Прежде чем в коридоре послышались шаги, прошло не пятнадцать-двадцать минут, как обещал нам старший группы, а чуть ли не больше часа. Причем, то, что это по нашу душу, стало понятно сразу. Шаги звучали тяжело, мерные, с характерным механическим подзвякиванием, которое я узнал бы из тысячи: сервоприводы экзоброни. И не одного комплекта. Бойцы шли в ногу, размеренно и неторопливо, как люди, которые никуда не спешат, потому что знают — бежать от них некуда.

Щелкнул замок. Дверь открылась.

За ней стояли четверо. Полная экзоброня — тактические скафандры «ГенТек», тяжелые, угловатые, с глухими забралами и встроенными модулями связи на шлемах. Стволы тяжелых деструкторов направлены на нас — причем каждый держал свою цель. Ребята знали, за кем пришли, и относились к задаче серьезно.

— На выход, — скомандовал передний, видимо, старший у них. Голос — глухой, пропущенный через динамик шлема, от чего слова звучали как из жестяной банки. — Оружие — на ремень. Без фокусов.

Рокот медленно поднялся, перекинул автомат за спину. Молот и Вьюга сделали то же самое. Я встал последним — руки за спиной, ошейник на шее, рожа побитая… Роль пленника, которая уже начинала мне надоедать. Продолжаем спектакль, хотя у меня уже закрадывалось ощущение, что публика сменилась и новые зрители настроены куда менее благодушно.

Нас вывели в коридор. Двое спецназовцев впереди, двое сзади, мы — посередине, гуськом. Коридор базы был пуст — по ходу, персонал, от греха подальше, разогнали. Только у самого выхода стоял боец — старший группы с обветренным лицом, который и привез нас сюда. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нашу процессию.

Когда мы поравнялись, он встретился взглядом с Рокотом. И я увидел, как что-то в его лице дрогнуло, и на миг проявилось какое-то выражение… Не страх, не злорадство, а что-то другое, похожее на сожаление. Он чуть развел руками — коротким, почти незаметным жестом, который говорил яснее любых слов: ну, что ты хотел, брат? Я сделал, что мог.

Рокот, разумеется, не ответил. Только скулы заострились и шаг стал чуть жестче. Я смотрел ему в спину и думал, что виноватый взгляд старшего не предвещает ничего хорошего. Когда тебя провожают таким взглядом… Впрочем, ладно, чего себя накручивать? Поживем — увидим.

* * *

Нас вывели во двор станции. После полутемного коридора дневной свет ударил по глазам, я сощурился, и первое, что увидел — мультикоптер. Здоровая махина, вдвое больше того, на котором нас высаживали в Люберцах: широкий десантный фюзеляж, четыре винтовых модуля на коротких крыльях, молотившие воздух с басовитым гулом, от которого вибрировало все в радиусе двадцати метров… На борту — тактический номер и все та же бессменная эмблема «ГенТек».

У рампы ждали еще двое в экзоброне. Увидев нас, один из них коротко кивнул конвою, второй — молча указал стволом на рампу. Красноречиво. Великий дар коммуникации — сказать все, не произнеся ни слова.

Нас загрузили быстро и без церемоний. Меня пихнули в спину так, что я чуть не клюнул носом в пол кузова — удержался только потому, что Молот поймал за шиворот и рывком посадил на лавку. Остальные расселись по бортам, и через пару секунд стало очевидно, что рассадка не случайная: мы четверо оказались в центре, а бойцы в экзоброне расположились по обе стороны, так что каждый из нас находился под прицелом минимум двух стволов. Конвоирование по учебнику. Грамотно, аккуратно, с полным пониманием того, кого везут.

Рампа закрылась. Гул винтов усилился, палубу тряхнуло, и мультикоптер оторвался от земли.

Я сидел, уставившись в пол, как положено пленному, и слушал. Гул двигателей, потрескивание рации в шлеме ближайшего конвоира, негромкое позвякивание снаряжения при каждом воздушном толчке. Лица бойцов были скрыты за забралами, но по языку тела читалось напряжение — мелкие движения пальцев на спусковых скобах, чуть подавшиеся вперед корпуса, головы, повернутые в нашу сторону. Не расслаблялись ни на секунду. «Да они нас просто боятся!» — дошло до меня наконец. Впрочем, ничего удивительного. Я бы на их месте тоже боялся.

«Шеф, — заговорил в голове Симба, — фиксирую повышенный уровень напряжения у конвоя. Биометрические показатели — учащенный пульс, повышенное потоотделение — у четверых из шести. Двое оставшихся — в пределах нормы, вероятно, более опытные».

