Загрузка на корабли, вопреки моим опасениям, прошла нормально. Даже никого и почти ничего не утопили в процессе. О высадке в Севастополе можно не говорить. Потому как разница между узким деревянным и полноценным, приспособленным для приема техники причалом это земля и небо.
Только выпала возможность, сразу связался с Фрунзеэ, который, как оказалось, успел сменить фамилию, став полноценным Фрунзе. На фронте за это время, пока мы ходили по морю (отметьте, не плавали, а именно ходили, потому что этим вопросом мне весь мозг вынесли), ничего не происходило. Немцы вообще в последние дни вели себя как-то вяло. Поначалу пробовали атаковать, но попав под сильный артиллерийский огонь, как окопались, так и замерли в ожидании неизвестно чего.
Поэтому батальон был размещен в казармах, и бойцы, получив все положенные выплаты, готовились к получению увольнительных. Кстати, вот интересно, раньше никогда нигде не читал и не слышал о том, как решался женский вопрос в Красной Армии во времена революции. Максимум могло проскользнуть что-то невнятное, насчет «сговорчивой вдовушки» или «истомившейся солдатки». А в остальном – все как один были бесполыми ангелами, думающими лишь о счастье для трудового народа. Ну разве что песня про черта, из детского фильма «Неуловимые мстители», навевала интересные мысли.
Но реальность оказалась гораздо прозаичнее. Ангелами, а тем более бесполыми, бойцы становиться категорически не собирались, и поэтому личный состав, попав в город, тут же принялся чистить перышки и подсчитывать наличность, готовясь в забег по бабам. Комиссару пришлось даже речь толкать, потрясая пачкой презервативов, с призывом к безопасному сексу. Ну и хмурый командир добавил, что если кто-то пренебрежет словами Лапина и «намотает на винт», то командир этот «винт» оторвет под самый корешок. Ну а вылет с батальона гарантирован автоматически, потому как мне сифилитики среди сослуживцев не нужны. Тем более что резиновых изделий с немецкого склада (еще при захвате бронепоезда) мы умыкнули более чем достаточно. Часть оставили Грине, а несколько коробок мудрый Григоращенко приберег для батальона. И вот теперь, перед gross походом по севастопольским проституткам, вся эта резина пришлась в тему.
Потом была бурная встреча с руководством города, газетчиками и хроникерами. Дня через два состоялся здоровенный митинг, где, помимо прочего, зачитывалась поздравительная телеграмма батальону морской пехоты от советского правительства. При этом открытым текстом сулился очередной наградной дождь.
Еще пару дней заняли митинги поменьше, встречи, рассказы, споры, консультации и прочие утрясания. В общем, своими делами (мне очень надо было попасть на завод) получилось заняться лишь к началу недели.
А на СевМоре сразу, после посещения заводского комитета, проторенной дорогой двинул к токарям, чтобы посмотреть, как обстоят дела с отданным на модернизацию MP-18. Зайдя в цех и вдохнув запах окалины, масла и нагретого металла, улыбнулся подошедшему мастеру. Радушно поздоровавшись, уже заранее, по хитрой физиономии Георгия Архиповича понял, что дела обстояли неплохо. И не ошибся. Получив в руки пистолет-пулемет, с удовольствием оглядел тщательно зашлифованные швы горловины приемника и, мягко вогнав в него прямой магазин (как родной вошел), прикинул, как из него целиться. М-да… не очень, но по сравнению с тем, что было, просто шикарно! Потом я возжелал испытать машинку в деле. Там, за цехом, для этого было вполне подходящее место. Но тут Архипыч развел руками:
– Извини, товарищ Чур, но патронов у нас больше нет.
Такому заявлению был очень удивлен.
– Ититская сила, я ж вам два цинка оставлял? Вы их что – расстреляли?
Полный недобрых предчувствий, быстренько сделал разборку автомата, заглянув в ствол. Странно – нарезы вполне нормальные. Можно даже сказать новенькие. Удивленно оглянулся на мужика, но тот лишь пожал плечами, не переставая хитро улыбаться. Ладно… повыщелкивали патроны, взяв «бубен» у одного из охранников, и переснарядили их в новый. Потом начались испытания. Шмалял по дощатому щиту, прислоненному к кирпичной стене, и короткими и длинными очередями. Правда, особо разогнаться не получилось, так как магазин быстро закончился. Но задержек не было. И это показатель. Стоящий за спиной Георгий Архипович поинтересовался:
– Ну как?
Показал большой палец:
– Шикардос! Спасибо огромное! А вы когда отстреливали, задержки или перекосы были?
Архипыч, разгладив усы, солидно ответил:
– Поначалу немного были, но напильником подработали и все заработало. И еще там, где патроны из двух рядов в один переходят, трение большое, поэтому могут быть задержки на последних выстрелах. Но это не исправить. Либо надо переделывать систему досылания патронов. Вот, как на другом автомате сделано…
Довольно улыбаясь, кивнул:
– Про трение знаю. Но не беда! Главное, что все получилось. Тогда мы остальные автоматы тоже на переделку принесем. За нед… – тут до меня дошли последние слова мастера, и я осторожно уточнил: – Это на каком – «другом»? Вы что, еще где-то машиненпистоле добыть умудрились?
Архипыч ухмыльнулся:
– Не… таких трещоток мы, кроме как у тебя, ни у кого больше не видали. А другой… Помнишь, когда эти автоматы обсуждали, ты нам еще один чертеж показывал? Ну того, что с металлическим складным прикладом? Потом на тебя еще инженер с металлообработки насел – Кургузов Василий Васильевич? Молодой такой, вихрастый.
Еще ничего не понимая, кивнул:
– Помню Кургузова.
