Девять дней мы кошмарили войска Сикевича, не давая ему двигаться, пользуясь железной дорогой. Один эшелон раздолбали старым проверенным способом. Потом противники спохватились и (как я и предполагал) стали пускать их попарно. Вот эта пара была накрыта артиллерией. Там, правда, обошлось вообще без трофеев, так как близко к железке даже не подходили. Слишком густо и часто стали мотаться конные патрули УНРовцев. Хотя это название уже месяца полтора как устарело. В конце апреля Скоропадский[63], при помощи немцев спихнув Грушевского, захватил власть, и теперь они называются не Республикой, а Украинской Державою.

Как по мне, хрен редьки не слаще, но называть всяких гайдамаков «державниками» это опошлять само слово «держава». И кстати, Ковпак более подробно рассказал мне о том, что сейчас в Киеве происходит. Я был в курсе, но хотелось узнать из первых уст, а не из сухих разведсводок двухнедельной давности. Поэтому, уточнив, правда ли, что гетман при воцарении сразу отменил законы о земле и труде (то есть землю – помещикам, а рабочим – двенадцатичасовой рабочий день и запрет на стачки), поинтересовался, как к этим радужным нововведениям отнеслось население? Оказалось, что население обрадовалось до невозможности, и теперь в Звенигородском и Таращанском уездах Киевской губернии полыхает полноценное восстание.

Так что в «державе» все нормально. Как и должно быть. Ну а у нас гайдамаки, почесав репу, решили идти пехом. Но после двух авиационных и трех артналетов сильно задумались. В принципе, по моим подсчетам, из трех полков на данный момент у них осталось два неполных. Так что было о чем подумать.

Правда, и у меня образовались большие проблемы с горючим и снарядами для орудий. То есть мы уже не могли лихо перехватить вражин в полусотне километров, а потом уйти в степь, путая следы. Да и люди устали от постоянного напряжения. Правда, со вчерашнего дня лишь разведчики шустрят. Остальные приходят в себя, очухиваясь от постоянных боевых рейдов.

И именно разведчики принесли весть о том, что в Маловодном[64] были взяты заложники.

А на площади зачитан указ Сикевича: если красные банды продолжат подло бесчинствовать, препятствуя продвижению войск и убивая доблестных украинских воинов, то пособники этих самых банд, находящиеся в городе, будут уничтожены. В пособники бывший полковник записал тех, на кого указала левая нога (ими оказались в основном подсобные рабочие из бедноты). В данном случае схватили пятнадцать человек. И сегодня с утра двое из них были повешены.

Молча выслушав эту новость, я сильно задумался. Мля! Ведь собирался, дав людям передохнуть, завтра уже уходить на соединение к своим, так как ресурсов почти не осталось. Но вот теперь… И дело даже не в городских «пособниках», которых у меня сроду не было. Нам вполне хватало обычного опроса обывателей для прояснения обстановки. Нет, дело в создании возможного прецедента. Ведь после этого каждая сволочь может захотеть решить свои проблемы подобным способом.

А в Маловодном сейчас стоит штаб группы, большая часть бронедивизиона и третий запорожский полк. То есть сил – до хрена. Я и в лучшие времена их бы атаковать не стал. Тем более сейчас… Снарядов к орудиям осталось буквально по нескольку штук на ствол. А если только со стрелковкой на них переть, это нарываться на большие потери. Там от батальона ничего не останется. Но мерзость ситуации в том, что оставлять такую заявку без ответа никак нельзя.

Краскомы, слушающие вместе со мной доклад разведки, подавленно молчали. Первым подал голос комиссар, который сначала молча курил, глядя, как я чешу репу, а потом не выдержал:

– Что делать-то станем?

Отобрав у него самокрутку, откусил и, сплюнув бумажный кончик, затянулся. Чуть не сдох (и где он столь ядреный горлодер берет?), а, прокашлявшись, ответил:

– Батальон туда не погоню. Сам пойду.

Лапин от такой заявки остолбенел, командиры возроптали, и в этот момент Кузьма взвился:

– Как это «сам»?! Совсем с ума сошел? Не смей!

Ковыряя в ухе, я мрачно спросил:

– Чего орешь? «Сам» это не значит, что в одиночку их штурмовать пойду. Возьму с собой десяток парней.

Но угомонить Кузьму было непросто:

– Десяток? Против полка и бронедивизиона? – после чего, обращаясь к гомонящим командирам, добавил: – Чур точно с глузду съехал!

Тут вообще поднялся вселенский хай. Даже одноногий Холмогоров (показавший себя за время боев великолепным спецом), подпрыгивая на протезе, орал об идиотизме. Остальные так вообще в выражениях не стеснялись. В запале кто-то из горячих хлопцев (ну, Семен, я тебе это припомню) даже предложил меня связать, чтобы дурью не маялся.

Послушав их какое-то время, рявкнул:

– Тихо!

И дождавшись окончания воплей, пояснил свое видение ситуации. Ну насчет того, что уходить нам теперь никак нельзя. Народ задумался, и через какое-то время посыпались предложения. В основном все сводилось к тому, что дерзкие конники Буденного выманят врага из города, а батальон, плюнув на экономию, вступит с ними в бой. При этом часть кавалерии и одна рота, обойдя Маловодное с другой стороны, прорываются к городской тюрьме, где освобождает взятых в заложники горемык. После чего все быстренько отступают.

На это я лишь вздохнул:

– Братва, вы немного не в том видите проблему. Нам ведь нужны не те, кто сейчас в камерах сидит. Это обычные обыватели. Тем более – кто помешает гайдамакам наловить новых? Нет! Нам нужно сделать так, чтобы никому и в голову больше не приходило подобными вещами баловаться. Поэтому я и говорю – наказывать надо конкретно тех, кто это придумал. То есть Сикевича с ближайшим окружением.

Ротный-три поинтересовался:

– Дык как же его накажешь, когда он в окружении войск сидит, паскуда?!

Я отмахнулся:

– Пусть сидит. Один черт, за жабры возьмем. И для этого вовсе не надо устраивать великие сражения. Разведка доложила, что штаб расположен в здании городского собрания. Сам Сикевич квартирует в доме купца Пиминова, находящегося рядом. С ним адъютант, еще два штабных офицера и охрана. Количества охраны местные мальчишки не знают, но рассказали про пост у собрания и пост у дома купца. А также несколько пеших патрулей на улицах. Получается, что нам надо просто заземлить буквально несколько патрульных и можно брать генерал-хорунжего тепленьким.

Буденный скептически прищурился:

– О тож! А остальные его гаврики, раззявив чавки, будут на все это молча глядеть?

– Именно на это я и рассчитываю! Но как это сделать, надо думать. Поэтому предлагаю прекратить неконструктивные вопли, а сесть и прикинуть варианты.

