Распропагандированных «запорожцев» мы терзали часа два, пытаясь выяснить, может, кто из них что-то видел или что-то слышал относительно сроков и маршрутов движения их дивизии к Крыму? Понятно, что рядовые мало что могли сказать, но одно дело допрос и совсем другое обычная беседа, где из людей пытались добыть хоть крохи информации.
И это дало свои плоды. Кто-то вспомнил слышанную беседу офицеров. Кто-то разговор железнодорожников. Кому-то земляк, из другой части, что-то рассказывал. В общем, картина более-менее сложилась. При этом присутствующий тут же Нетребко уже через полчаса стал поглядывать на нас с явным уважением, для себя, видно, пытаясь понять, зачем нам нужен контрразведчик, если мы и сами вполне можем добывать нужные сведения?
А когда новеньких распределили по подразделениям, я ему и пояснил, что мы, разумеется, и сами с усами, но вот каждый должен заниматься своим делом. То есть эти два часа я мог бы посвятить совершенно другому, просто озадачив данной работой своего штатного контрика. Или как он сейчас будет называться – второго помощника начальника штаба. И разумеется, поначалу за ним будут приглядывать да постоянно контролировать. Бывший штабс-капитан на это вполне понятливо кивнул, принимая мои аргументы. А я еще мягко намекнул, чтобы не было непоняток – мол, недели через две мы закончим рейд. И у него еще будут все шансы добровольно уйти из батальона. Без каких-либо репрессий. Но если он решит остаться, то у нас вход рубль, выход два. И окончательно влившись в подразделение, выход (особенно с его должности) возможен лишь вперед ногами. Нетребко, закуривая, на это вполне спокойно ответил:
– Я вас понял. Это вполне ожидаемо. И две недели мне вполне хватит, чтобы понять обстановку. Но предварительно хочу спросить, почему вы совершенно не похожи на тех красных, о которых я весьма наслышан? Лично не сталкивался, но уже уйдя с фронта, неоднократно слышал рассказы о самых разнообразных революционных отрядах. Так вот: ни речами, ни поведением, ни дисциплиной вы не можете быть к ним отнесены. Атмосфера у вас скорее сильно похожа на ту, что бывает в хорошем отряде охотников[59]. И от этого я нахожусь в некотором недоумении. Персоны, которые говорили о красных, весьма достойны доверия. Но в то же время я вполне доверяю своим глазам и ушам. Вот здесь и возникает нестыковка…
Я ухмыльнулся:
– Угу… ваше состояние называется когнитивный диссонанс. Возник он, потому что в семнадцатом на улицах стали беспредельничать революционеры из почти десятка партий. Какие-то были либеральные. Какие-то террористические. Плюс разных юродивых идеалистов повылезало просто немерено. Не считая откровенных бандитов, прикрывающихся красивыми лозунгами. Именно о них вам и рассказывали достойные доверия люди.
Тарас задумчиво нахмурился:
– М-м-м… речь шла вроде только о представителях социал-демократической рабочей партии…
Фыркнув, ответил:
– Это от незнания реалий. В семнадцатом году на всю Российскую империю было менее двадцати пяти тысяч большевиков[60]. И сотни тысяч представителей других партий. Так что сами в логике подумайте, кто там у вас в основном барагозил. Особенно, если учесть, что всякие «ревкомы» решения принимали большинством голосов. И что там могли сделать пара членов РСДРП(б) против десятка, к примеру, тех же эсеров? Или анархистов? Да и в самой РСДРП столько фракций, грызущихся промеж собой… Нет, и среди большевиков мудачья вполне хватает, но чисто физически их просто гораздо меньше.
Нетребко поднял брови:
– Так ваш батальон, что же, получается, весь из большевиков состоит?
Я развеселился:
– Процентов на шестьдесят из буйных матросов-анархистов. Эсеры есть. Меньшевики. Коммунистов чутка. Беспартийных куча. Есть даже свой монархист.
Штабс-капитан явно офигел:
– Монархист? У вас?! У красных?!!
– Не у «вас», а у «нас». И вы его знаете – это Матвеев. Мой НШ. Но они там с комиссаром чего-то мутят, и сдается мне, что Игнат Тихомирович вскоре к РСДРП(б) примкнет. И я считаю вполне правильным, когда нормальные люди к нормальным тянутся. – Посмотрев на несколько растерянного собеседника, добавил: – Вон, вы сами, несмотря на фамилию, почему-то к гайдамакам и прочим «запорожцам» не пошли. Хотя наверняка вас бы там приняли с распростертыми объятьями.
Контрик внезапно заледенел взглядом:
– Попрошу впредь воздержаться от подобных сравнений. Я русский малоросс. Патриот своей страны – России. А для чего были придумано и из каких стран продвигалось само понятие «украинец», в силу специфики профессии, знаю очень хорошо. Так что меня эти выкидыши Австро-Венгрии обязательно бы приняли. До ближайшей стенки…
Удрученно хмыкнув, я искренне сказал:
– Извините. Вашу позицию понял. Учту на будущее.
Помолчали. А потом Нетребко внезапно перевел тему:
– Госпо… товарищ Чур, вы первый красный офицер, с кем мне удалось вступить в беседу. И я просто, как человек, хочу спросить у вас, насколько вы сами верите в свои лозунги? Ну вот в эти – «земля крестьянам», «заводы рабочим», «власть Советам»? Про другие, вроде того, что «все люди братья и поэтому границы не нужны», даже не спрашиваю. Это абсурд. Но вот зачем нужны рабочим заводы? Как они ими будут управлять?
Я почесал затылок, признаваясь:
– Ну, вообще, лозунги они и есть лозунги. Не надо воспринимать их буквально. Считайте это просто декларацией о намерениях. Мелкая мастерская вполне может остаться в частном владении. А вот крупный завод государственного значения обязательно будет национализирован. Ведь от его функциональности зависит безопасность страны. И, к примеру, тот же Путилов обязательно станет саботировать решения правительства, останься он на своем месте. Зачем нам это нужно?