Еще бы не вспомнить – я этому парню с горящими глазами и очень умными вопросами оставил чертежи ППС. Причем сразу с пересчетом под патрон 9 мм. И вписал Кургузова в общий список работающих с оружием, по заказу краскома Чура (это для ребят из ЧК, которые могут начать задавать вопросы).
Мастер же многозначительно поднял палец:
– Вот. А ентот инженер тягу к оружию большую имеет. Он ведь ищщо со своим батяней ружья богатеям на заказ делал. И тут вцепился в твои бумаги, да начал что-то мастерить. Потом у чекистов, через военпреда, немецкий «парабел» добыл, артиллерийской модели. Ствол с него скрутил и на свою машинку присобачил. Только вот стреляла она поначалу плохо. То есть поначалу вроде ничего, но потом заедать начинала. Но мы покумекали, на кое-каких деталях марку стали поменяли, и все заработало! Василий Васильевич тогда даже свой золотой «брегет»[70] заложил, чтобы заказы оплатить…
Офигевая от слов собеседника, я тряхнул головой. Да ну, не может быть. Ладно я видал, как в Пакистане, из говна и палок местные бородатые умельцы на коленке АК делают. Да что там «калаш», они тебе и «Desert Eagle» из цельного куска железяки выпилят. Внешне изделия прямо как настоящие получаются, но в натуре – полный отстой. Нет, они даже стрелять могли. Но недолго и неточно. Да и страшно таким «оружием» пользоваться. Во всяком случае, мне было страшно, когда редкозубый мастер, радостно улыбаясь, предложил опробовать свежеизготовленного «Пустынного орла». Думал – или в руках рванет, или вылетевшим затвором прибьет на хрен. Но тогда все обошлось.
С другой стороны, тут целый инженер руку приложил. На нормальном заводском оборудовании, пусть даже и начала двадцатого века. Да еще с каким-никаким опытом (не зря же Архипыч про ружейную мастерскую его отца сказал). И ствол он заводской использовал, что в общем-то тоже внушает…
Поэтому сейчас, придя в себя от неожиданности, осторожно поинтересовался:
– А где это изделие?
Георгий Архипович, повернувшись, заорал в сторону какой-то каптерки, стоящей у нас за спиной:
– Митяй, тащи вторую трещотку!
И выскочивший оттуда довольный паренек приволок… Ну, внешне это сильно напоминало ППС. Только ствол короче. С другой стороны, чего бы ему по-другому выглядеть, если я именно чертеж ППС оставлял. А ствол короче, потому что у артиллерийской модели «люгера» он двести три миллиметра, а у «судаева» двести пятьдесят один. То есть у оригинала почти на пять сантиметров длиннее. И при более коротком стволе надо ход затвора пересчитывать. Но, похоже, Кургузов, прежде чем начать делать автомат в металле, этим озаботился. Не зря мне этот парень еще при первом разговоре грамотным показался.
И теперь я взвешивал в руках его изделие. По весу вроде нормально. Разобрав, заглянул внутрь. На первый взгляд, все как в ППС. Глянул в ствол и, оценив нарезы, понял, куда ушли все патроны. Нет, не то чтобы все плохо (все-таки ресурс ствола «люгера» двадцать пять тысяч выстрелов), но видно, что автомат поработал. Откинув приклад, подняв оружие, прицелился. Хм. Горловину магазина Кургузов немного удлинил, и теперь получается довольно удобный хват. Правда, вместо штамповки, во многих местах в основном использовались фрезерные работы. Но на это пока можно забить. Главное проверить, как работает.
Опять пришлось распатронивать (в прямом смысле этого слова) охрану. На этот раз отстрелял два магазина на тридцать пять патронов. Что сказать – темп вроде чуть выше, чем у оригинала, но одиночные все равно можно достаточно легко отсекать. А в остальном…
Повернувшись к мастеру, спросил:
– А почему самого Кургузова нет? Он что, стесняется? Или чем-то занят?
Архипыч помрачнел:
– Горячка у него. Уже второй день. Дохтур сказал, что пневмония. Тут уж либо помрет, либо кризис переживет и выздоровеет.
Я лишь сплюнул в сердцах. Ну что такое? Не понос, так золотуха! Токарев на автоматы забил большой болт, а тут какой-то никому не известный Кургузов сделал ППС. Уточняю – вполне годный ППС! Кстати, может, он неизвестный потому, как помер в достаточно раннем возрасте? Ну да ничего, у меня от воспаления легких он точно не крякнет. Присланный Жилиным пенициллин у Айболита есть. Схемы применения тоже.
Поэтому, обращаясь к мастеру, сказал:
– Значит так. Сегодня же вам пришлют немецкие автоматы на переделку. Девять единиц. Оплата прежняя. Плюс премия. За сколько справитесь?
Собеседник задумался.
– Ну дык, дело уже знакомое, оснастка есть, поэтому дня за два сделаем. Но все едино лучше с запасом брать. Так что к четвергу точно будет готово.
Удовлетворенный сроками, ответил:
– Понятно. Теперь мне нужен домашний адрес Кургузова. Или он в больнице лежит?
Георгий Архипович отрицательно мотнул головой:
– Дома. Чего ему в лечебнице делать? А уксусом протирать, чтобы жар сбить, и дома смогут.
– Ну вот – тогда давай адрес. И еще вопрос – ты не в курсе, в какой ломбард он свои часы заложил?
Про ломбард мастер не знал. Как итог разговора – оставив на заводе Збруева с Холмогоровым, сам заехал за батальонным медиком, после чего все двинули по указанному адресу.
Сначала немного заплутали на узких наклонных улочках, но в конце концов нужный дом был найден. Дверь открыл колоритный старик. Даже не спрашивая «кто там?». Высокий, сухой, одетый, невзирая на домашнюю обстановку, в пиджачную пару, он с недоумением в усталых глазах посмотрел на нас:
– Господа… хм, или судя по вашему виду – товарищи, вы к кому?