Народ был несколько ошарашен, но бурча, постепенно включился в работу. И минут через двадцать стало что-то вырисовываться. Причем, что характерно – про снайпера никто даже не подумал. Инерция мышления, наверное. А сам я молчал, так как вовсе не собирался светить столь удобный способ ликвидации хорошо охраняемого врага. Зачем мне это сейчас надо? Это потом понадобится, когда за границей разных деятелей отщелкивать начнем. А то ведь, считай, до самого убийства Кеннеди ликвидаторы извращались как могли. И бомбы, и яды, и всякие там уколы отравленным зонтиком. Хотя уже целые подразделения снайперов существовали. Но применить их в обычной жизни хватило мозгов только у продвинутых америкосов. Так что не станем торопиться.

Тем временем я отверг последнюю идею:

– Пройти ночью, минуя патрули? Угу. А с собаками что делать будем? Там ведь в каждом дворе по шавке, которые такой лай поднимут, что мама не горюй!

На что Буденный возмутился:

– Да ты уже все предложения обхаял! Так что же – днем идти, у всех на виду? Тогда бобики точно гавкать не будут!

Подняв палец, я обвел разгоряченных соратников взглядом:

– Именно. Именно днем и у всех на виду. И чтобы нас там приняли как родных. Вот в эту сторону и думайте.

Но думалось как-то плохо (точнее, гнали какую-то голимую фантастику), поэтому я вздохнул:

– Игнат Тихомирович, проверьте, пожалуйста, у нас пишмашинка с латинской клавиатурой рабочая? Ничего в ней не стряслось, пока возили? Хотя подождите. Вместе пойдем. Может, это и не понадобится…

После чего пошел претворять в жизнь то, что пришло в голову вначале в виде слабой идеи, но по мере обдумывания нравилось все больше и больше.

* * *

А еще через два часа от места базирования батальона в сторону Маловодного направилась телега, в которой находились довольно странные люди. Правил транспортом мужик, одетый в полувоенную одежду обычного дембеля. То есть штаны и сапоги солдатские, зато косоворотка и картуз с треснутым лаковым козырьком вполне гражданские. При этом вид у возницы был несколько ошалевший. Ну еще бы не ошалевший – после того как Буденный орально настоял, что он, как наиболее подготовленный боец, пойдет с нами, я ему приказал подстричь острохарактерные приметные усы до нормальных размеров. Будущий маршал, почти лишившись лицевого украшения, впал в прострацию, из которой до сих пор не вышел.

Ну а мы с Бергом выглядели и того страннее. Одетые в драные, да еще и не по размеру крестьянские штаны и рубахи (похоже, их баталеры на ветошь держали), но при этом с гладкими физиономиями, мы смотрелись откровенно ряжеными. Обувь тоже дополняла картину, потому что иначе как «опорками» это не назвать. В ногах лежал небольшой саквояж с полуоторванной ручкой. В саквояже находились: две пары носков на резиновых подтяжках, месячной давности экземпляр газеты «Berliner Illustrierte Zeitung», сломанный карандаш, накрахмаленная манишка, манжеты, несколько металлических пфеннигов, криво разорванная половинка от листа командировочного предписания и галстук с отпечатком пыльного каблука.

Вот в таком виде, уже в послеобеденное время, мы и подъехали к блоку на въезде в Маловодное. Удивленный постовой сначала внимательно выслушал наши объяснения на ломаном русском, переходящим в маты на немецком и испанском языках, а потом обратился за помощью к Семену:

– Эй, шой-то там эти нехристи балакают? И хто вы такие?

Буденный, сплюнув, с неудовольствием оглянулся на нас:

– Вон тот, с фингалом, то корреспондент немецкой газеты – херр Раух. А второй – евонный фотограф с той же газеты – херр Гарсия. А я – Семен Будя. За возницу у них.

Старший поста удивился:

– Тю! Немцы? А шо они в таком виде, будто их собаки драли?

И Буденный, под наши косноязычные реплики, коротко озвучил «легенду». Дескать, эти два господина вышли к его хутору и посулили хорошую сумму, если их довезут до ближайшего города. А еще лучше до позиций немецких войск. Тогда размер оплаты увеличится. Иностранцам он поверил, хоть и вид те имели совершенно отвратный – босиком да в одном белье. А поверил, потому что Гарсия, немного лучше балакающий по-русски, объяснил, что их ограбили какие-то вооруженные всадники. Отобрали тарантас вместе с лошадью, одежду, документы и даже фотокамеру. Хорошо еще не прибили, а просто бросили посреди степи. Бедолаги, очухавшись от потрясения, дошли до хутора, где и сговорились с Будей о транспорте.

Старший после этого спича критично окинул нас взглядом, поинтересовавшись:

– А шо ж ты им такую рванину дал?

На что Семен домовито возразил:

– Не маем мы лишнего барахла. Бельишком не сверкают и будя. Да и сомневаюсь я, добродию, шо оне у германцев сразу деньгу найдут. Это ж ведь одалживаться надо. Не каждый незнакомцу одолжится, пусть тот и газетчик. А немчура – известные скопидомы. Посему опаску имею, что опрокинуть могут с оплатой.

Постовой, понятливо хмыкнув, уточнил:

– Так германцы ж далече. До самых ближних больше дня пути…

Буденный кивнул:

– О тож! Потому прикидку имею, шо еще верст десять проедем, да на ночь у кума остановимся. А к завтрему вечору их до места и доставлю…

Старший, почесав побитую оспинами щеку, принял решение:

– Тоди так зробимо. Я те провожатого дам, он вас до штаба довидэ. У нас паны офицеры навродь с германцами добре общаются. Глядишь, прямо тут и допоможуть.

Семен кивнул:

– Добре. Нехай садится.

И уже буквально минут через двадцать возле штаба мы имели беседу сначала с каким-то подхорунжим, который нас быстренько передал вышедшему на крыльцо поручику. А уже тот препроводил к целому сотнику, с которым мы и остались. Сотник оказался профессионалом и уже при рукопожатии оценил ровно подстриженные ногти и отсутствие мозолей на наших ладонях. Во всяком случае, именно так я понял его быстрые взгляды. Потом потекла вроде как непринужденная беседа. Офицер достаточно хорошо шпрехал по-немецки и заминок в разговоре не было. Берг же в ответ разливался соловьем, рассказывая, как его вместе с фотооператором направили в командировку по частям кайзеровской армии на востоке. Поведал, какой мы сделали репортаж в Киеве для своей «Berliner Illustrierte Zeitung». И как потом решили добраться до передовых войск, которые вот-вот войдут в Крым.