Тарас улыбнулся:
– А что же тогда изменится для рабочих? Ведь они как трудились на этом заводе, так и продолжат трудиться.
Я улыбнулся в ответ:
– В смысле токарных, фрезерных, слесарных и прочих работ ничего не изменится. Но появятся профсоюзы, плюс работяги смогут принимать участие в решениях заводской администрации. И, разумеется, изменятся условия жизни… Планируется восьмичасовой рабочий день. Двадцатичетырехдневный оплачиваемый отпуск. Оплачиваемые дни по болезни. Страховки и пенсии. Профсоюзные путевки к месту отдыха. Школы. Бесплатные детские сады. Детские летние оздоровительные лагеря… Да там все нововведения перечислять устанешь…
Штабс-капитан задумчиво протянул:
– М-да-а… вашу карту всем прочим тяжело будет перебить. Только вот где же вы финансы на все эти удовольствия возьмете?
Пожав плечами, ответил:
– Финансы будут. Тут лишь один снятый с довольствия великий князь компенсирует затраты на содержание целого завода. А сколько их таких? Не считая персон поменьше. Вот то-то…
Собеседник скептически поджал губы:
– Извините, но в вас, похоже, тоже толика романтизма есть. Просто я достаточно хорошо знаю человеческую натуру и могу с уверенностью сказать, что вот этих ваших нововведений хватит буквально на десяток лет. И то, если будете их вводить постепенно. А потом люди привыкнут и захотят большего. Человек ведь такая скотина, что быстро привыкает к хорошему и ему становится мало. Или вы считаете, что «сознательный» работник удовлетворится имеющимся?
Слово «сознательный» Тарас произнес с такой интонацией, что было понятно – относительно этой стороны взаимоотношений общества и личности у капитана есть глубочайшие сомнения. У меня, в принципе, тоже. Поэтому ответил, как думал:
– Как говорил один мой знакомый: когда за душой нет ни копейки, рубль тоже капитал[61]. И даже десять лет – большой срок. Ну а в дальнейшем… Ленин как-то сказал, что государство – это аппарат принуждения. Так что в этом смысле для тех, кто начнет зажираться, будет не только пряник, но и кнут.
Нетребко съехидничал:
– Как? Неужели своих, классово близких?..
Я кивнул:
– Недрогнувшей рукой. Тут в другом дело. Вы сами сказали про десять лет. Вот давайте и прикинем. Сейчас вводить все это просто нереально. Война, потрясение всех устоев, ну и так далее. Нет, что-то начнем делать уже в ближайшее время. Это будет касаться и земли, и фабрик. Но основные положения пойдут в дело лет через пять-семь. И очень постепенно. Так что растянется еще лет на восемь-десять. Ну, чтобы народ в бодром тонусе держать, каждый год делая какие-то послабления. И какой там у нас год в итоге получится?
Заинтересованно слушающий меня собеседник, на секунду задумавшись, ответил:
– Где-то тридцать пятый – тридцать шестой.
– Ага. И к этому времени у нас подрастет целое поколение, воспитанное на совершенно новых отношениях. Которое к советской власти станет относиться как к матери родной. Так что речь пойдет не о «сознательности» нынешних людей, а о правильном воспитании будущих трудящихся. И поверьте – государство приложит к этому все силы. Только вот проблема вылезет совершенно в другом…
Несколько сбитый столку Тарас удивленно спросил:
– В чем?
– А подумать? Годы-то я вам назвал… Что вполне ожидаемо произойдет чуть позже?
Тот задумался на какое-то время, но потом тряхнул головой:
– Варианты есть, но смущает столь жесткая привязка ко времени. Было бы очень любопытно послушать ваш ответ.
Криво ухмыльнувшись, я предложил:
– Давайте мыслить логически. Иностранные буржуи, из промышленно развитых держав, в ужас придут от подобных послаблений для народа. И у них останется лишь два выхода. Или в ближайшее время идти на нас войной, чтобы в зародыше задавить все социальные начинания, или вводить у себя такие же законы. Вводить похожие правила просто немыслимо – это огромные и, как они пока считают, бессмысленные финансовые потери. Объявить войну они были бы рады, но не сейчас. Сейчас их свои же подданные, уставшие от бойни, не поймут. При этом что-то делать все равно надо. Поэтому они нас попытаются задавить самыми разными санкциями и прочими эмбарго. Ну а в конце концов – нападут. Соберутся всем скопом и повалят на Русь, как это уже не раз бывало. Так что тяжело придется…
Нетребко почесал подбородок:
– Хм… Под таким углом я ситуацию не рассматривал… – А потом, хмуро глянув на меня, спросил: – То есть вы думаете, что давить будут, а потом и войну объявят? Непонятно только, почему вы говорили про середину тридцатых годов?
– Потому что к тому времени мы только-только жить нормально начнем. Всей страной нормально, а не отдельными личностями. А буржуи начнут активно готовиться, так как буквально лет через пять у них в призывной возраст войдут парни, для которых война это что-то далекое, можно сказать – былинное. Закончившееся задолго до их рождения. И которые будут жаждать реванша. Вот к тридцать девятому и надо ждать нападения. Еще хотя бы потому, что нынешняя мировая бойня вообще никаких поставленных задач не решила.
Капитан мрачно покивал и, вскинувшись, заговорил:
– А если…
Но я его перебил:
– Даже если представить сказку с воцарением самодержца и возвращением «как было», то ничего не изменится. Только хуже станет. Я даже не буду говорить про народ, уже хлебнувший воли, и его отношение к внезапно вернувшимся хозяйчикам. Про предстоящие вечные бунты и прочую смуту, со стрельбой да взрывами. Нет, оставим это все за скобками. Просто без кардинальнейших изменений никакой царь за двадцать лет страну не перестроит. Так ведь мы уже начали перестраивать! И смысл тогда менять шило на мыло? Да еще и при резко отрицательном отношении подавляющего большинства населения?