– К Василию Васильевичу Кургузову. Он тут проживает?
Старик кивнул:
– Да, это мой сын. – Пожевав губами и опустив плечи, добавил: – Но он болен. Воспаление легких… Сейчас в бреду, так что извините, принять вас не сможет…
Козырнув, я представился:
– Командир отдельного батальона Чур. Вернее – Чур Пеленович Сварогов (в этот момент глаза у дедка расширились). Я знаю, что инженер Кургузов болен. Поэтому и прибыл к вам с доктором. Сейчас лечить будем.
Собеседник тяжело вздохнул:
– Это не лечится… – А спохватившись, представился в ответ: – Извините, меня зовут Кургузов Василий Сергеевич.
Я же, делая шаг в квартиру, весело ответил:
– Это у них не лечится. А у нас все лечится. Мне позарез нужен оружейник, так что пусть готовит ягодицы для уколов. Сейчас Бронислав Вацлович ему первый всандалит, а там посмотрим. Скорее всего, заберем к себе, потому что, судя по схеме, колоть надо сутками, и днем, и ночью. А сюда к вам не наездишься.
Василий Сергеевич, растерянно глядя, как доктор, быстренько осмотрев невменяемого больного, извлек из блестящего бокса шприц и уже прицелился, неверяще спросил:
– Подождите… Но как же? Хотя… Хм… Еще полгода назад я читал, что где-то в Швейцарии изобрели новое лекарство. Под названием «Панацея». Что оно лечит все болезни, включая даже чахотку, но и стоит просто запредельно дорого. Не хотите же вы сказать…
Пришлось перебить:
– Нет, не хочу, а прямо говорю – именно «Панацеей» сейчас и радуют худую задницу вашего отпрыска. Он мне нужен здоровеньким, при этом как можно быстрее.
Старик бессильно опустился на стул и, помолчав, сдерживая слезы, глухо произнес:
– «Здоровеньким и как можно быстрее»… Господи… я ведь его практически похоронил… – После чего, промокнув глаза платком, твердо произнес: – Господа, если у вас получится, моя благодарность вам будет просто безмерна.
Бросив быстрый взгляд на дока и получив его утвердительный кивок, я шутливо возмутился:
– Что значит – «если?» То есть начинающуюся гангрену от сквозного пулевого Бронислав Вацлович остановить смог, а какое-то вшивое одностороннее воспаление легких не сумеет? Не смешите мои тапочки! А что касается благодарности, так младший Кургузов своей работой и своим талантом все возможные счета закрыл. Да, кстати – вы не знаете, в какой ломбард он свои часы заложил?
Василий Сергеевич машинально кивнул:
– Знаю… Погодите! Так все дело в том маленьком пулемете, стреляющем пистолетными патронами? И это вы ему тот чертеж дали?
– Ага. Просто мне срочно нужны еще хотя бы два десятка ППС. Пусть даже без стволов. Я их у оружейников закажу.
Немного пришедший в себя собеседник подхватил:
– И длиннее на сорок восемь миллиметров. Как на вашем чертеже. А разрешите спросить – ППС это что за аббревиатура?
Я улыбнулся:
– Пистолет-пулемет складной.
Старик удивился:
– Хм… обычно оружие называют по имени изобретателя. Поэтому я думал, что «С» – это «Сварогова».
Замотав головой, ответил:
– Ну не один же я его придумывал? Да и сын ваш, как я понимаю, вместе с вами получили просто чертеж. Пусть со всеми размерами и допусками. А кто марки стали подбирал? Кто делал? В конце концов, кто пересчитывал под другой ствол? Так что, если всех в название вставить, то оно неудобочитаемым получится. Вот и получается: ППС – самое то! И кстати – доктор уже знаки подает, что он окончательно закончил. Поэтому сейчас мы Василия упакуем, и ребята его в пролетку отнесут. Кстати, рекомендую поехать с нами. Место в санчасти у нас есть, да и вы меньше дергаться будете, имея сына перед глазами. Много вещей брать с собой не надо. Вы же в любой момент сможете домой заскочить.
В общем, пока занимался Кургузовыми, пока перевооружал охрану, пока отправлял автоматы на переделку, день и закончился.
А наутро, вместе с артиллеристом и зампотехом, мы опять терроризировали заводчан. Подчиненные еще вчера это дело начали, а сегодня все продолжилось, но уже с непосредственным участием командира. Дело было в том, что меня совершенно не устраивала скорость передвижения артиллерии. Смысл в наших лихих рывках на большие расстояния просто терялся, так как «бог войны»[71] при этом оставался далеко позади. И кстати, сейчас, оказывается, еще не знают этого выражения про «богов», поэтому когда я один раз ляпнул, то пушкарям это настолько понравилось, что иначе они себя и не называют.
Так вот, мне совершенно не нравилось, что при проведении рейдов «боги» в самый ответственный момент оказываются где-то в заднице. Поэтому командирской волей решил заменить колеса на орудиях. Ну, чтобы они не разлетелись при транспортировке за грузовиками. Колеса думал воткнуть автомобильные и радовался гениальной придумке минут десять, пока не поговорил с Холмогоровым. Артиллерист меня внимательно выслушал и разнес план буквально одной фразой.
Оказалось, что дело вовсе не в колесах, а в лафете. Само крепление ствола, все эти откатники, накатники, механизмы наводки и прочая халабуда просто не выдержат быстрой транспортировки. И замена колес ничего не решит. Тут же приведя пример, что, мол, даже «максим», при перевозке на неподрессоренной телеге, необходимо разбирать, отделяя тело пулемета от станка, чтобы сберечь его механизмы от повреждения. Но я упорствовал, предложив все это еще и снабдить рессорами.