Взяли билеты на поезд, но в… (тут он назвал станцию, где спешились мальчишки-кадеты) нас высадили, реквизировав состав для военных нужд. Его фотограф, Гарсия, обладая чрезмерно авантюрным характером, предложил купить или арендовать повозку и добраться до доблестных немецких солдат своим ходом. По пути делая фотозарисовки экзотического востока. И все было хорошо до тех пор, пока сегодня утром нас не остановили какие-то вооруженные казаки и не ограбили до нитки. Когда мы пытались возмутиться, они очень страшно принялись размахивать своими саблями, поэтому напуганные иностранцы предпочли покориться силе. А потом, босиком и в одном белье, добрели до ближайших домов, где местный пейзанин согласился нам помочь и даже выделил кое-какую одежду, дабы прикрыть срам.

Контрразведчик задавал разные вопросы, но было видно, что он нам поверил. Да и чего бы не поверить? Красные, за редчайшим исключением, знаниями иностранного языка не блещут. Тем более столь экзотического для России, как испанский. Мордально и по поведению мы тоже никак не походили на пролетариев. Хотя в работе на красных он нас изначально даже не подозревал. Ему было просто интересно. Ну и попутно убедился, что мы не какие-то аферисты, пытающиеся сшибить денег (ага, типа – «сами мы не местные…»).

После чего, вызвав давешнего поручика, распорядился нас покормить и как-то одеть. Так же снабдить временным документом, удостоверяющим наши личности. А уже возле двери добавил, чтобы нас и на постой определили. Дескать, смысла нет под вечер дальше ехать. А сегодня, мол, нормально переночуете и завтра с утра двинете. При этом я, взволнованно путая русские, испанские и немецкие слова, спросил:

– А тот человек, что нас привез? Вдруг он уже уехал?

На что контрик усмехнулся и, кивнув в сторону окна, утешил:

– Никуда он не делся. Вон, в телеге спит. Вы же с ним об оплате договорились? Ну вот. Так что можете не беспокоиться. – А потом, на пару секунд задумавшись, неожиданно вынул портмоне и, достав оттуда несколько мелких купюр, протянул Бергу со словами: – Вот, возьмите. Вам это будет не лишним.

Переждав поток благодарности и подтвердив, что это не займ, а вспомоществование, сотник нас отпустил под опеку поручика. Тот оказался весьма говорливым, но дело делал хорошо. Для начала оформил лист сероватой бумаги с печатью, коим удостоверялись наши личности. Потом, под заинтересованными взглядами солдат, нас покормили возле полевой кухни. Чуть позже, после быстрых переговоров с каким-то хорунжим, нас препроводили к повозкам, где расторопный строевой, покопавшись в шмотье, подобрал более-менее нормальную одежку. В смысле выдал солдатские штаны и кителя, чем-то похожие на английские. Все уже ношенное, но по сравнению с тем, что у нас было, это земля и небо. Даже ботинки с портянками нашел. Правда, ему тут же пришлось демонстрировать гражданским интуристам, как эти тряпочки правильно накручивают. Ну а под занавес, под сопровождающее хихиканье глазеющих на все это гайдамаков, мы были препровождены для определения на постой.

При этом Буденный, оглядев избу (видно, оценивая возможное количество клопов), начал договариваться с хозяином, что спать мы будем на сеновале. Я оживился:

– О! Экзотика!

И дернувшийся было поручик лишь махнул рукой. А перед уходом пояснил, что в Маловодном с десяти вечера наступает комендантский час, и чтобы мы позже этого времени зря на улице не маячили.

Понимающе хмыкнув, уведомили любезного сопровождающего, что репортеры хоть и не солдаты, но отлично понимают слово «орднунг». И если такое распоряжение есть, то оно, разумеется, будет выполнено. А сейчас мы бы хотели прогуляться и осмотреть городскую церковь. Это возможно? Получив заверения поручика, что до двадцати двух часов все вольны ходить где угодно, сердечно раскланялись.

А уже сидя на пустой завалинке, улыбаясь, слушал тихое бурчание Семена:

– Ну ты, Чур, и жучила! Точно говорю – черт тебе ворожит! Как там сказал, «чтобы словно родных приняли»? Мля, да вас одели, обули, накормили и денег дали! Да еще и мандат в придачу! А теперь можно свободно шляться по городу, не опасаясь, что патруль достебется. Попутно все ходы и пути отхода посмотреть. Вот как это у тебя получается?! И главное, с такой легкостью и подвывертом! Это же надо додуматься, спрашивать у поручика, где тут у них общественный ватерклозет? И ведь даже покраснел при этом, стервец! Бедный офицерик аж растерялся. Ну не будет же он говорить иностранцу, что у нас и в столице эти заведения еще поискать надо, а уж в маленьких городках…

Я фыркнул:

– Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка. А касаемо туалета – что мне, прямо на людях нужду справлять? Нашел же он сортир в конце концов? Пусть и частный, но нашел. – После чего перевел разговор в деловое русло: – Ты стволы из телеги забрал?

Семен ответил:

– Угу. Только почистить их надо.

Кивнув, принял информацию к сведению. Вообще, два нагана легли в срочно изготовленные тайники как родные. Туда же поместили и заткнутые тряпицами глушители. Только вот извращались мы зря. Телегу никто даже толком не досматривал. Так – немного пошерудили слой сена и на этом всё.

И теперь я приказал:

– Вот и займись оружием. Хозяин вряд ли на сеновал припрется, но все равно работай с оглядкой. А мы с бароном по городу прогуляемся. Посмотрим, что тут и как.

Ну да – втроем ходить было бы весьма странно. С чего бы вдруг обычный мужик, являющийся на данный момент наемным работником, стал таскаться с журналистами? Я уж про разницу в социальном положении молчу. Поэтому Семен остался типа спать, а мы пошли «в люди».

Сам уездный город ничем не отличался от десятков и сотен ему подобных. Жителей – тысяч пять. В центре присутствуют кирпичные дома частных лиц и административные здания. Ближе к окраине здания деревянные и общая обстановка больше походит на деревенскую (включая самую разнообразную живность во дворах). Есть вокзал, на котором сейчас собралось несколько эшелонов. Собрались они по причине того, что мы напрочь расхреначили пути на достаточно большом протяжении. А попытку их починить пресекали орудийным огнем издалека. Гражданские ремонтники от такого пердимонокля разбежались и теперь отказываются приступать к работе. В принципе, из-за этого, собственно, и произошел конфликт между вояками, гражданской администрацией Маловодного и службой железных дорог. То есть не все так просто и своими действиями гайдамаки хотят, чтобы их боялись больше, чем бегающих за городом красных. А повесив сегодня с утра двоих подсобных рабочих, окончательно показали серьезность своих намерений. При этом гарантировать отсутствие обстрела они тоже не могут. Да и с ремонтным материалом довольно туго. Слишком уж много надо чинить, поэтому ни шпал, ни рельсов не хватает. Вот ситуация и приняла столь неприятный характер.