Собеседник лишь крякнул, а я продолжил:
– Что касается европейцев, те поняли, что внутри себя воевать совершенно невыгодно. Это ведь не восемнадцатый век. Оружие другое, потери другие и профит какой-то околонулевой. В лучшем случае лишь покрыть издержки. И это для выигравших! Проигравшие же попадают в полнейшую задницу. Зато под боком есть огромная страна с не менее огромными ресурсами и более-менее развитой инфраструктурой. Страна, которую они искренне считают слабой. Так что царь у нас будет, парламент, диктатор или советская власть – роли не играет. Попрут в любом случае. Одна надежда, что люди горой встанут за Советы, и война получится народной. Отечественной. Когда поднимутся все, от мала до велика, невзирая на пол и возраст. Тогда Европа умоется. Другой вопрос, что…
Тут мне пришлось прерваться, так как я еще с начала разговора наблюдал странные шевеления за кустами. Зачем-то на ВПП выгнали броневик и личный состав, постепенно собираясь в круг, стал кучковаться возле него. Мелькнула мысль: митинг, что ли, готовится? Но увидев приближающегося ко мне Лапина (а шел он торжественно, словно архиерей на приеме), я, кажется, стал догадываться, к чему все эти телодвижения. И не ошибся.
Важный комиссар приглашал командира на общее собрание батальона, для выдачи героическому краскому полного имени (в этот момент надо было видеть глаза Нетребко). Я лишь уточнил: а как же остальные? Сейчас ведь чуть больше половины бойцов с нами. На что Кузьма успокоил, сказав, что остальные, еще при утренней встрече, делегировали доверенным людям свои полномочия. Так что все условия соблюдены.
А после сорокаминутной речи стоящего на броневике комиссара (прямо, мля, как Ленин, только в кулаке при этом держал не кепку, а панаму) и моих ответных слов было принято единогласное решение. Так что я теперь официально стал Чуром Пеленовичем Свароговым. С итоговым документом общего собрания и подтверждающими печатями. Студент же, пользуясь моментом, ходил гордый, свысока поглядывая на окружающих, получая одобрительные возгласы и дружеские похлопывания. Ловя краем глаза его слегка заматеревшую фигуру, брюзгливо подумал, что если этот кадр вдруг назовет себя мои крестным, то точно в бубен схлопочет.
Потом был торжественный ужин (тут уж повара расстарались), но без спиртного. Просто обретший отчество Чур, ласково улыбаясь, посулил бойцам свое огорчение, если вдруг завтра он увидит человека с бодуна. Народ проникся.
Я-то знаю – один хрен на грудь примут, но после моих слов пить станут немного и с большой опаской. Рассчитываю, с утра они будут бодрячками. Разве что с легким амбре…
Солнце летом в степи поднимается рано, поэтому уже с шести утра наблюдатели смотрели и слушали небо. А где-то через полчаса один из них заполошно завопил:
– Вона! Вона летит! Махонький и два поболе!
Ну, если «два поболе», то это точно наши. А то мало ли кто тут порхает, включая вражьих наблюдателей от разозленных вчерашним боем гайдамаков? Взяв бинокль и посмотрев на слабо различимые силуэты, летящие несколько в стороне, я поднял ракетницу и пустил в небо сигнал. Ракета, оставляя за собой черный, расползающийся в синеве след, взмыла вверх, а самолеты довернули в нашу сторону. Полосатые «колдуны» и полотняная «Т» уже были на местах, так что минут через пятнадцать первым приземлился истребитель-разведчик. А за ним солидно заходили на посадку «Муромцы».
Ну так чего бы не солидно? Мало того что это тяжелые бомбардировщики, так еще и под завязку груженные бочками с ГСМ. Летуны даже двоих техников с собой притащили. Те нужны для устранения возможной внезапной поломки, а вот горючее – для наших автомобилей и пары боевых самолетовылетов.
Вообще, когда я изначально задумывал идею «ганшипов», то не учел одной вещи. В наше время на подобных машинах помимо пулеметов были установлены нормального калибра пушки. И боеприпасов к вооружениям таскалось по нескольку тонн. Плюс самолеты обрабатывали противников в основном в джунглях или горах. И зачастую все происходило ночью (приборы ночного видения рулят). То есть «ганшип» находил место стоянки каких-нибудь повстанцев и обрушивал на них просто море огня. При этом за счет скорости и ограниченной видимости выскакивая на врага внезапно.
Что имеем мы? Вот идет колонна войск. По степи. Издалека наблюдают неторопливо приближающийся самолет. И начинают разбегаться (сейчас команды «воздух» нет, но все и без этого понимают, что надо делать) и залегать. Разумеется, пакости в виде пулеметного огня они не ждут, залегая просто в ожидании редкой, неприцельной бомбежки. В это время наши бравые военлеты, не торопясь, выбирают позицию для стрельбы, начиная штурмовку. Ага – по рассредоточенным и залегшим солдатам. Вот здесь у меня и возникает вопрос – где же столько патронов взять? Мало того что промахов немерено будет (ведь ни о каких стабилизированных прицелах речи не идет), так еще и не понять – человек лежит из-за того, что его зацепили, или он, гад, просто залег?
С кавалерией, с одной стороны, несколько сложнее, а с другой – проще. Сложнее, потому что испуганные лошади с наездниками станут очень быстро удирать, сбивая прицел. А проще, потому что коняшки притворяться не умеют, и если она лежит, значит, уже все – отбегалась. Но и в этом случае расход боеприпасов будет просто бешеный.