Вадим Алексеевич, морщась и потирая культю (протез, при долгой носке, создавал ему массу неудобств), пояснил, что вот так, с наскоку, ничего сделать не получится. Не зря при изобретении орудия расчет и конструирование лафета занимает чуть ли не половину всего времени. Но я оказался упорен, и в результате общего мозгового штурма было найдено решение.
Полевая трехдюймовка весит чуть больше тонны. Грузоподъемность «Праги» пять тонн. И в прицепе можно разместить еще пять тонн. Но это по шоссе. Поэтому урежем осетра, чтобы не насиловать движок на проселке, оставив половину[72].
Даже в этом случае получается, что само орудие с боезапасом и расчетом грузовик потянет играючи. В смысле непосредственно в кузове (грузовика или прицепа). А для того, чтобы трехдюймовку опускать-поднимать, необходимо присобачить простейшую механическую лебедку и сделать какие-то сходни.
Вот насчет этого и договаривались. Ну а еще поговорил относительно наливняка. В смысле – машины с цистерной для горючего. Или нескольких прицепных двухосных бочек, для того же самого. Просто, как показал опыт войны с «державниками», бензина в виде трофеев нам тупо не доставалось. Поэтому, чтобы не встать с сухими баками в самый ответственный момент, с собой лучше возить хороший запас горючки. Также нам сделают просто прицепы к грузовикам. А то хабара бывает столько, что люди выпадают из кузовов на ходу.
В общем, этой интереснейшей работой занимались еще дней пять. Денег при этом улетело просто куча. Ну а что вы думали, что пролетариат на голом энтузиазме будет вкалывать исключительно за пайку? Зря думали. Если хочешь получить качественное изделие, то за это изделие надо хорошо заплатить. Тогда и электроды найдутся, и листовой металл, и пряморукие специалисты, и дефицитные детали, которых вроде как и нет на заводе.
Но зато работая головой и руками, я получал полное душевное расслабление. И даже время нашлось большой компанией на пляж сходить. Народа у моря было не особо много, но как же я там ржал! Захлебываясь и запихивая полотенце в рот, чтобы не распугать окружающих. А все от вида купающихся. Точнее от их «пляжных костюмов».
Вообще-то мелкие мальчишки не заморачивались и плескались голышом. Пацаны постарше щеголяли в штанах от нательного белья. Девчонок не было вообще. Зато присутствовали дамы и… кхм… джентльмены.
Так вот, при виде дам я познал дзен, и пришло полное понимание песни «На морском песочке я Марусю встретил в розовых чулочках, талия в корсете». Увидав, что женщина при полном параде (то есть в платье, в шляпе, в каких-то гольфах и туфлях) заходит в воду, чуть было не бросился ее спасать, так как подумал: «Топиться идет!» Хорошо еще, что обратил внимание на спокойствие окружающих, и почти сразу увидел еще несколько дам в подобных нарядах, бродящих по колено в воде. Это они вот так «купались». Ну понятно, что глубже заходить страшно, потому что в таких одеяниях даже мастер спорта по плаванию не выплывет. Как по нашему времени, такой вот «купальник» больше подошел бы строгой училке в школе. Там даже самые рьяные поборники нравственности не нашли бы к чему прицепиться.
А вот когда из кабины для переодевания вышел солидный, пузатенький мужик, вот тут меня и пробило. Даже ребята всполошились, посчитав, что Чуру плохо. С огромным трудом, сквозь смех, удалось объяснить, что мне хорошо. Столь бурная реакция произошла из-за того, что подобный пляжный костюм в полосочку я видел исключительно в мультфильме «Каникулы Бонифация». Общей прелести увиденной картине добавляло солидное пузико гражданина, туго обтянутое тканью. Вот я и ржал до икоты.
В общем, подводя итог, можно сказать, что прошедшая неделя была, наверное, лучшим временем с момента попаданства. Море, солнце, завод, интересная творческая работа…
А потом пришлось прерваться из-за приезда Фрунзе. С моей подачи командующий фронтом научился пользоваться самолетом (разумеется, в виде пассажира) и теперь, пользуясь полным затишьем на Перекопе, на один день прибыл в Севастополь, для массового награждения героических морпехов.
Вернее, как получилось – в Севас кораблем было доставлено несколько ящиков с орденами и медалями. И пока я заполнял наградные листы (вернее, писари работали по спискам), все это держалось под охраной, в отдельном помещении. А когда прибыл командующий, настал долгожданный для предвкушающего личного состава день «Х». Действо обставили весьма торжественно – с оркестром, огромным столом, накрытым красной скатертью, приглашенными гостями и большой трибуной.
Вначале говорил Фрунзе. Потом высказался я. Ну а далее уже взял слово комиссар. Вот что сказать – певец! Слушая Лапина, я очередной раз восхитился его владению словом и умению зажигать народ. Сами прикиньте эффект, если даже для такого циника, как я, его часовая речь пролетела совершенно незаметно. Ну а потом приступили непосредственно к раздаче заслуженных плюшек. Меня, с Кузьмой, Буденным и ротными, награждал Фрунзе. А потом уже мы подключились, так как орденов и медалей было больше, чем на половину батальона. Чего тут говорить – даже Бурцев поймал на грудь «За боевые заслуги», потому что, проявив несвойственную себе прыть, умудрился (пока батальон штурмовал очередной эшелон) взять в плен четырех гайдамаков. Те, сдуру убегая не туда, чудом обойдя дозорных, попали в лапы кровожадного писаря.