Все это мы узнали во время прогулки, просто прислушиваясь к разговорам обывателей. Ну и, конечно, осмотрели дом купца Пиминова. Небольшой двухэтажный особнячок с высоким крашеным забором и массой хозяйственных построек в глубине двора. Сам купец, вместе с семьей, отсутствовал, а за домом вот уже месяца три присматривал один из его приказчиков. Исходя из наличия будки, собака во дворе была, но судя по бочке, закрывающей выход из этой будки, ее выпускали только на предмет пожрать. Ну да – бобик, после появления постояльцев и постоянного поста на входе, наверное, офигел от количества посторонних и гавкал безостановочно. В результате чего был лишен права голоса.

В общем, осмотрев все, что нам было нужно, мы вернулись обратно. Балагурящий Буденный к этому времени уже обаял наших арендодателей, и они вместе с хозяином какой-то лесиной подпирали небольшой сарайчик на задах двора. Иностранные журналисты, некоторое время поглядев на их потуги, тоже включились в работу. В результате чего были приглашены к столу, накормлены кашей и снабжены большим кувшином молока.

Ну а часам к девяти вечера, сидя на той же завалинке, мы обсуждали дальнейший план действий. Тот был довольно прост. Через полчасика скажем хозяевам, что уходим спать, чтобы они нас не беспокоили. А сами до начала комендантского часа пройдем к дому купца, где и затаимся среди хозпостроек. При этом Берг, поглядывая на меня, задал неожиданный вопрос:

– Чур, ты какой-то задумчивый. Что-то не так?

Я почесал начавший зарастать щетиной подбородок:

– Не-е… все так. Только одно непонятно. Похоже, я стал плохо разбираться в людях. Вот сам смотри – в эту дыру, с приключениями, попадают два берлинских журналиста. Тот сотник обязательно доложит Сикевичу о нашем появлении. Пусть даже в виде курьеза. Доложит так же о предпринятых им мерах. И о том, что мы завтра с утра уже поедем дальше. Понятно, что днем «Батько Атаману»[65] не до нас. Но неужели он вообще нами не заинтересовался?

Евгений не успел ответить, так как, словно в опровержение моих слов, появился давешний поручик, который и доложил, что пан командующий ждет господ журналистов к себе на ужин. И что офицер прислан, чтобы нас сопроводить до места. Успев шепнуть Буденному, чтобы тот оставался на месте и никуда не дергался, мы на пролетке отправились к дому купца. Ехать было всего ничего (тут и пешком буквально пятнадцать минут), но понты есть понты, и гости должны понять, что их приглашает не абы кто, а большой начальник.

Сам «большой начальник» оказался не таким уж и большим, но обладал довольно приятной внешностью. Высокий, с залысинами лоб, аккуратные усы с бородкой, умные глаза и вежливая улыбка сразу располагали к себе. Генерал, после доклада поручика, встретил нас на пороге большой комнаты и, широким жестом предложив проходить, начал представлять находящихся там людей. В помещении присутствовал уже знакомый сотник – глава контрразведки и полноватый подполковник, являющийся начальником штаба. Похоже, должность толстого Сикевич назвал чисто машинально, так как сотника он никак кроме имени-фамилии не обозначил. После чего все были приглашены за уже накрытый стол, главным блюдом которого являлся здоровенный, потеющий золотистой корочкой гусь.

При этом сразу нас никто не начал пытать, требуя немедленного рассказа об утреннем приключении. Нет, все было чинно-благородно. Под гуся и вишневую наливку шел неторопливый разговор о последних новостях, о погоде в Берлине, о ситуации на Западном фронте. Офицеры достаточно хорошо владели немецким, поэтому никаких затруднений в беседе не случалось. Ну может быть один раз, когда я принялся расписывать прогресс в деле фотографии, произошедший в связи с переходом на компактные фотокамеры (вот буквально одной рукой удерживать можно!) с целлулоидной пленкой. Там шли технические термины, которые я без зазрения совести приводил по-испански. Но общую канву беседы это не сильно нарушило.

Потом ординарец и какой-то мужик (наверное, управляющий) убрали со стола, оставив лишь графин с вишневкой, легкие закуски и пепельницы. Нас угостили папиросами, после чего и попросили рассказать историю своих злоключений. Пока барон, играя интонациями, живописал о встрече с бандитами (мой испанский акцент окружающими воспринимался несколько с трудом, поэтому приходилось больше помалкивать), я, поглядывая по сторонам, прикидывал расклады.

Вот что мы имеем на теперешний момент? Перед зданием парный пост, с неизвестной нам частотой смены. У нас просто времени не хватило это выяснить. Но зато увидели, как в девятнадцать часов караульные с разводящим уходили к зданию штаба. То есть сам штаб и дом купца охраняются одним нарядом. При этом здания вроде рядом (буквально в полусотне метров друг от друга), но прямой видимости между ними нет, так как мешает забор, кусты и деревья. В самом доме находятся управляющий, адъютант и ординарцы. Ординарцев, скорее всего, трое. Ну, судя по количеству проживающих тут офицеров. Получается, что в самом доме находится восемь человек. Минимум. Я могу еще кого-то не учесть. Мля… хреново. Когда ночью сунемся, можем нашуметь с фатальными последствиями.

Тут часы на стене проявили себя кукушкой. Встав из-за стола и подойдя ближе, я какое-то время разглядывал выскакивающую деревянную птичку, а обратив внимание на время, обеспокоенно заявил:

– Херр генерал! Время sperrstunde[66].

На что улыбнувшийся Сикевич успокоил:

– Не волнуйтесь. Вы же наши гости. А через час мой адъютант вас проводит.

Понимающе кивнув в ответ, я направился обратно и, проходя мимо сотника, с силой врезал ему кулаком по затылку. И тут же, слегка присев, в едином движении ребром ладони перебил гортань сидевшему рядом толстому подполковнику. Вся соль была в том, что опешивший барон машинально продолжал свой рассказ, а вытаращивший глаза Сикевич от удивления просто приоткрыл рот. Не дожидаясь, пока из этого рта исторгнется крик, одним прыжком подскочил к генерал-хорунжему и, резким движением сворачивая гайдамаку шею, мягко опустил его вместе со стулом на пол.

Берг, наконец заткнулся и, поймав заваливающегося, тихо хрипящего подполковника, гулко сглотнул, сказав одно слово:

– Неожиданно…

Я подтвердил:

– Ага. И хватит с ним обниматься. Следи только, чтобы он ногами дробь по полу не выбил.

Видя, что Женька несколько заморозился, добавил:

– Вот так же, его вместе со стулом положи. И продолжай, продолжай рассказывать!