Вот в связи с постоянным дефицитом патронов я и решил несколько поменять концепцию. Гасить гайдамаков станем, пока они упакованы в эшелонах. Согласен – тут уж их вообще видно не будет, но в данном случае никого выцеливать и не надо. Лупи по вагонам и все. И чтобы это сделать, не замочив ненароком обычный гражданский поезд, нужны разведчики-наблюдатели и рации. Все это в наличии у меня было.
А сейчас, после приемки самолетов, батальон выдвигался к тому самому мостику через речку, что служил ориентиром для летчиков. Было решено рвать мост с первым же воинским эшелоном. Расхреначить находящихся в нем солдат и отходить.
Мост (ну как мост, скорее именно мостик) починят достаточно быстро. Местные вообще очень шустро навострились восстанавливать то, что касается железной дороги. Скорее всего, после починки на время переброски войск поставят возле него усиленную охрану. Возможно, пустят конные патрули.
Только наши наблюдатели будут за пределами зоны охраны. У них ведь задача – просто засечь воинский эшелон да передать сообщение на аэродром. После чего самолеты начнут гасить проходящие поезда. Но вряд ли эта радость продлится больше одного дня. Просто тупо сядут батареи в стоящей на прием рации. Невзирая даже на большой запас элементов. Ведь в этом случае о времени сеанса связи говорить не придется, так как разведчики будут включать передатчики и радировать сообщения по мере поступления информации. Летуны же должны быть постоянно на приеме. Был бы передвижной генератор, было бы проще. Но генератора у меня нет. Так что один, максимум два дня…
Да и противник, он ведь тоже не дурак. Опасаясь повторения штурмовки, перейдет на ночные перевозки. А ночью самолеты не летают. Так что без авиации придется работать. Ничего – справимся. Ведь главная задача не столько уничтожить гайдамаков, сколько сбить их дурной порыв. Какие там потери им нанесем – бог весть, но когда до них дойдет, что если уж на подходах столь неласково встречают, то в самом Крыму их вообще песец может ожидать. Глядишь, и оставят мысль о захвате Севастополя с флотом. Но нам пока больше ничего и не нужно…
Ну а я посмотрю, насколько удачно у нас получится использовать самолеты, и поведу батальон на соединение с нашей гужевой частью. Где вместе с артиллерией и кавалерией устроим гайдамакам настоящую рельсовую войну.
Возле моста мы были уже минут через сорок. А там прямо пастораль. Птички щебечут. Деревья вдоль речки растут. Трава зеленая, а не начинающая выгорать, как в остальной степи. Даже воздух кажется немного попрохладнее. И в эту пастораль с размаху влезли морпехи своими сапожищами. Выбирались места для установки пулеметов и размещения стрелков. Минировались опоры. Обратная сторона полотна (куда могли бы выскочить атакованные гайдамаки) тоже не была обойдена вниманием. Туда воткнули несколько оставшихся «недомонок».
При этом я почему-то предполагал, что ждать придется долго. Может, даже целый день. Исходил из того, что еще вчера командир четвертой роты запорожцев был послан нафиг в связи с отсутствием подвижного состава. С другой стороны, мы не спешим, тем более что место тут просто замечательное. Речка, тенек. Оводов почти нет.
Но видно, чего-то не учел, так как буквально через два часа наблюдатель увидел на дальнем холме сигнальщика, который резво размахивал флажками. К слову, про флажки – я ведь раньше как-то не задумывался, что в пределах прямой видимости (а это несколько километров) мореманы легко могут передавать сообщения. Короткие, но от этого не менее информативные. Эдакий эрзац-пейджер. И именно вот так – флажковым семафором. А бывших корабельных сигнальщиков у меня в батальоне хватало. Так что через пять минут я принимал доклад о том, что в нашу сторону движется воинский эшелон. Две платформы с броневиками, платформа с повозками, четыре теплушки и пассажирский вагон.
Я поскреб щеку… Блин! Здоровый состав получается. Но какой-то непонятный. Экипаж броневика, максимум – пять человек. То есть всего бронеходчиков около десятка. Ладно – добавляем туда столько же разных автомобильных ремонтников. Значит, на полтеплушки народу набирается. А остальные три кем заняты? Кто там едет? Да еще и пассажирский вагон… Может, к броневикам прицепили пехотную часть? Хм… три теплушки, это сто двадцать человек. Но там еще повозки есть. Не на себе же их таскают? Значит, минимум в одном «столыпине» – лошади. Для тяги обоза и для командиров. А в пассажирском вагоне с комфортом движется командование, которое может быть разбавлено младшим комсоставом. Вроде складно разложил? Ладно. Начнем работать, а потом посмотрим, был ли я прав.
Личный состав, пока я еще получал доклад, разбежался по своим местам, и минут через пять показался неторопливо приближающийся паровозный дым. Самого паровоза пока видно не было, зато вот этот демаскирующий фактор был заметен издалека.
А вскоре можно было наблюдать весь состав. Со скоростью километров тридцать в час тот пыхтя сокращал расстояние, и, когда локомотив въехал на мост, раздался сдвоенный взрыв. Блин, поторопились рвать. Из-за маленькой скорости там даже вагоны с рельсов не сошли. Только броневик на передней платформе сорвало с креплений, и он смачно влепился в тендер. А сам паровоз подпрыгнул и накренился, зависнув над образовавшимся проломом.
Тут же в работу вступили стрелки и пулеметчики. Двери теплушек, как и в том немецком поезде, были открыты, но никто из гайдамаков выскочить не успел. Вначале люди там попадали от резкого торможения, а потом самых прытких свинцовые струи просто впихнули обратно. Хотя, судя по взрывам мин, на обратную сторону путей кто-то все-таки умудрился выбраться.
Огневой налет продолжался буквально минуты три. В смысле, вот как все станкачи выпустили по ленте, так вперед чесанули штурмовые группы. Внутри теплушек забахали гранаты. В них наверняка остались раненые и даже целые противники, поэтому, чтобы не получить шальную пулю от какого-нибудь недобитка, тех и глушили взрывами. От пары гранат в небольшом замкнутом объеме любой офигеет. Ну а заскочившие после взрывов штурмовики проводили окончательную зачистку штыками.