Ну а ближе к вечеру состоялся банкет. Точнее сказать – большое застолье, где бойцы с гостями пили как не в себя и уничтожали разные непайковые вкусняшки в огромных количествах. И все шло хорошо, но где-то через пару часов веселья посыльный неожиданно выдернул командующего фронтом на узел связи. Меня это несколько насторожило. Неужели фрицы решили в очередное наступление пойти? Выбрали же момент, суки! Хотя вряд ли. Если бы там что-то началось, то штабные не тянули, а сразу телеграфировали. То есть через десять минут сообщение было бы у нас. Но ведь уже вечер, а ночами сейчас никто не воюет. Так что вряд ли что-то на линии фронта произошло. Скорее, это какие-то общие дела.
Но еще через полчаса появился тот же посыльный с сообщением, что товарищ Фрунзе вызывает меня с комиссаром. Пришлось, взяв охрану, ехать. На узле застал нервно курящего Михаила, который, увидев прибывших, расталкивая находящихся там взволнованно гудящих людей, бросился навстречу с длинной лентой сообщения в руках.
Так, что у нас там? Ого! Даже ого-го! В сообщении говорилось, что председатель Совета Народных комиссаров РССР, Владимир Ильич Ленин, сегодня в девятнадцать часов, во время бандитского нападения на автомобиль, в котором он ехал вместе с женой и сестрой, был ранен. В тяжелом состоянии доставлен в больницу. На данный момент врачи борются за его жизнь.
Охренеть! Нет, я что-то слышал о том, как вождя ограбил какой-то бандит. Но это вроде позже должно было произойти. Да и Ленин вроде, без сопротивления отдав все, что у него с собой было, тогда отделался легким испугом[73].
Но сейчас что-то пошло не так. Зараза! Как же не вовремя! Мы с Жилиным планировали, что сей авторитетный товарищ должен протянуть на своем посту еще года два. То есть до начала болезни. А потом его постепенно Иван отодвинет. Зато теперь… Блин, теперь начнется такая свара, что лишь клочки по закоулочкам полетят! С другой стороны, может, еще и откачают Ильича? Жилин наверняка к этому все силы приложит. Так что тут все от врачей будет зависеть. Поэтому пока ударяться в панику рановато. Нужно хотя бы несколько дней для того, чтобы оценить шансы.
В принципе, где-то так и сказал Михаилу, отведя его в соседнюю пустую комнату. Пояснил, что Иван приложит все силы к выздоровлению вождя. Что организм у Ильича не старый и что хоронить Ленина рановато. Ну а тем, кто сейчас попытается, пользуясь его немощью, поднять голову и начать вякать что-то против политики, проводимой ленинцами-жилинцами, мы эту головенку моментом открутим. Не вступая в долгие политические дискуссии с оппортунистами, демагогами и прочими волюнтаристами. И что я к этому вполне готов. Переставший подпрыгивать Фрунзе, в свою очередь, также подтвердил готовность к сворачиванию голов, и мы пошли в зал, чтобы успокоить остальных.
Ну а потом восемь дней народ напряженно следил за информационными листками, в которых описывалось здоровье вождя. Включая даже пульс, дыхание и температуру. Бойцы тиранили наших медиков, требуя пояснений и толкований. Но, судя по всему, Ильич стал постепенно очухиваться, перейдя из тяжелого в состояние средней тяжести. Только вот на девятый день мне стало несколько не до этого, так как в батальон пожаловали гости. Я был в канцелярии штаба, когда в дверь постучали и появившийся боец объявил:
– Товарищ командир. К вам тут трое из Москвы. Говорят, что проверяющие от ВЦИК.
Поначалу несколько не въехал. Проверяющие? Да еще и от ВЦИК? При этом никакого сообщения от Ивана не было. Да и никто не мог меня «проверять», кроме самого председателя. Значит, это липа. Возможно даже, кто-то опять хочет покуситься на нежное тельце комбата. Уже хотел дать распоряжение, чтобы этих «проверяющих» скрутили, но остановился. Хм… а если это действительно представители комитета? С какой-то своей миссией, о которой председатель может даже и не знать. Тогда неудобно получится.
Больше всего в этом деле меня смутило слово «проверяющие». Интересно, кто же это настолько прыткий, что по собственной инициативе решил проверить самого Чура? Ладно. Как говорится – будем посмотреть. Отдав распоряжения Бергу и на всякий случай загнав патрон в патронник, я распорядился пропустить приехавших.
И уже через несколько минут, стоя перед столом, окинул взглядом посетителей. Все модные, в блестящей коже. Ну а их новенькие хромовые фуражки сидели на голове так, что почему-то сразу вспомнилась «Полицейская академия» с баром «Голубая устрица». Даже мелодия соответственная в голове зазвучала, и, представив эту сладкую парочку в танце, непроизвольно улыбнулся.
Но главными были не они, а какая-то возрастная баба, которая и начала разговор. Сурово сдвинув брови на бледном, вытянутом лице, дама резко уточнила:
– Товарищ Чур?
Я кивнул:
– Так точно!
Тетка от уставного ответа поморщилась, но шагнула вперед, протягивая руку:
– Меня зовут товарищ Роза. Это – товарищи Лившиц и Кравчук. Мы прибыли из Москвы, для проверки состояния вашего подразделения. Вот наш мандат!
Взяв протянутую бумагу, вчитался. Ух ты! Действительно, указанные товарищи направлялись из столицы с целью проверки военно-политического состояния батальона. Все печати на месте. Метки также на месте. То есть – документ реальный. И подпись какого-то члена ВЦИК – Абрама Захаровича Каменского. Отдавая мандат, махнул рукой:
– Проходите. Присаживайтесь.
При этом «донна Роза», оглянувшись на стоящего за их спиной Берга, попробовала вякнуть:
– Разговор предстоит конфиденциальный.
Я улыбнулся:
– Ничего. Это проверенный товарищ. Но прежде чем мы начнем разговор, хотелось бы узнать у вас о здоровье Владимира Ильича.