«И что мне с этой информацией делать, Симба? Предложить им успокоительное?»

«Просто информирую, шеф. Агрессивный конвой с дрожащими пальцами на спуске — это фактор, который стоит учитывать при планировании действий».

«Каких действий? Я сижу в наручниках с ошейником на шее. Мои действия сейчас ограничены возможностью почесать нос о колено. Да и то — если конвой позволит».

«Просто фиксирую для протокола, шеф».

Я только поджал губы. Иногда Симба меня удивлял своими высказываниями.

Я осторожно, чтобы не привлекать внимания, покосился в сторону иллюминатора. Мультикоптер шел невысоко — метров пятьдесят-семьдесят, — и за мутным стеклом проплывала Москва. Мертвая, серая, одинаковая — руины, пустые дороги, заросшие зеленью дворы, кое-где — черные скелеты выгоревших высоток. Потом пейзаж начал меняться: руин стало меньше, застройка — приземистее, и за очередным поворотом в иллюминаторе появилось то, к чему мы шли с самого Питера.

Сколково.

Даже с воздуха это выглядело внушительно. Периметр — двойной, с вышками и автоматическими турелями, между внутренним и внешним кольцом — полоса расчищенной земли, по которой даже мышь не проскочит незамеченной. За периметром — территория бывшего инновационного центра, перестроенная под нужды ГенТек настолько основательно, что от исходной архитектуры, пожалуй, не осталось ничего. Корпуса, ангары, какие-то приземистые строения без окон — складские или технические, не разобрать. И в центре, возвышаясь над всем этим хозяйством, как гвоздь, забитый в череп города — главная башня. Не небоскреб, нет — скорее укрепленная шахта, массивная, серая, с антенными модулями на верхних ярусах и характерным куполом ретранслятора на крыше, от которого веером расходились тарелки связи. Полагаю, то, ради чего и заварилась вся эта каша — под этим зданием. Ядро. Гребаное ядро Эдема…

Турелейя насчитал семь штук только на видимом участке периметра, а «Скат» — я запустил его на секунду, быстрым импульсом, стараясь не привлечь внимания, — показал еще с десяток точек, которые визуально сливались с конструкциями зданий. Двор патрулировали рапторы. Тяжелые, увешанные дополнительными модулями вооружения, не чета тем, что бродили по московским улицам. Эти были ухоженные, заряженные, в полной боевой выкладке. Патрулировали периметр неспешно, по устоявшимся маршрутам, с видом собак, которые привыкли охранять двор и знают каждый его угол.

А потом я увидел кое-что, от чего по спине пробежал отчетливый холодок.

Бастионы. Два. Стояли в стороне, у дальней стены корпуса — неподвижные, массивные, угрожающие. Тяжелые штурмовые роботы, каждый увешан вооружением так, что со стороны выглядел как ходячий арсенал. Рапторы рядом с ними смотрелись цыплятками возле мамы-квочки. Сейчас они стояли в режиме энергосбережения — опущенные манипуляторы, погашенные сенсоры, неподвижные башни, — но от этого легче не становилось. Бастион в активном режиме — это конец разговора. Для всех, кто имел неосторожность оказаться в радиусе поражения.

Я смотрел на все это и думал, что наш план, который и без того был, мягко говоря, авантюрой, в контексте этой обороны выглядел примерно как попытка вскрыть банковское хранилище перочинным ножом. Вырубить ПВО и ретрансляторы изнутри, ага. Вчетвером. Что может быть проще?

Бум!

Подзатыльник прилетел неожиданно и звонко. Голова мотнулась вперед, в глазах мигнуло, и я чуть не прикусил язык. Хорошо, что руки были скованы — иначе рефлексы сработали бы быстрее разума, и конвоир лишился бы как минимум руки. А как максимум — головы. Несколько секунд я сидел, стиснув зубы и заставляя себя не двигаться, пока в затылке пульсировала тупая боль.

— В пол смотри, — буркнул конвоир справа. — Нечего по сторонам зыркать.

Я медленно опустил взгляд. В пол — так в пол. Запомнил и ладно. Бастионы, турели, рапторы, двойной периметр. Картинка сложилась, и она мне категорически не нравилась. Впрочем, как раз в этом ничего удивительного не было.

Мультикоптер заложил вираж и с мягким креном пошел на посадку. Несколько секунд — и шасси плавно коснулись посадочной площадки. Гул винтов начал стихать, переходя из рева в тягучий свист. Рампа поехала вниз, впустив внутрь поток воздуха — прохладного, с привкусом бетонной пыли и машинного масла.