Потом я обратил внимание Михайловского. Этот бронефетишист, в окружении кучки морпехов, уже стоял на платформе с целым «Остином» и разве только что не целовал запыленное железо боковой башенки. Подойдя ближе и оценив расстояние от платформы до насыпи, я поинтересовался:
– Виктор Евсеевич, ты зачем туда залез? Эту бандуру ведь оттуда не снимешь. Если что только ронять…
Пулеметный воевода, с каждым днем все больше превращающийся в опытного бронекомандира, ловко соскочил на землю и с ходу возразил:
– Никак нет! «Остин-Путиловец» весит всего ничего – меньше трех тонн. Мы сейчас с теплушек двери снимем, доски подложим и пандус сделаем. У нас же время есть? Тут буквально полчаса нужно!
Я задумался.
– Насчет времени не знаю… Но ладно – приступайте. Только в темпе! А с разбитого сразу снять вооружение и боеприпасы. После чего – сжечь.
Тут меня сзади, за рукав, стал дергать еще плохо знающий уставы зампотех:
– Товарищ командир, не надо сразу жечь! Позвольте, пока будут спускать целый «Остин», мы с разбитого все, что можно снять, снимем. Нам же запчасти нужны!
Дав «добро» на этот крик души, уже минут через пять наблюдал слаженную суету, сильно напоминающую деловитую работу муравьев.
Одна группа, облепив не поврежденный броневик, принялась его кантовать, враскачку поворачивая поперек платформы. Технари, под руководством зампотеха, лихо раскулачивали тот, у которого от удара броня на морде треснула и колесо подогнулось (как будто шаровая опора вылетела). Но долго смотреть не получилось, так как от пассажирского вагона притащили трех офицеров. Один, правда, помер еще до того, как я у него хоть что-то успел спросить. Второй, с простреленной грудью и животом, тоже на ладан дышал. Зато третий, по сравнению с ними, прямо как огурчик. Раненые ноги ему перетянули, так что нашлось с кем поговорить.
Гайдамак (а это оказался именно офицер третьего гайдамацкого полка), что характерно, партизана из себя не корчил, моментально выдав все, что знал. Немного, но мне вполне хватило. Оказывается, сейчас на станции стоят два эшелона с пехотным батальоном. И их отправка планировалась в течение двух часов. В скором времени (это буквально завтра-послезавтра) также ожидается прибытие основных сил сводной дивизии Сикевича.
И еще одно – про нас знали. Ближе к вечеру к станции вышли недобитки из того конного патруля, что сцепился с офицерами. И которых мы слегка покрошили. Поэтому с утра на поиски возмутителей спокойствия был выделен целый полуэскадрон. В принципе, это ожидалось, но я рассчитывал, что жалобщиками выступят «запорожцы». Только о тех пока не было слышно. Получается, противник до сих пор не в курсе, что была потеряна целая рота. Потому что, если бы дошли «запорожцы», то полуэскадроном дело бы точно не ограничилось.
Ну да ладно. От озера до аэродрома километров десять. А в охране самолетов – один броневик и два взвода с первой роты. Так что если на них вдруг случайно выйдут, то ребята отобьются. Тем более им там совсем недолго оставаться, так как я, узнав время отправления эшелонов, начал писать приказ для летунов.
А в нем было сказано, чтобы уже к одиннадцати утра они поднялись в воздух и барражировали вдоль железки, в поиске ожидаемых поездов. Думаю, долго искать не придется. И того, что летчики могут накрыть какой-то гражданский состав, я не опасался. Во-первых, сейчас «небратья» на этом участке отжали себе все паровозы, а во-вторых, разница между пассажирскими вагонами и теплушками с платформами, набитыми военным имуществом, видна очень хорошо, так что спутать их невозможно.
После штурмовки самолеты должны вернуться для дозаправки. Мы к этому времени тоже прибудем к аэродрому. Ну а там, по итогам, поймем, что дальше делать.
Ну что сказать? Ободрав (вернее обобрав) поезд до нитки, батальон собрался к месту вчерашней ночевки. Правда, при выезде от насыпи грузовик технарей чуть не застрял. Ну еще бы. По-моему, от битого броневика домовитый зампотех оставил лишь треснутый корпус и гнутую раму. А, нет – еще в кустах валяется лопнувший от удара, разобранный моторный блок. Остальное он скрутил и даже спилил что-то не скручиваемое. Сам же Збруев, восседая на своих железяках, выглядел даже более счастливым, чем обретший новую бронеединицу Михайловский. У того тоже некоторая заминка произошла, так как ввиду отсутствия опытных водителей Виктору пришлось лично усесться за руль «Путиловца». Вот тоже незадача… С одной стороны, трофейный броник это просто шикарно, но вот с другой – у нас образовался дефицит водил. То есть для грузовиков пара безлошадных имеется, но на броневик простого шофера сразу не посадишь. Там свои нюансы… Хорошо еще хоть пулеметчики в загашнике присутствуют, а то было бы совсем обидно.
Пока колонна катила обратно к ВПП, я все терзался мыслью, сожалея о том, что не увижу своими глазами штурмовку эшелона. Но с земли это сделать практически невозможно, ведь нельзя предугадать, на каком именно участке пути «ганшип» найдет поезд. Ну да ничего. Летуны косноязычностью не отличаются, так что в красках распишут, что и как там было. То есть картину получу полную.
А потом, после доклада и последующей заправки, самолеты улетят в Крым, а мы, пообедав, тоже пойдем южнее, на соединение с остальной частью батальона. Здесь ловить уже нечего, так как после наших вчерашних и сегодняшних выступлений вся округа будет наводнена конными разъездами противника. Повоевать, конечно, можно, только зачем? Потери пойдут. А из засад мы и набьем больше, и без «двухсотых-трехсотых» обойдемся. Ну а пока «небратья» нас здесь ищут, мы в другом месте подготовимся, слегка изменив тактику. Повторяться не хотелось, так как враги ведь тоже не дураки и уроки из полученного извлечь смогут.