На что получил суровый ответ:
– Мы убыли из Москвы на второй день после покушения. Так что знаем все из тех же информационных бюллетеней, что и вы. Но я надеюсь, что товарищ Ленин уже идет на поправку. Поэтому давайте займемся тем, для чего мы сюда прибыли.
Она была столь убедительна, что пришлось покладисто кивнуть:
– Давайте.
Какое-то время все помолчали. Очевидно, от меня ожидали вопросов, но не дождавшись, Роза продолжила:
– До нас дошли данные, что в первом батальоне морской пехоты служит слишком много бывших царских офицеров. И нам…
– Краснознаменном.
От моей реплики тетка сбилась и вынуждена была уточнить:
– Поясните.
Я пожал плечами:
– Чего тут пояснять? По возвращении из рейда, помимо прочих награждений, первый отдельный батальон морской пехоты был награжден орденом Красного Знамени. То есть высшим орденом Советской республики. И в этом заслуга всех его бойцов, включая и бывших офицеров.
Роза заледенела скулами.
– Вы не понимаете! У вас эти офицеры вводят свои порядки! Те, которые были в царской армии! Даже вы, наш товарищ, мне ответили своим «так точно», будто вы не старый подпольщик, а какой-то унтер-держиморда! Если так пойдет, то у вас вскоре и «под ружье» ставить начнут! А потом и телесные наказания введут! Неужели вы сами не замечаете, как перерождаетесь под влиянием этих «благородий»?
Вздохнув, ответил:
– Ничто не делается просто так. Вы просто не в курсе. Выражения «так точно» и «никак нет» необходимы для понимания, дошел ли приказ. Представьте – вокруг бой. Стреляют. Снаряды рвутся. То есть очень шумно. И если человек будет отвечать «да» или «нет», то его могут не расслышать. Особенно при разговоре по полевому телефону. Например, с орудийной батареей. А вот если в словосочетании «так точно» ты услышал хотя бы отдельные буквы, то все равно поймешь, что тебе ответили. Просто по темпоритму.
Чиркнув спичкой, выпустившей при этом целое облако вонючего дыма, закурил и продолжил:
– Что касается стояния «под ружьем», так это тоже имеет свое объяснение. Мы данный способ, конечно, не применяем, но я вам поясню – у человека, в зависимости от профессии, наиболее хорошо развиваются определенные группы мышц. У пахаря одни. У сталевара другие. Но когда они попадают в армию, необходимо задействовать те мышцы, которые позволяют хорошо удерживать винтовку во время прицеливания. Вот «стояние» их и разрабатывает. Другое дело, что при царе это могли использовать как наказание. Совмещали, так сказать, приятное с полезным.
Баба опять сморщилась, будто лимон куснула:
– Это все демагогия, пытающаяся оправдать угнетение человека человеком, которое вы практикуете в этом воинском формировании! Запомните – только истинно свободная личность сможет защитить революцию! А привлечение буржуазных военных специалистов дискредитирует саму идею новой, народной, коммунистической армии!
Пока она говорила, я, взяв бумагу и карандаш, черкнул несколько слов. И когда собеседница стала набирать воздуха в грудь для следующего перла, жестом подозвав бледного от ярости Берга, сунул листик ему со словами:
– Передай Григоращенко.
Роза сбилась и, подозрительно посмотрев вслед барону, спросила:
– Это вы что сейчас написали?
Я отмахнулся:
– Не обращайте внимания. Служебная необходимость.
Но баба закусилась:
– И вот этот человек… Это же явный офицер! У вас они тут просто кишат! Мы пока до казарм шли, штук пять недорезанных золотопогонников видели! Пусть даже и в этой вашей странной форме, но я их сердцем чую! Поэтому мы и прибыли, чтобы разобраться, в чем дело! Образумить и предупредить потерявшего бдительность товарища о недопустимости подобной близорукости!
Мне постепенно стала надоедать эта сумасшедшая. В принципе, только прочтя подпись на мандате, я понял, что данные персонажи относились к так называемой «военной оппозиции»[74]. То есть к той группе партийцев, которые ратуют за партизанский метод управления войсками. Выступают категорически против строительства регулярной армии. Вот даже чтобы намека на нормальную дисциплину не было. Ну и соответственно, готовы лично гнобить офицеров, перешедших на сторону красных, видя в них исключительно душителей ростков свободы, должных прорасти в воинских формированиях. А выстраданный мной и другими подвижниками устав называли пережитком самодержавно-крепостнического порядка.
Да уж… тут Жилину можно лишь посочувствовать, так как с подобными ебанатами он каждый день имеет дело. Но я думал, что он их уже заборол. Оказалось, что леваки просто затаились. А как только «смотрящего», в смысле Ленина, подстрелили, так моментально кинулись наверстывать упущенное. Блин! Если эти ушлепки сорвут почти закончившиеся переговоры в Деникиным, я лично их кастрирую и в передовых шеренгах воевать погоню.
Но морда у меня оставалась спокойной и даже доброжелательной, поэтому, кивая, я слушал поучающую и взывающую к бдительности речь. Минут двадцать. А на очередное требование этой ненормальной мягко спросил:
– Так что же, мне их всех выгнать, что ли?
Та задрала нос:
– Зачем же «всех»? Можно оставить несколько наиболее лояльных, в виде советников. А остальных вполне могут заменить социально близкие и политически верно настроенные товарищи.
Я кивнул на парочку кожаных «геев»:
– М-м… они?
– А что вас удивляет?
