подставили. И мы здесь, чтобы это исправить.

Старший молчал. За его спиной из двери броневика показались еще двое — заняли позиции по бокам, автоматы наготове. Я чувствовал, как сердце бьется чуть чаще, чем хотелось бы, и мысленно просил Рокота не делать резких движений. Не сейчас. Не здесь.

— Исправить — это как? — спросил старший.

Рокот чуть качнул головой назад, в сторону руин.

— У меня с собой кое-что, что руководство очень хочет получить. Давай свяжемся с базой, и пусть они решат.

— Покажи, — коротко бросил старший. — Кто еще с тобой? Хочу видеть всех.

Рокот, не опуская автомат, обернулся и кивнул.

Молот поднял меня на ноги — грубо, за шиворот, одним рывком, как мешок, и я невольно скрипнул зубами, потому что он слегка дернул наручники при этом, и металл врезался в запястья. Актерский талант Молота, конечно, оставлял желать лучшего, но в данном случае переигрывать и не требовалось — он обращался со мной ровно так, как обращались бы с опасным пленным, которого тащат через территорию, кишащую мехами. Без нежности.

Мы вышли из-за укрытия. Впереди — Молот, одной рукой держа меня за загривок, другой — за сцепленные наручниками запястья. За нами — Вьюга, на шаг позади, автомат направлен мне в спину. Идеальная картинка конвоирования.

Я шел, опустив голову, ссутулившись, стараясь выглядеть настолько жалко и сломленно, насколько позволяло самолюбие. Что, надо признать, давалось с трудом. Каждая клетка тела протестовала против роли, которую я играл, — тело хотело выпрямиться, скинуть наручники, врезать Молоту локтем за то, что так грубо тащит, и вообще прекратить этот цирк. Но я стиснул зубы и продолжал шаркать ногами, потому что от того, насколько убедительно я сейчас изображу побитую собаку, зависело все.

Старший группы увидел нас — и замер. Я поднял голову ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и увидел, как у него изменилось лицо. Сначала — непонимание. Потом — узнавание. После — что-то среднее между изумлением и «ох ты ж мать твою».

— Это тот самый, что ли? — произнес он после паузы. Голос стал заметно тише.

— Собственной персоной, — подтвердил Рокот, опуская наконец автомат. — Объект 348−15. Живой, условно здоровый, с блокиратором на шее. Мы взяли его четыре дня назад и с тех пор тащим через весь город.

Старший посмотрел на меня еще раз — на наручники, на ошейник, на побитое лицо. Потом на Рокота. Потом снова на меня.

— Дерьмо, — сказал он с чувством.

Ну, в целом — довольно точная оценка ситуации.

Минуту он стоял и явно прикидывал — я видел, как двигаются желваки на его скулах, как пальцы на автомате то сжимаются, то разжимаются. Старший решал. С одной стороны — приказ на ликвидацию. С другой — перед ним стоял его недавний коллега. И, если действительно дело в ошибке… Сегодня ты пристрелишь его, а завтра та же участь ждет тебя. Мало ли что там алгоритмы накосячат? Непростой выбор.

— Грузитесь, — наконец сказал он. Повернулся к своим: — Всех в кузов, глаз не спускать. — И снова Рокоту: — Только давайте без резких движений. Я серьезно. Одно неверное движение — и мои ребята откроют огонь.

— Понял, — кивнул Рокот. — Пушки сдавать не буду. Пока этот рядом, — кивок в мою сторону, — я предпочту быть при оружии. Ты даже не представляешь, на что он способен.

Старший посмотрел на меня — скованного, побитого, в ошейнике — и, видимо, решил, что в таком виде я не слишком опасен. Ошибся, конечно. Но мне сейчас было не с руки его разубеждать.

— Ладно, — буркнул он. — Оружие при себе. Но стволы вниз и предохранители на месте. Двинулись.

* * *

Внутри броневика было тесно, темно и воняло соляркой. Вдоль бортов — откидные лавки, на которых уже сидели шестеро бойцов, и теперь к ним добавились мы. Рокот сел у левого борта, Вьюга — напротив. Молот пихнул меня на пол у люка, сам сел рядом, и для убедительности положил свою кибернетическую лапу мне на плечо — тяжелую, как кусок рельса. Бойцы «ГенТек» косились на нас настороженно, стволы хоть и опустили, но держали так, чтобы в случае чего вскинуть за секунду.

Броневик дернулся и поехал. Я почувствовал, как машина набирает скорость, потом замедляется, поворачивает — и по по характеру движения понял: заезжаем на территорию станции. Ворота. Проверка. Короткий обмен по рации — слов я не разобрал, но тон был деловой, без тревоги.

Когда броневик остановился и задняя дверь открылась, я увидел стандартный ангар — машина заехала прямо внутрь станции. Нас выгрузили, провели через ремзону — вроде и не под конвоем, однако бойцы «ГенТек» очень ненавязчиво рассредоточились вокруг нас и держали оружие наготове. Из ангара мы вышли в коридор, пройдя по которому остановились возле одной из дверей. Старший группы разблокироувал ее ключ-картой, открыл и кивнул Рокоту.

— Заходим.

Внутри помещение очень напоминало изолятор: голые стены, бетонный пол, лавка вдоль стены, решетка на окне… Не камера, но близко.

— Не обессудьте, — сказал старший, стоя в дверях, — но пока будете здесь. Свяжемся с руководством, они решат.

Рокот кивнул. Старший вышел, дверь закрылась. Отчетливо щелкнул замок. Заперли.

Почему-то сейчас наш план проникновения показался мне особенно идиотским. Вот только сдавать назад было уже поздно.

Я сел на лавку, прислонился спиной к стене и выдохнул. Молот сел рядом, Рокот — напротив, на пол, скрестив ноги. Вьюга встала у окна, чуть отодвинув голову от решетки, чтобы не маячить, но видеть двор.

— Пока идем по плану, — негромко сказал Рокот.

— Пока, — согласился я. — Ключевое слово «пока».

Потянулось ожидание. Неприятное, липкое, из тех, когда минуты растягиваются в часы, а ты сидишь и ничего не можешь сделать, только ждать, и каждый звук за дверью заставляет мышцы напрягаться. Я сидел и мысленно прокручивал варианты — что будет, если старший свяжется не с тем, с кем нужно. Если Кудасов отдаст приказ на ликвидацию прямо по рации. Если кто-то из бойцов решит проявить инициативу…

Много вариантов. Ни один не радовал.

Прошло минут сорок, прежде чем за дверью послышались шаги и в изолятор вошел старший. Выражение лица у него было… сложное. Не враждебное, не дружелюбное — скорее озадаченное, как у человека, который получил инструкцию, смысл которой до конца не понял, но выполнять собирается.

— Связались с базой, — сказал он. — За вами высылают мультикоптер. Время прибытия — минут двадцать.

Рокот кивнул. Спокойно, невозмутимо, будто ему только что сообщили прогноз погоды.

— Понял. Спасибо.

Старший постоял еще секунду, посмотрел на меня, потом покачал головой, видимо, так и не определившись со своим отношением к происходящему, и вышел.

Дверь закрылась.

Мы переглянулись. Мультикоптер. Двадцать минут. Значит, нас заберут и повезут дальше — в Сколково, надо полагать. Я нужен Кудасову, а сам он навряд ли покидает пределы бункера. Что ж…

Пока все шло по плану. Оставалось надеяться, что и дальше пойдет не хуже. Потому что если план посыплется — надеяться будет вообще не на что.