Тут ведь элементарно можно вывернуться – просто пустить сразу пару эшелонов с дистанцией в километр. И все. Никакая засада такой участок охватить не сумеет. И если влипнет кто-то один, то люди со второго поезда через десяток минут приходят ему на помощь. Нет, мы и от них отобьемся, но если у них будет с собой легкая скорострелка, типа нашей, то броневики нам могут раздолбать. А этого очень не хотелось бы.
Значит что? Правильно! Пора задействовать то, что еще не использовалось. То есть – артиллерию. Вижу это так: дистанционный подрыв состава с последующим артналетом с дистанции в пару километров. А потом быстрое сворачивание орудий, ноги в руки – и ага! Пусть ловят конский топот. И, к слову, про ловлю. Искать нас будут (а искать станут старательно) в основном по селам да хуторам. Сейчас почему-то никому в голову не приходит, что достаточно крупная воинская часть может прямо в степи жить. Для местных это дико. Одно дело при передвижении из пункта «А» в пункт «Б» переночевать в поле. Пусть даже не раз и не два. Но неделями не заходить в населенные пункты для этого времени просто немыслимо.
Ведь большую массу людей надо чем-то кормить. Не говоря уже о лошадях, которым и кузнец нужен, и ветеринар. Да и бойцам нужен нормальный отдых под кровлей. Желательно с баней. Но все это необходимо в основном для пеших воинов, которые, сделав в день несколько десятков километров, остро нуждаются во всем вышеперечисленном. У меня же конно-моторизованная группа, где на своих двоих идут только лишь с целью размять ноги. То есть люди устают несравненно меньше. Спят на кошмах, под пологами. Моются в речках да озерах. Ну а общение с пастухами вносит разнообразие в питание. Разведчики в немецкой форме, коверкая русское произношение, просто покупают барашков из отары. И попробуй таким возрази. Тем более что не отбирают, а именно покупают. Ну а потом повара выдают свои шедевры.
Вспомнив про поваров, я приосанился. Тут и моя заслуга есть. Просто нынешние полевые кухни это какой-то ахтунг. Тяжелые, неудобные, да еще и приспособленные лишь к лошадиной тяге. А нам на СевМорЗаводе сделали что-то наподобие КП-2-48[62]. Не то чтобы прямо совсем ее, но довольно неплохой девайс получился. Одноосная, подрессоренная, с колесами от грузовика. И буксироваться может машиной, не разваливаясь при этом на ходу. Да и готовит за раз сразу на три сотни человек. Это если полный обед. А если только кашу и чай, то на пятьсот.
В общем, данная кухня является предметом моей гордости. Я, как настоящий «попаданец», наконец-то занялся прогрессорством. Не знаю, может, более умные за это время уже самолет бы изобрели, но у меня лишь кухня получилась.
Ну и один из трофейных автоматов сейчас на том же заводе слегка переделывают. Уж очень отвратным оказался существующий магазин. Или как там этот кривой кругляш назвать – улитка? Барабан? В общем – гадость. Поэтому на заводе делают (вернее, еще при мне сделали) обычный коробчатый магазин на тридцать два патрона. Угу – сразу внеся в конструкцию еще не изобретенную задумку Шмайссера, для перехода патронов из двух рядов в один. Тоже не «айс», но это гораздо лучше, чем было. Ну и горловину приемника, соответственно, переделывают. И если все получится нормально, то отдам им остальные автоматы на доводку, получив на выходе что-то вроде MP-28.
При этом Токарев (гадский папа), по слухам, забил на изготовление шикарнейшего ППС и сейчас вовсю пилит «Браунинг HP». Нет, дело, конечно, хорошее, но мне же автоматы нужны! Надо будет Жилина накрутить по этому поводу. Или самостоятельно оружейнику грозную телеграмму отправить. Ибо – нефиг!
Под эти мысли мы и доехали до места стоянки. Старший отрапортовал, что происшествий не случилось, самолеты вылетели чуть больше часа назад, а обед вот-вот будет готов. Пока чистили оружие и готовились к приему пищи, неслышно нарисовался Мага с командирской «долэй». Я с хитрым «чехом» по этому поводу говорил еще после того, как мне подогнали чуть было не убившего меня вороного «Шварценеггера». И теперь в «долу» входит в основном что-то небольшое, вроде часов или портсигаров, которые я активно использую для внутрибатальонных награждений. Ну а что? Часы сейчас редкость. Пусть даже не золотые (хотя и эти есть), а серебряные или стальные. Правда, наручных еще не встречал. Все карманные.
Но зато сколько понтов у человека после их получения! У меня ведь для поощрения отложены не какие-то дешевки, с плохим ходом, а очень даже качественные «котлы». В основном швейцарские или немецкие. А среди технарей ремвзвода оказался человек, умеющий гравировать. Так что все цацки в обязательном порядке были снабжены надписями, поясняющими, кто и за что наградил бойца такого-то.
Разнообразная оптика, к слову сказать, так же сразу отходила в командирский фонд. Но биноклями я не награждал. Они просто вручались тем, кому это было необходимо. И если в некоторых красных полках было по два-три бинокля на всех, то у меня уже штук двадцать. То есть у каждого ротного, взводного, у разведчиков, артиллеристов и у командиров бронемашин.