Интересно девки пляшут, ловко сиськами крутя. Я-то думал, что эти гаврики просто ДББЛ (как говорил культурный Лавров арабским журналистам). Но оказывается, они еще и с претензией. То есть не просто хотят проредить мой любовно собранный комсостав, так еще и занять его место. Приобщившись, соответственно, ко всем плюшкам и имеющейся всероссийской славе морпехов. Ну-ну… Пожав плечами, задал вопрос Лившицу (или Кравчуку, я их как-то не запомнил):
– Хорошо. Какое упреждение при выносе прицела должен брать наводчик пулемета при атаке кавалеристов в ракурсе в три четверти и на расстоянии до них в шестьсот шагов?
Вопрошаемый насупился:
– Это должен знать пулеметчик! А командиру достаточно лишь указать цель!
Шумно выдохнув, печально подытожил:
– Угу… а кто пулеметчика научит? Про артиллерию вас спрашивать даже не стану…
Тетка возмутилась:
– К чему эти нюансы? Я вам совершенно про другое говорю! Про старорежимные порядки и засилье золотопогонников!
– Хорошо. А как вы будете останавливать бегущих в панике бойцов?
– Сознательный боец не поддается панике!
Пипец… а пони какают радугой. Мля, теперь я понимаю, почему у Жилина глаз начал дергаться. Это же уму непостижимо! Как? Как вот эти долбоклюи вообще умудрились гражданскую войну выиграть? Восемнадцатый, сука, год во дворе, а у них в мозгах сплошные завихрения. Хотя, с другой стороны, нормальных людей все-таки больше, и эту «военную оппозицию» получается держать в рамках. Но вот сколько они офицерских судеб искалечили за время своего существования? Сдерживая поднимающуюся ярость, спросил:
– А сколько вас всего из столицы приехало?
Баба, почуяв неладное, осторожно ответила:
– Товарищ Каменский направил в батальон морской пехоты только нашу группу. Но к чему этот вопрос?
Фух, аж от сердца отлегло. Значит, больше никто не успеет напакостить. Они там у себя привыкли дискутировать, но есть вещи, в которых дискуссии недопустимы. И армейская дисциплина относится к ним в полной мере. Так что, поднявшись и окинув взглядом посетителей, спокойно предложил:
– Ну что, граждане. Поговорили, а теперь пройдемся.
Роза удивилась:
– Куда?
– Как куда? Через двадцать минут начнется заседание военного трибунала батальона. Будет суд над организованной контрреволюционной группой, которая проникла в расположение нашей части с целью разложения личного состава, лишения боеготовности самого результативного подразделения Красной Армии… – В этот момент один из кожаных рванул клапан кобуры, но получив стеклянной пепельницей в лоб, упал вместе со стулом, а я закончил: – И покушение на его командира.
«Донна Роза», растерянно взглянув на павшего товарища, тут же начала орать. Правда, за револьверы ни она, ни второй «москвич» уже не хватались. А я, передав «проверяющих» охране, выйдя из канцелярии, двинул к Григоращенко, где уже собрались он и несколько краскомов, являющихся по совместительству и составом трибунала.
Народ был в совершеннейших непонятках по поводу сбора. А увидев скрипящего зубами Чура, вообще охренел. Ну, пришлось доводить до мужиков причины такого состояния. Матвей Игнатьевич, услышав мою интерпретацию разговора и общих побуждений приехавших варягов, лишь крякнул:
– От ведь как оно обернулось. Какие зловреды… Хм… А ведь еще месяца четыре назад мы бы их в чем-то поддержали… Сами почти такими же были. Вы, Чур Пеленович, хоть нашу первую встречу вспомните…
Я ухмыльнулся:
– А теперь?
Григоращенко вздохнул:
– Оно и козе понятно – ошибаются товарищи. Смертельно опасно ошибаются. Ведь будь по-ихнему, они и людей положат, и все наши революционные достижения просрут. Надо с ними поговорить, твердо указав на ошибки.
Криво оскалившись, я пояснил:
– С ними и Ленин разговаривал. И Жилин. И прочие люди из правительства. Я, вот, намедни поговорил. Как о стенку горох. Вот и смотрите – эти «товарищи» своими действиями развалят все воинские части, до которых дотянутся. Похерят переговоры с Деникиным. Отвратят от нас всех грамотных офицеров. И получим мы в итоге – фронт с немцами, фронты с самыми разнообразными беляками и полное отсутствие понимания, что со всем этим делать, потому что войск у нас не будет. Будет просто толпа, наподобие той, что мы нашли в Крыму, когда только сюда прибыли.
Ломая спички, закурил, продолжив:
– И сам прикинь – крымскую вольницу мы за несколько дней распропагандировали так, что ребята сейчас успешно фронт держат. А этих ничто не берет. Вот я и делаю вывод, что словами их остановить не получится. А вреда они приносят – куда там немцам с Красновым! Это мы, люди опытные, можем их бреду противостоять. Но если вот такие Розы на фронт попадут? Он ведь просто рухнет! Поэтому выступаю за расстрел провокаторов!
Комитетчики от такого пассажа округлили глаза, но ответить никто не успел, так как наконец-то появился Лапин. Он решил свои вопросы в городе и теперь, ввалившись к нам, обвел собрание очумелыми глазами:
– Чур, там под конвоем Роза Зильберт с товарищами стоит! Бойцы сказали, что арестовали их по твоему приказу! Тут, наверное, какая-то ошибка? Я ведь ее лично знаю. Это же старая большевичка!
Жестом остановив возбужденного Кузьму, я предложил ему присесть и вывалил все свои мысли по поводу «старой большевички» со товарищи. Просто перечислил все их хотелки и дал свои выводы с прогнозом на будущее. Комиссар от всего происходящего, мягко говоря, охренел. Потом тоже попытался влезть со своим «надо поговорить». На что я, открыв дверь, крикнул в коридор: «Заводите арестованных», и, обращаясь к трибуналу, громко подытожил:
– Да не вопрос! Вот эти контрики. Говорите. И насчет дисциплины, и насчет военспецов, и насчет того, что собой должна представлять Рабоче-Крестьянская Красная Армия. Два часа вам на беседу даю. Все-таки жизнь людская на кону. Но если убедить не получится, то повторюсь – решать судьбу провокаторов будем мы. Здесь и сейчас. И если они не осознают глубину заблуждений, то шлепну их, по приговору трибунала, недрогнувшей рукой.