А сам, подойдя к двери, прислушался. Угу – тихо. Но я не сомневаюсь, что в нескольких шагах, дальше по коридору, сидит адъютант или ординарец, чутко прислушивающийся, не раздастся ли призывный звон колокольчика, коим генерал уже пару раз вызывал прислугу. Потом, вернувшись, проверил сотника. Хорошо. Добивать не понадобилось. После чего, под монотонный бубнеж охреневающего от происходящего Берга (фиг его знает, насколько звуконепроницаемость у этих дверей хорошая, так что пусть пока говорит), ухватил лист бумаги со стоящего в углу столика и огрызком карандаша написал короткое послание.

Положив письмо на труп Сикевича, выглянул в открытое по летнему времени окно. Пусто. Лишь беседка, деревья и забор. Центральный вход с часовыми находится в торце здания, поэтому отсюда не виден. Да и сами караульные наверняка начинают ходить по кругу, лишь с наступлением темноты. А сейчас еще довольно светло… Кинув Женьке:

– Всё. Выключай диктора. Уходим.

Перепрыгнув через подоконник, оказался во дворе. Потом мы быстренько преодолели забор и двинули в сторону нашего временного дома. На улице уже было пусто, но я пресек желание барона по-шпионски красться вдоль заборов. Тот слабо возмутился:

– А если на патруль налетим?

Пришлось подбодрить:

– Обязательно налетим. Поэтому бери за установку – мы, сытые и пьяные, идем после ужина с генералом. Сопровождающий нас адъютант, как его там – Данило Витальевич? Так вот, он, проводив гостей до ближайшей улицы, просто махнул рукой, сказав, что если патруль остановит, доложить, от кого мы топаем, и нас отпустят. При этом указал сослаться на него.

– И что – отпустят?

Я фыркнул:

– Нет, мля, вязать начнут людей, которые только что ужинали с Батькой Атаманом.

Берг лишь вздохнул, покоряясь судьбе, и, постепенно приходя в себя, попытался спросить о другом:

– Послушайте, Чур, а почему вы там настолько неожиданно действовать начали?

Пришлось оборвать:

– Потом объясню. А сейчас настрой не теряй. Помни – сытые, пьяные, приближенные к начальству.

Оборвал, потому что и сам пока не мог сформулировать свое столь спонтанное решение. Там несколько факторов слилось. Просто, чем дольше в доме у купца сидели, тем сильнее я понимал, что ночное проникновение добром не кончится. Слишком уж там народу много обосновалось. Управляющий и при нем какая-то баба с ребенком. Я ее мельком видел, когда нас в залу провожали. Плюс как минимум трое совершенно неучтенных ранее денщиков. Туда же добавим адъютанта. Ну и начальственная троица. Которая, к слову сказать, неизвестно в каких комнатах почивать станет. А с каждым новым человеком шанс нашуметь возрастает все больше и больше. Возможно поэтому, когда Сикевич сказал, что адъютант нами займется через час, это и стало спусковым крючком. То есть он рассчитывал на еще один час общения. Возможно, и адъютант был в курсе этого времени. Ведь генерал вполне мог заранее выдать что-то типа – «посидим часов до одиннадцати, а потом ты их проводишь». Видно, подсознательно сложив все эти факты, во мне что-то щелкнуло, и я начал работать.

Тем временем постепенно оживающий барон начал издавать кряхтящие и хмыкающие звуки. Ну понятно – слегка отпустило и теперь его удивление разбирает. Не каждый день увидишь, чтобы голыми руками, буквально за пять секунд, были убиты три человека. Тем более что ударам я их учил, а вот как шеи сворачивать, еще не показывал. Но хмыканье продолжалось недолго, так как немного не доходя до нужного нам дома, столкнулись с пешим патрулем. Что характерно – те нас сразу узнали, так как уже были наслышаны о странных иностранцах. А слова, откуда мы идем и особенно упоминание Данило Витальевича, заставили старшего козырнуть да пожелать счастливого пути. Улыбаясь, покивав гайдамаку и похлопав его по плечу, продолжили движение.

А когда зашли во двор, были моментально отловлены истомившимся Буденным. Тот, чуть не подпрыгивая от возбуждения, выпалил:

– Ну что? Все там посмотрели? Когда «в гости» пойдем?

Барон на это издал странный придушенный смешок, а я ответил:

– Ша! Уже никто никуда не идет. Завалили мы и генерала, и его штабиста с контриком, до кучи. Судя по тому, что не слышно воплей и выстрелов, об этом еще не знают. Но узнают с минуты на минуту. Так что сейчас огородами уходим за околицу. А потом степью, не выходя на дорогу, и – ноги, ноги, уносите наши жопы!

Семен неверяще застыл:

– А-а…

– Михалыч, не время тормозить. Оружие к бою и погнали! За мной!

После чего, подавая пример, ломанулся на зады двора.

Перемахивая плетни и спотыкаясь на грядках, мы неслись к выходу из города. Благо что было совсем недалеко. При этом собаки даже толком не успевали нас обгавкать. А уже почти выбравшись и форсируя заросший колючим кустарником овраг, отделяющий окраину от степи, я услыхал выстрелы. Крики на таком расстоянии не доносились, но в их наличии совершенно не сомневался. Поэтому, вытянув исцарапанных спутников наверх, уже не скрываясь прокричал:

– Ходу, парни, ходу! Они нас теперь всей дивизией ловить станут! И не посмотрят на то, что уже совсем темно!

Вообще бег по ночной степи чрезвычайно утомительное занятие. Вначале были просто густые сумерки, поэтому бежалось более-менее. Но потом, под светом звезд, ход пришлось сбавить. Еще через какое-то время, очередной раз споткнувшись, Семен в сердцах сплюнул:

– Да мать-перемать, так мы ноги себе переломаем. Давай шагом? Оно сподручнее будет.

Поняв, что это у меня обзор более-менее (работают инопланетные подарочки!), а мужики почти ничего не видят и уже раз по десять упали, согласился:

– Давай шагом.

И когда тяжело сопящие спутники более-менее выровняли дыхание, потопали дальше. По пути я прикидывал:

– Мы вышли с западной стороны Маловодного. Значит, ближайшая точка, где нас будут ждать наши, это возле старого колодца. Хм… верст пятнадцать отсюда. И хрен мы ночью найдем этот колодец. Значит, надо сначала выйти на дорогу, что между Маловодным и Старыми Прудами. И уже от нее можно будет сориентироваться. Так что, ребятки, нам этой ночью придется много километров намотать.

Буденный лишь крякнул и ответил:

– Это понятно… Вы лучше скажите, что же там произошло?