Как сказал, глядя на все это, Буденный: «Бохато воюешь». Я тогда лишь кивнул, так как по сравнению с остальными действительно – «богато». Зато люди целее будут. В моих морпехов уже столько сил, средств и времени вложено, что мама не горюй! Зато по умениям, выучке и стойкости мы однозначно уже переплюнули самых опытных солдат регулярной императорской армии. И любого нашего рядового бойца можно смело ставить на взвод, а то и на роту, в обычных красных частях. Парни это понимают и мое отношение видят. Поэтому вызывающие изумление у других занятия по физо, тактике, медицине и так далее (ведь в это время можно спокойно поспать, прошвырнуться по бабам или прибухнуть) не встречают никакого противодействия даже у самых ленивых. Вернее (исходя из знания психологии), лентяи предпочитают помалкивать и быть как все, чтобы ненароком не огрести по щам. Понимая, что в этом случае даже матросский комитет встанет против них.
Крик наблюдателя «Летят!» раздался, когда мы только поели. После чего народ с интересом стал подтягиваться к взлетке. Самолеты были еще огромной редкостью и даже просто посмотреть на них уже считалось достижением. А уж глядеть на посадку с первых рядов так и вообще. «Антара», исполняющая роль разведчика, первая скользнула к земле и, слегка подпрыгивая на мелких кочках, покатила в дальний конец полосы, где была поймана за крылья аэродромными техниками. «Муромцы» же, поблескивая остеклением, солидно гудя, сначала сделали круг и лишь после этого начали снижаться. Многочисленные зрители восторженно ахали, живо комментируя каждый маневр бомбардировщика.
А после приземления я принимал доклад военлетов. Данилов, уже сменивший шлем на фуражку, построил экипажи и, сделав шаг вперед, лихо козырнул:
– Товарищ Чур, задание выполнено! Найдены и обстреляны оба эшелона. На одном из них поврежден паровоз! При возвращении была замечена кавалерия противника. До полусотни сабель. В результате атаки всадники рассеяны по степи. Их потери визуально определить не представилось возможным. Но наблюдали более десятка лежащих лошадей. С нашей стороны раненых и убитых нет. Техника в порядке!
Вместо ответа я просто обнял летуна и, хлопая его по спине, радостно воскликнул:
– Ну, братишка, поздравляю с первым штурмовым вылетом! – И видя, что он пытается что-то возразить, перебил: – Я понимаю, что у вас экипажи обстрелянные. И на бомбежку летали, и на разведку. Но вот на штурмовку, это ведь в первый раз? Да еще и удачно! Поэтому и поздравляю! А теперь давайте, шуруйте обедать. И после обеда поговорим уже предметно. Какие были проблемы? Какие нюансы? Какие выводы?
Через полчаса сытые летуны в чем-то подтвердили мои мысли. Данилов рассказал, что одни эшелон они поймали километрах в пяти от моста. Машинист, не обращая внимания на пролетающие в стороне самолеты, спокойно вел паровоз до начала обстрела и, лишь услыхав перестук пулеметов, принялся тормозить. Визуально наибольший урон был нанесен, когда солдаты стали покидать остановившийся поезд. Матушевский подтверждающе кивнул:
– Да, в тот момент здорово их покрошили. А потом кто под вагоны спрятался, а кто под деревья с кустами. Мы эти места обстреляли, но каков результат – бог весть. То есть гарантированно можно сказать, что выбили около тридцати-сорока штыков в момент высадки. После этого просто шел расход боеприпасов. К этому времени появился наш пилот на «Антаре», который показал, что он увидел второй эшелон, поэтому было принято решение лететь за ним.
В общем, с другим поездом было почти то же самое, с одним отличием – в начале обстрела паровоз вдруг окутался белыми клубами. Пулеметная пуля котельное железо котла не пробивает, но, наверное, случайным попаданием повредили какой-то клапан, вот он и выбросил пар. Так же покрутились над разбегающимися людьми, и когда больших групп не осталось, сочли задачу выполненной, взяв курс на аэродром. А потом, увидев отряд кавалерии под «жевто-блакытным» вымпелом, отработали по ним.
Данилов же подытожил:
– Пулеметная штурмовка эшелонов дает несколько больший эффект, чем бомбежка. Но ненамного. При наличии укрытий в виде деревьев результативность сходит на нет. Так же предполагаю, что в степи будет очень хороший результат против кавалерийских отрядов. Во всяком случае, кавалерию можно лишить подвижности, просто перебив лошадей. Еще считаю, что наиболее эффективным будет комбинированный подход. То есть обстрел из пулеметов с последующей бомбежкой. Особенно по позициям артиллерии.
Я улыбнулся:
– Ну что же, товарищи, ваши мысли понял. У нас ведь задача – не пустить противника в Крым. Точнее, в Севастополь. А если учесть, что с деревьями в Крыму напряженка, то значит, тактику мы выработали верную. И даже практику получили, где первый блин вышел не комом. Вот в дальнейшем так и станем работать.
Летуны довольно загалдели, но тут я их прервал:
– Но получается, что на самое ближайшее время вы свою задачу выполнили. Поэтому сегодня берете пассажиров и перебазируетесь на аэродром подскока за Перекопом.
Насчет пассажиров летчики не удивились, так как это еще утром было обговорено. Они забирали трех раненых и всех мальчишек-кадетов, снабженных сопроводительным письмом к Фрунзе.