Нас посадили на крышу одного из корпусов — плоскую, залитую бетоном площадку с нанесенной разметкой для посадки и парой технических будок по краям. На площадке нас уже ждали. Еще четверо бойцов в экзоброне — и два боевых геллхаунда.

Геллхаунды стояли по бокам от группы встречающих, и при виде них мне стало по-настоящему не по себе. Не потому что я боялся собак — даже кибернетических. А потому что эти были не похожи на Гэла примерно так же, как волк не похож на домашнего пса. Тяжелая боевая броня — сегментированная, вороной черная, с красными огоньками активных сенсоров. Массивные нижние челюсти, усиленные титановыми накладками. Глаза — не живые, теплые, как у Гэла, а мертвые красные точки, отслеживающие каждое движение с нечеловеческой точностью. Идеальные машины для убийства, от которых не убежишь и не спрячешься. Под броней, наверное, тоже была живая плоть, шерсть и мышцы — но снаружи это были уже не собаки.

Я вспомнил Гэла — его теплые мохнатые уши, мокрый нос, пушистый хвост — и мысленно пообещал, что если выберусь отсюда живым, то буду чесать ему пузо каждый день. Минимум по полчаса. Зверюга заслужил.

Нас вывели из мультикоптера и, уже не скрываясь, взяли под конвой. Если на станции еще сохранялась хоть какая-то видимость «гости с сопровождением», то здесь все маски были сброшены: стволы в спину, бойцы по бокам, геллхаунды — замыкающими, шагах в пяти позади, и я затылком чувствовал их мертвые красные взгляды, от которых хотелось ускорить шаг. Усилием воли я сдержался. Пленный должен шаркать, а не бежать.

Нас завели внутрь — через тяжелую бронированную дверь с биометрическим замком, мимо еще одного поста охраны, по короткому коридору с низким потолком и трубами вдоль стен. Потом — грузовой лифт. Большой, промышленный, с решетчатыми стенками и запахом смазки. Нас загнали внутрь, конвой встал по периметру, геллхаунды замерли у входа. Двери закрылись, лифт дернулся и пошел вниз.

Я считал этажи — по секундам в движении, по ощущению глубины, по легкому закладыванию ушей. Три, четыре, пять уровней вниз. Шесть, семь, восемь… Глубоко. Радовало одно. Где-то здесь, по данным разведки Феникса, располагалось ядро Эдема. Или, по крайней мере, где-то рядом.

Лифт остановился, двери разъехались, и я сразу понял, что мы на месте. Тут было тихо и чисто и пахло не бетонной пылью с машинным маслом, а кондиционированным воздухом с легким привкусом озона, а коридор, в который мы вышли, выглядел не как техническая зона, а как штаб — гладкие стены, ровное освещение, двери с электронными замками и табличками, содержание которых я не успел прочитать, потому что конвой не давал замедлить шаг.

Охраны тут было больше, чем наверху. Заметно больше. Стационарные посты через каждые тридцать метров, камеры на каждом углу, сканирующие рамки в дверных проемах. Мы миновали два контрольных пункта — на каждом старший конвоя прикладывал ключ-карту, обменивался парой фраз с дежурным, двери открывались и закрывались за нами с мягким пневматическим вздохом, который почему-то ассоциировался у меня с захлопывающейся мышеловкой.

Мы прошли еще один поворот, и коридор вывел нас в широкий холл. И тут, наконец, нас ждал главный зритель сегодняшнего спектакля.

* * *

Кудасов стоял в центре холла — высокий, статный, в дорогом, приталенном пиджаке, руки заложены за спину. За ним — еще четверо бойцов охраны. Я поднял взгляд от пола и посмотрел на человека, благодрая которому весь мир снаружи лежал в руинах. Знакомое лицо похудело, и властные, резкие черты стали заметны еще сильнее. Глаза остались прежние: холодные, внимательные, цепкие — глаза человека, который привык оценивать людей не по словам, а по степени их полезности, и выбрасывать тех, кто полезность утратил.

Он увидел нас, и на его лице расплылась улыбка. Широкая, радушная, совершенно не вязавшаяся с обстановкой.

— Ну наконец-то! — Кудасов развел руки, будто встречал дорогих гостей на пороге собственного дома. — Мой самый лучший отряд! Я так и знал, что вы возьмете цель, невзирая ни на что!