Тут неожиданно вступил барон. Подобрав темп, чтобы не сбивать дыхание от быстрого шага, Евгений буквально поминутно принялся расписывать наш званый поход на ужин. Я молчал, так как было интересно оценить все глазами стороннего наблюдателя. Как оказалось, я вел себя несколько более раскованно, чем это принято в приличном российском обществе. Например, вместо того чтобы культурно отрезать гусиную ножку, вырвал ее с корнем, не прерывая при этом беседы. Потом пристал к бедному подполковнику, с пояснениями тонкостей фотодела. Один раз, уже во время перекура, позволил себе рыгнуть, при этом громко рассмеявшись. В общем, показал себя истинным европейцем, оказавшимся в кругу своих соплеменников.

Барону пришлось даже тихонько извиниться перед генералом, пояснив, что я хоть и дикий испанец, но зато хороший фотограф. Сикевич на это понимающе кивнул, сказав, что в бароне сразу чувствуются поколения родовитых предков, а у наседающего на подполковника идальго в роду явно проскакивали карибские пираты. То есть они меня еще и оборжать успели втихаря. Ну-ну. Ничего, Женя, я тебе еще это припомню…

Закончил Берг как-то неожиданно:

– Ну а потом Чур Пеленович встал из-за стола, подошел к часам, посмотрел на выскакивающую кукушку и, повернувшись обратно, всех убил.

Хмыкающий и подхихикивающий во время его рассказа Буденный поперхнулся:

– Чем? Часами с кукушкой?!

На что получил правдивый ответ:

– Нет. Просто руками. Два удара – два трупа. А генералу шею сломал. Только хрустнуло на всю залу, тот ногами задрыгал и завоняло гадостно… Чур Пеленович его еще так нежно на пол опустил и мне сказал, чтобы я подполковника придерживал.

Пытающийся осознать происходящее Семен уточнил:

– Ага! Так это ты подпола удавил?

– Нет. Чур тех двоих так быстро убил, что они упасть со стульев не успели. Вернее, контрразведчик просто на стол навалился, а начальник штаба вбок оседать стал. Вот и пришлось его ловить…

Было темно и глаз не видно, но ошарашенный взгляд Буденного я почувствовал. А уж восхищенно-недоверчивую интонацию расслышал бы и глухой:

– Ну ты, казачина, моге́шь!

Фыркнув, отшутился:

– Не моге́шь, а мо́гешь! И я тебе про это уже говорил!

Барон же тем временем решил разузнать, с чего я вообще настолько резко и без предупреждения действовать начал. Пришлось пояснять свои мысли, предчувствия и догадки. Пообсуждав нюансы, пришли к выводу, что данное спонтанное решение было наиболее верным. В общем, под беседу часа через два вышли к дороге. Сильно надеясь, что это нужный нам тракт, повернули налево и, чутко вслушиваясь в черную степь, порысили дальше, благо что теперь можно было не идти, а бежать. Ну а во время бега стало совсем не до разговоров.

Зато ничего не мешало размышлять. И размышления были все больше философские, так как я отстраненно прикидывал, сколько же конфликтов возникает из-за неумения правильно формулировать свои мысли? И живой тому пример – гайдамаки. Ведь что они написали в своем воззвании? Мол, если красные банды не прекратят бесчинствовать на железке, то их пособники будут уничтожены. И пипец. Для нас это явилось триггером.

А если бы Сикевич, дебила кусок, не выделывался и написал как есть – что за саботаж и отказ выполнять ремонтно-восстановительные работы отказники будут подвергнуты репрессиям, было бы все по-другому. Генерал не остывал бы сейчас со свернутой шеей и обгаженными штанами, а мы спокойно, как и собирались, ушли из этого района.

Хотя вряд ли он сам составлял текст. Скорее всего, какой-нибудь дивизионный спичрайтер (тут почему-то перед глазами встала усатая физиономия современного мне пресс-секретаря и краткая характеристика его действий – «несет пургу») напыжился, выдав откровенный бред. А начальник, не подумав, его подмахнул. В итоге, как говорит умудренный жизнью Григоращенко – «маемо, шо маемо»…

* * *

Вот сколько времени надо обычному человеку, чтобы пройти пятнадцать километров? Ну пусть двадцать? Четыре часа прогулочным шагом. Но ночью по степи, это не днем по дороге, поэтому к старому колодцу мы вышли, когда над горизонтом уже появилась светлая полоса. Опознались без эксцессов. Нас там ожидали десяток всадников, две пулеметные тачанки и фаэтон, в котором разместилась пара расчетов с ручниками. Автотранспорт из-за недостатка горючего я запретил использовать, поэтому в двух противоположных местах за городом на стреме находились эти гужевые мобильные группы. Заранее ведь невозможно было сказать, как и куда мы выйдем.

Ну а сейчас, после радости встречи и быстрых вопросов – «Ну что там? Ну как все прошло?», нам подали заводных лошадей, верховые буденновцы рванули обеспечивать дозор, а мы экономной рысью покатили на соединение со своими.

Пару раз приходилось уходить с дороги в степь, так как один раз дозорные заметили броневик с сопровождением, а во второй достаточно большую (около тридцати сабель) конную группу. Так что мои предположения о том, что при нашем поиске гайдамаки будут носом землю рыть, вполне подтвердились. Вон – солнце считай только взошло, а они уже рыщут. Но мобильная группа так и осталась незамеченной, и часам к семи мы благополучно подъехали к месту базирования. При этом часовые в ближних секретах, вместо уставного: «Стой, кто идет?» принялись орать: «Братва, командир вернулся!», чем переполошили весь батальон. Поэтому уже буквально минут через пять нас сопровождала целая толпа. Потом налетел комиссар, сдернул меня с лошади, как джигит невесту, и под радостные вопли взбодренных морпехов принялся обнимать (хорошо еще не целовать). Хотя и такие попытки были. Не обошел он вниманием и Буденного с Бергом. Благо те хоть сами спешиться успели. Я же, отойдя от объятий, коротко свистнул, призывая к тишине, и громко сказал:

– Товарищи, через час соберем митинг, на котором будут доложены итоги операции. Но предварительно хочу сказать: все получилось. – И, поднимая правый кулак вверх, проорал батальонный девиз: – Никто, кроме нас!

Окружающие взревели, напугав птиц, а я подумал: «Хорошо, что у нас дальние посты есть, которые мониторят обстановку за несколько километров от лагеря. А то, блин, эти крики на полстепи слышны…»

Ну а потом мы рассказывали подробности комсоставу. Вначале по очереди, а потом и дополняя друг друга. А так как набежали еще и все стажеры (как командирские, так и комиссарские), то все стало напоминать какой-то тимбилдинг на пленэре. Еще через какое-то время личный состав, глядя на эту толпу, стал подтягиваться ближе и ближе. Вскоре даже раздались крики:

– Громче говорите! Не слышно ничего!