Кстати, про пацанов, Нетребко оказался несколько не прав. Никто из ребятишек не быковал и пальцы не гнул. Даже обращение «товарищ» приняли без возражений, особенно после моих слов, что в армии «господ» быть просто не может, так как все мы, от рядового до фельдмаршала, являемся боевыми товарищами. Плюс Лапин с ними поговорил. А уж узнав, куда их собираются отправить и кем они станут в будущем, мальчишки пришли в полный восторг. Ну еще бы – быть пилотами пацаны даже не мечтали. И как вишенка на торте – предстоящее путешествие на настоящем самолете – лишила кадетов сна и заставила писаться от перевозбуждения. Наверное, поэтому, на правах будущих коллег, они уже все аэропланы излазали вдоль и поперек…
А после того, как наша авиация нас покинула, мы выдвинулись на соединение со своими. По прямой до них было около тридцати километров. По дороге несколько больше, но в любом случае через два часа будем на месте. Это ведь не пехом и не на лошадках целый день пилить. Тут сказать можно лишь одно: техника – вещь! Одно в ней плохо – заправки отсутствуют как класс. А у меня три бочки горючего осталось и потом фиг его знает, где брать. Мысли по этому поводу есть, но там бодяжить придется. Хотя движки сейчас такие, что хоть ослиную мочу заливай… Во всяком случае, для авто бензин идет хуже, наверное, чем А-56, о котором я только в легендах слышал. Утешает одно – Жилин уже подсуетился и озадачил каких-то российских химиков этой задачей. Причем некоторых успел поймать буквально за фалды. Грамотные мужи, охреневшие от творящегося в стране беспредела, навострили лыжи в эмиграцию. Но Иван их утешил, приголубил и озадачил. Так что теперь у нас может и А-72 массово появиться. Да пусть даже А-66, это уже за счастье будет. Дай-то бог.
Уже привычным порядком мы катили по степи, быстро удаляясь от места проведенных диверсий. Правда, грузовики оказались перегруженными, как людьми, так и трофеями, но движки не насиловали, так что доедем. Тем более по уже знакомой дороге. Я вот помню, что за тем холмом, в низинке, бочажок есть, где можно будет долить воду в радиаторы. А вообще – хорошо идем. Солнце, запах степи, птички порхают. Легкий ветерок сдувает пыль в сторону. В общем – лепота.
Правда, перед бочажком получилась небольшая заминка. Наша мотоциклетная разведка поймала там местных пейзан, в количестве шести человек на двух телегах. И не просто поймала, а, выстроив в шеренгу, держала их под прицелом колясочных пулеметов. Когда мы подъехали, один из разведчиков, передавая мне тонкую стопку документов, доложил:
– Вот, товарищ командир, говорят, что они сезонные рабочие. Что на заработки едут. А вон у того, востроносого, наган за голенищем был. А в телегах, под мешками, пять винтарей. Можа, бандиты какие?
«Востроносый», при словах разведчика вскинулся и, недоверчиво разглядывая звездочку у меня на панаме (разведка, напомню, вся в немецкой форме была), попытался сделать шаг вперед, осторожно уточняя:
– Вы сказали «товарищ». Вы что – красные?
Но поднятый ствол и окрик Берга быстро вернули его назад.
Я же молча смотрел на стоящих передо мной парней. Одежка на них крестьянская, но добротная. Парочка в солдатских гимнастерках. Все в сапогах. Возраст от двадцати до тридцати. Вообще, очень похожи на одну из многочисленных банд, немерено расплодившихся в последнее время.
Повернувшись к разведчикам, спросил:
– Что в мешках – смотрели?
– Не, ишшо не успели. Токмо один опорожнили, – парень кивнул в сторону кучки вещей, лежавших возле телеги, – тама рубаха, пинжак со штанами, мыло, полотенце да споднее.
– Ну, проверьте остальные…
В этот момент подошел Лапин. Глянув на стоящую шеренгу, поинтересовался:
– Это что за субчики?
Ответить не успел, так как опять вмешался «востроносый». Крутя башкой, он отслеживал суетящихся в стороне бойцов и их гомон. А когда кто-то крикнул ротного-два, сопроводив вопль словом «товарищ», он не выдержал:
– Так вы все-таки красные? Товарищи, мы ведь тоже за советскую власть, немцев да буржуев бьем!
Я лишь ухмыльнулся наивной попытке бандитов примазаться к борцам. Они сейчас расскажут, что лично Зимний брали, лишь бы их тут на месте не шлепнули. Видно, моя ухмылка совсем не понравилась говорливому носителю нагана, потому что тот неожиданно добавил:
– Да поверьте вы! Мы не банда! Вы хоть на винтовки гляньте! Там только одна «мосинка» и четыре трофейных «маузера»! Это мы, третьего дня, за Крутилихой немецких фуражиров отловили. И вон в том мешке ремни германские да прочая амуниция!
Хм, интересно… Кивнув, чтобы проверили указанный мешок, я машинально открыл верхнюю бумагу из поданных мне документов. Открыл и застыл, пытаясь понять, не обманывают ли глаза. Ведь такого просто не может быть. Ладно – Буденный. С ним все понятно. Он изначально где-то в этих местах действовал, и встреча была предопределена. Но вот уж кого не ожидал встретить, так это легендарного в будущем партизана, известного во времена Великой Отечественной как Дед. Надо же, оказывается, он немцам вредить начал с самой молодости. А позже просто оттачивал полученные навыки. Улыбнувшись этой мысли, громко спросил:
– Кто из вас Сидор Ковпак?
«Востроносый» сделал шаг вперед, а я, подойдя ближе, протянул ему руку:
– Командир отдельного батальона морской пехоты Рабоче-Крестьянской Красной Армии Чур Сварогов! Приятно познакомиться!
Сидор от такого несколько растерялся:
– А вы что, меня знаете?
– Угу. Ты же с этого, – я пощелкал пальцами, – Андалузского полка?
Меня вежливо поправили:
– Асландузского. Сто восемьдесят шестого пехотного Асландузского полка.
– Во! Точно! Твой сослуживец мне рассказывал про кавалера, которого лично царь награждал. И который после в полковой комитет входил. А запомнил из-за смешной фамилии – Ковпак. Я еще переспросил – Колпак? А тот говорит: не-е, Ковпак!
А потом, повернувшись к Лапину, добавил:
– Знакомься, комиссар. Георгиевский кавалер, участник Брусиловского прорыва, член полкового комитета Асландузского полка – Сидор Артемьевич Ковпак! И судя по джентльменскому набору в телегах, товарищ не просто дома не сидит, а партизанит помаленьку. То есть наш человек!