Голос у него был мягкий, чуть бархатистый, с интонациями человека, привыкшего к тому, что его слушают внимательно и не перебивают. Он сделал пару шагов навстречу, продолжая улыбаться, вот только эта улыбка выглядела насквозь фальшивой.

— Правда, времени у вас это заняло значительно больше, чем я рассчитывал, — продолжал Кудасов, и улыбка стала чуть шире, чуть острее. — Но ничего, ничего. Главное — результат! Главное, что пришли!

Рокот стоял прямо, лицо — каменное. Я видел, как подрагивает жилка у него на виске, но голос, когда он заговорил, был ровным:

— Возникли непредвиденные осложнения. Мультикоптер был сбит при подлете, нам пришлось прорываться сквозь биофабрику…

— А потом, — Кудасов перебил его, и голос вдруг стал мягче, вкрадчивее, почти ласковым, от чего у меня волоски на загривке встали дыбом, — а потом еще и отбиваться от спятивших механоидов, которые зачем-то решили вас уничтожить, да? Понимаю, конечно…

Рокот молчал. Кудасов смотрел на него, и улыбка медленно гасла, как лампочка, из которой выкручивают напряжение. Через секунду от нее не осталось ничего, и лицо Кудасова стало тем, чем было на самом деле — жестким, холодным и совершенно безжалостным.

— И поэтому вы, — произнес он, понижая голос до почти интимного полушепота, — вместе с пленным объектом, который на момент вашего чудесного исчезновения почему-то был вооружен и без ошейника, свалили в лес. Ну да, ну да. Обстоятельства. Непреодолимой силы.

Повисла пауза. В зловещей тишине было слышно, как гудит вентиляция и как кто-то из охраны чуть сместил палец на спуске.

— Что ж, — Кудасов выпрямился и заложил руки за спину, — раз вы все-таки нашли дорогу обратно, было бы невежливо вас не поприветсвовать.

И тут он рявкнул — так резко и хлестко, что я физически дернулся, хотя вроде был готов к чему-то подобному:

— Разоружить!

Бойцы конвоя, до этого стоявшие по бокам, шагнули вперед. Затрещали шокеры, фигуры моих друзей подломились, всех троих уронили на колени. Заломали, защекали наручники, оружие оказалось на полу… Несколько секунд — и в углу образовалась горка оружия, а все три бойца опального спецотряда стояли на коленых со стволами у голов.

— Этих троих — обыскать, раздеть и в карцер, — Кудасов кивнул на Рокота, Молота и Вьюгу. Голос снова стал спокойным, деловым, как будто он заказывал обед в ресторане. — Раздельный. Пусть посидят, подумают о своем поведении. Займусь ими позже.

Потом он повернулся ко мне. И вот тут его взгляд изменился. До этого он смотрел на Рокота с холодным презрением, как на предателя, который даже предать не сумел как следует. На меня он посмотрел иначе — с интересом. С тем жадным, цепким интересом коллекционера, который наконец добрался до экспоната, за которым гонялся годами.

— Синтета, — произнес он, и слово прозвучало как «трофей», — на лабораторный этаж. Тоже раздеть и обыскать. Пристегнуть, запереть. Ошейник — снять и заменить на наш. — Кудасов чуть наклонил голову, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает жука, приколотого к пробковой доске. — И стеречь так, чтобы он не шевельнулся. Ни единым мускулом. Выполнять.

Меня дернули за шиворот, развернули и потащили в сторону бокового коридора. Я успел бросить последний взгляд назад — Рокота, Молота и Вьюгу уже уводили в другую сторону.

Наши взгляды с Рокотом на мгновение встретились. Впрочем, мне не нужно было заглядывать к нему в глаза, чтобы понять, о чем он думает. План провалился. Нас раскусили. Чего, собственно, и следовало ожидать от плана такого уровня. Четыре человека решили обмануть корпорацию, которая пять лет контролировала половину страны. Заявились на порог, прикинулись раскаявшимися, притащили «пленного» — и надеялись, что прокатит. Рокот называл это «дерзким и шитым белыми нитками». Демьянов говорил, что именно поэтому может сработать. Молот сразу сказал, что это идиотизм.

Именно Молот, как ни странно, оказался прав. И теперь за эту небрежность при планировании нам придется заплатить. Причем — собственными жизнями.

Что ж. Ну, хотя бы первая часть плана сработала. Мы — внутри. А вот то, что обратно мы, скорее всего, уже не выберемся… Ну, мы знали, на что шли.

По крайней мере, мы, хотя бы, попробовали.