В конце концов я прекратил это безобразие, кивнув Лапину:

– Ну что, комиссар – давай! Доноси до масс все, что мы тут говорили.

Тот попытался увильнуть:

– Может, сам? От первого лица все и расскажешь! Вон как бойцы подробностей хотят! Ну! – И, склонившись к уху тихо, добавил: – Надо, Чур. Надо. Понимаю, что вы устали как собаки, но такой момент упускать нельзя!

Почесав затылок и принимая его правоту, кивнул Семену с Евгением:

– За мной!

После чего полез в кузов стоящего рядом грузовика. В самом деле, я же не Ленин, чтобы с броневика речи толкать. Да и втроем на нем стоять неудобно. А грузовик вполне себе трибуна. И понеслось…

* * *

Выход батальона было решено отложить на пару дней. Предполагая, что после уничтожения командования группировки вражеских патрулей и дозоров будет просто немерено, решили не нарываться. Зачем? Внезапные стычки – это незапланированные потери. Так что пусть гайдамаки слегка угомонятся.

Следующий день прошел совершенно спокойно. Только разведка докладывала о том, что количество противника за пределами города начало резко снижаться. Я лишь плечами удивленно пожал, думая, насколько быстротечна жизнь. Еще вчера ты генерал и любимец публики, а уже послезавтра на тебя свои же забили и даже местью не особо горят…

А на утро второго, сразу после завтрака, меня принялся терроризировать Пташкин. Пользуясь случаем, он все-таки выдавил из зампотеха изготовление корпуса для мины. Потом в стороне, за оврагом, минеры что-то мудрили со взрывчаткой. И теперь на оценку было предоставлено готовое изделие, внешне очень похожее на МОН-50. Правда, по весу тяжелее раза в полтора и место для взрывателя лишь одно. Глядя на счастливо играющего бровями моремана, почему-то в голову пришли слова: «двигатель был очень похож на настоящий, но не работал»[67]. Хотя в данном случае про «не работал» это лишнее. Бабахнет по-любому. Другой вопрос, с каким эффектом. И это сильно тревожило. Я всегда бздел таких вот самоделок. Но покорно пошел в овраг, где уже были установлены мишени из досок. Ну еще бы – после давешнего митинга в представлениях бойцов уровень бесстрашия командира находился несравненно выше Эвереста и, может, только чуть ниже самой высокой звезды. Поэтому необходимо было соответствовать чаяниям.

С опаской поглядывая на устанавливающего мину Пташкина и остро желая убежать, пересилив себя, спросил:

– Сколько там поражающих элементов?

Тот, вкручивая взрыватель (в этот момент тикануть хотелось просто нестерпимо), не отрываясь от своего занятия, ответил:

– Двести штук. Чуть меньше, чем патронов в ленте пулемета.

Угу, и это против полутысячи в нормальной… Но комментировать ничего не стал и вскоре с облегчением выбрался из оврага. Где все и залегли. Михаил, улыбнувшись совершенно дьявольской улыбкой (ну и рожа!), громко предупредил:

– Готовы? Взрываю! Три, два, один!

После чего дернул за бечевку. В овраге бабахнуло и поднялось облачко черного дыма. Ну а мы пошли смотреть, что получилось. Как по мне – хрень полная. Ветерок постепенно протягивал сладковатую вонь, и стало видно, что мишени покоцало так себе. В десяти метрах еще более-менее, а уже в тридцати почти нет попаданий. Зато отметины обнаружились на земляной стене, с обратной стороны мины. Немного, но есть. Да и сбоку тоже. То есть о направленности говорить не приходилось. Пташкин же, вместе с окружением, просто светились счастьем. Тыкая пальцами в отметины на досках, он радостно матерился:

– Ух ты! Твою мать! Клюз… Селезенку… Командир, вы только посмотрите, какая прелесть!

Я лишь вздохнул:

– Слабое подобие левой руки. – И пояснил: – У тебя взрывчатка не вся сдетонировала. Вон, похоже, кусочек валяется. Глазами видимый. А сколько просто в пыль разнесло? Поражающих элементов мало. Да и вообще, без гексогена с пластификаторами эта хрень «не взлетит».

Михаил задумался.

– Гексоген… что-то слышал. Точно! Помню, мне знакомый провизор говорил, что из него лекарство какое-то делать хотели. Но потом отказались…

– Правильно отказались. Потому что в натуре это яд. Но взрывается несравненно мощнее тротила.

Взводный заинтересовался:

– Да-а-а? А что вы еще про него слышали? И что такое – пластификаторы?

Я насупился:

– Забудь. Про пластификаторы помню только это слово. А из гексогена наш химик из подполья сделал бомбу. Шарахнула просто замечательно. По его словам, мощность в несколько раз выше, чем у любой другой взрывчатки. Но когда делал вторую, то помер. И он, и его помощник. Похоже, или вдохнули, или как-то в кровь порошок попал. А может просто накопился в организме[68]. Короче – на коленке из него ничего не сделаешь. Тут надо с химиками плотно контачить.

Но фестивальное настроение минера сбить мне так и не удалось. Тут сработала поговорка «слаще морковки ничего не видел», и Мишку вполне удовлетворила поражающая способность новой мины. Поэтому, поговорив еще с полчаса и попутно записывая что-то в свой блокнот, этот маньяк от меня отцепился.

А уже после обеда начальник разведки Журбин принес странную новость. По словам батальонных наблюдателей, которые плотно законтактировали с пацанами из Маловодного (несколько складных ножей с нашей стороны и двое повешенных со стороны гайдамаков безоговорочно склонили мальчишек в сторону красных), среди войск противника начался некий разброд. Причем как со стороны рядового, так и со стороны офицерского состава. Из подслушанной беседы двух офицеров, стоявших на постое у родителей парнишки, тот понял, что вчера вечером по телеграфу было передано немецкое недовольство наполеоновскими планами Украины относительно Крыма. То есть они не против действий союзников, но на Севастополь те могут не рассчитывать.

Угу, как и говорил Жилин. В нашей истории, когда Болбочан прорвался в Крым, открыв дорогу немцам, те моментально выставили жесткий ультиматум и в течение нескольких дней просто выгнали шароварников с полуострова. Похоже, что и сейчас история повторяется. Пусть о наступлении на Крым речи пока нет (наши там плотно окопались и, в основном полевой и корабельной артиллерией, сдерживают все немецкие попытки прорыва), но фрицам наверняка не понравилась полностью перерезанная линия снабжения. Сикевич ведь своими войсками сначала забил ж/д, рассчитывая перебросить все части буквально за несколько дней. И немчура на это готова была закрыть глаза. Но потом вмешались мы, и железка намертво встала. Судя по всему, германцы от этого пришли в крайнее негодование. Хотя, может быть, еще какие-то причины были. Не знаю. Но факт остается фактом – немцы высказали «фе» своим украинским партнерам.

Это новости, которые были узнаны со стороны офицеров. А со стороны солдат все было гораздо интереснее. Журбин, немного помявшись, доложил:

– Товарищ Чур, после того как был ликвидирован командующий группой, вас там нижние чины заморочником называют.

Я вытаращил глаза:

– Кем?!

Казак попытался перевести:

– Ну… это, галдовник, или характерник…

– Мля. Ясности не добавилось… Ты по-русски можешь сказать, что это за зверь и в каком месте мне оскорбляться надо?

Иван, на пару секунд задумавшись, выдал:

– Э-э… это как колдун, но не колдун. Точнее, больше колдун[69], но для своих хороший. Он и исцелять может, и будущее предсказывать, и людей вдохновлять, и личины менять. А тех, кого этот характерник поддерживает, победить невозможно… Вот среди солдат и пошли разговоры, что воевать с вами не след. Что проще сразу руки поднять, тем более что вы сдавшихся не убиваете, а отпускаете, говоря при этом, чтобы больше оружие в руки не брали.

Многозначительно пихнув сидящего рядом комиссара, я встрял:

– Ага. Вот видишь, Кузьма, не зря мы тех пленных «запорожцев» отпустили. Так что прав ты был насчет непрямой агитации!

Тут разведчик опять замялся, но, глядя на мои вопросительно поднятые брови, продолжил:

– И еще… Как раз про тех, кого мы возле озера оставили. Солдаты бают, что, по слухам, один из них, невзирая на запрет, все-таки взял винтовку в руки. Засмеялся, сказав, что не действуют на него проклятия. Но на втором шаге, даже не успев «мосинку» на плечо закинуть, споткнулся и так неудачно свалился, что штык ему шею распорол. Окружающие бросились помогать, да куда там – помер.

Поймав странный взгляд стоящего в стороне Берга, я решительно возразил:

– Ну это уж совсем байки. Сам подумай – винтарь со штыком, он ведь вот такенной длины. Это ж как надо извернуться, чтобы на свой же штык налететь? Не-е, совсем брехня. Тем более что сами они этого не видели и пользуются лишь слухами. А людская молва она такая…

Иван пожал плечами:

– Я тоже так думаю. Но солдаты – верят.

Тут вступил комиссар:

– И пусть верят! Нам любые сомнения врага на пользу! И если они еще до боя бояться станут, то считай мы победили, даже не стреляя.

На сей оптимистической ноте доклад и закончился. А потом пришлось отводить в сторону измаявшегося барона. Для приватного, так сказать, разговора. Уж очень у парня глаза больные были. Тот безропотно пошел в сторону оврага и уже там, закурив, пытливо заглядывая мне в лицо, попросил:

– Чур, скажи, что это было? Я ведь рядом с тобой тогда стоял и слышал, что ты им говорил. Что помирать станут, дырку зажимая да в небо синее глядючи. Ведь так и вышло.

Тоже закурив, я вздохнул:

– Евгений, ну ты ведь взрослый и образованный человек. Офицер, в конце концов! А сейчас услышал голимую байку, в которую моментально поверил, словно деревенская несовершеннолетняя девица. У меня просто слов нет. Ну посмотри – неужели я похож на этого… как его там… галдовника?

И тут собеседник меня напрочь убил:

– Очень похож. Я, правда, о характерниках лишь в легендах слыхал, но ты по всем параметрам подходишь.

– Ага! Вот, мля, скажи еще, что личину менять умею или будущее предсказывать!

Ехидство из меня так и перло, но после ответа барона чуть не подавился.

– А кто нам на занятиях рассказывает о будущих вооружениях? О будущей тактике и стратегии?

Повертев пальцем у виска, ласково поинтересовался:

– Евгений Генрихович, а вам что-нибудь говорит такое слово – логика? Ну и далее – событийная логика развития? Мозги-то включи. Не расстраивай меня! То есть если я скажу, что не чищеный «люгер» в конце концов заклинит, то это тоже колдовское предсказание? Если скажу, что будущее за быстрыми танками, а не за теми огромными чемоданами, что сейчас катаются, опять в колдуны запишешь? Тогда и Михайловского пиши! В основном это его идея. Кстати, туда же и Холмогорова добавь, с его мыслями о самоходной высокомобильной артиллерии. И Пташкина с его придумками. И Збруева. Блин, хорошо, что ты не великий инквизитор! Ты б весь батальон под эту лавочку уже спалил!

Под конец речи я что-то разошелся и уже чуть ли не кричал. Но это возымело свой эффект. Собеседник, получив небольшой командирский разгон, заметно посвежел лицом и вроде как отказался от оккультных подозрений, но когда уже возвращались, неожиданно радостно выпалил:

– А вот насчет смены личины я, кажется, понял, как оно было! И без всякой мистики!

– М-м?

На мой молчаливый вопрос Женька воодушевленно продолжил:

– Скорее всего, никто ни в кого не превращался. Просто они действовали так же, как мы – полностью живя в образе того, кого представляли. Как вы учили – надо просто создать нужный настрой и проникнуться этим. Ведь когда вы себя за Гарсию выдавали, никому и в голову не пришло, что вы не испанец.

Я кивнул:

– Так же как и насчет тебя в образе Рауха. Получается, и ты колдун. Только начинающий.

Барон польщенно хмыкнул, и я, видя, что его окончательно отпустило, пошел заниматься другими командирскими делами. При этом думая, что Бергу хорошо. Он успокоился. А вот мне как быть, если слух окажется верным, и тот «запорожец» действительно на штык налетел? Ведь подобных случайностей просто не бывает. И что я тогда сотворил возле озера, непонятно. А главное, совсем неясно, как именно это произошло и что надо сделать, чтобы повторить? Или наоборот – ни в коем случае не повторять. В общем – вопросы, вопросы и все без ответа…

А наутро, когда батальон готовился к рейду на соединение со своими войсками, опять появилась разведка. Ребята еще затемно укатили проверить обстановку, а теперь, вернувшись, принесли сногсшибательную весть. Войска гайдамаков из Маловодного уходят. По слухам, куда-то под Киев, на подавление разрастающегося восстания. Вот так-то. Я и сам офигел. Но никаких митингов по этому поводу устраивать не стали, а просто, собрав командиров подразделений, сделали короткое сообщение, после чего, загрузившись в машины и повозки, неспешно двинули в сторону моря. Через хорошо укрепленные позиции на Перекопе прорываться бессмысленно (немцы там знатно окопались). Через Сиваш невозможно было бы протащить технику. Поэтому, связавшись со штабом фронта, обеспечили себе эвакуацию «Эльпидифорами» из небольшой бухточки с причалом, куда нас сопроводят греки-контрабандисты.