Я специально говорил громко, чтобы москвичи все услышали. «Кожаные» даже с шага сбились, но вот «донна Роза» и глазом не моргнула. В принципе, я так и думал – или фанатичка, или просто не верит, что ее (такую заслуженную и знакомую с самыми известными людьми) вот так запросто могут пришить. Эх, дамочка… Это сейчас у вас не принято своих партайгеноссе к стенке ставить. Знала бы ты, как развернется твой усатый товарищ в нашем времени, в конце тридцатых… Хотя, честно говоря, я сейчас как никогда стал понимать Сталина. Вот как можно хоть о чем-то с такими уродами договариваться? Это же пипец какой-то. Даже современные «небратья» на фоне подобных «революционеров» кажутся эталоном вменяемости.
Ну ничего. Это просто значит, что сталинскими методами мы начнем работать раньше. И чем быстрее совершенно отмороженных террористов (а большинство революционеров я считал именно террористами) помножим на ноль, тем лучше станет житься всем остальным людям в стране. Ведь сама идея социального государства очень хороша. Но подобные персонажи, в самых разных областях, выступают не то что ложкой, а целым ведром дегтя в нашей бочке меда.
Стоя в конце длинного казарменного коридора и глядя в окно, я даже отсюда слышал доносящиеся из-за двери визгливые вопли Зильберт, прерываемые неразличимым бубнежом мужских голосов. Слушая, думал при этом, что вот я и вляпался в большую политику. Теперь, как бы с трибуналом ни повернулось, появятся враги на самом верху. Ну, то есть не на самом-самом, но довольно весомые персоны. Да и ладно. Я ведь не Жилин и долго дискутировать с «товарищами» не стану.
Закурив, ухмыльнулся, представив смертельные разочарования тех революционных деятелей, кто решит всерьез занозить Чуру, и почему-то вспомнился наш давний разговор с Иваном. Я ему тогда доказывал, что пришедшие к власти люди в основном, по сути, очень мало чем отличаются от тех же игиловцев. А уж по методам так вообще один в один. Поэтому у меня и отношение к ним «не фонтан». Жилин на мой пассаж как-то отстраненно и вроде даже невпопад ответил, что в России все происходит в строго необходимое время. Я вначале не понял, к чему это, но он пояснил, что не будь революции, объединенные европейцы во время Второй мировой уничтожили бы страну. Что Еврорейху могла противостоять лишь социалистическая держава с соответственно воспитанным и переформатированным населением.
– Даже если представить фантастику, что царь успел бы провести точно такую же индустриализацию, как при Сталине, один черт – проиграли бы. Невозможно было бы эвакуировать в таком темпе частные заводы. Невозможно было бы приобрести такое количество продовольствия у помещиков. Невозможно было бы переориентировать массу частных производств на войну. И пусть в армии были бы сплошные военные гении, сражающиеся как львы, подвел бы тыл. Да и общие настроения в народе… Не встали бы дети и женщины к станкам…
Я попробовал возразить:
– Так, может, накала такого не было бы? Фрицы ведь пошли в крестовый поход против коммунизма?
Жилин криво ухмыльнулся:
– В плане «Ост» не говорилось про коммунистов. Там говорилось про народы, населяющие Восточную Европу. И участь покоренных унтерменшей была бы вовсе незавидной, независимо от их политических предпочтений. Как показывает опыт будущего, Запад нас хочет уничтожить не за тип общественно-экономической формации в стране, а просто потому, что мы существуем. Слишком уж их наши пространства влекут. Только вот на беду евробанды в России случилась революция, социализм и Сталин. Поначалу многим людям казалось, что это ужас. Но, как выяснилось со временем, этот ужас был необходим, чтобы уберечься от гораздо более страшного кошмара.
Заинтересовавшись гипотезой, я спросил:
– Тогда, по твоей логике, после победы в Великой Отечественной большевизм должен был плавно закончиться. Ведь угроза пропала.
Иван покачал пальцем:
– Шалишь! Там почти сразу подоспели операция «Немыслимое» и план «Дропшот»[75]. Про «Totality», «Чариотир» и «Флитвуд» я даже не говорю. Поэтому опять пришлось напрягаться всей страной, в темпе делая ядерное оружие с носителями. А вот к семидесятым был достигнут паритет. Держава полностью обезопасила себя. Тут-то и начался закат коммунистов. Постепенно, а потом все быстрее и быстрее они деградировали, как в своем кругу, так и в глазах окружающих.
Развеселившись, ответил:
– Ну ты и мистик! Хотя не ты один. В свое время еще Миних сказал, что «Россия управляется непосредственно господом богом. Иначе невозможно представить, как это государство до сих пор существует». А еще, исходя из твоей теории, можно сказать, что в нашем будущем войны не ожидается. Я верно понял?
Жилин тогда в ответ тоже хихикнул:
– Где-то так. Но, кажется, там тоже все на грани балансирует. Правда и мы готовы к любому повороту. Включая войну. Не зря же умные люди говорят, что России, чтобы опять уйти в социализм, нужно буквально несколько указов, немного времени и пара-тройка тысяч арестов. Так что, получается, словно в той песне: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути»!
Я согласился с собеседником:
– Ну да. Страна из дерьма вроде вылезла, только западники на все пойдут, чтобы конкурента удавить. И вообще я думаю, что у государств все так же, как и у людей – зачмыриться легко, но вот обратно добиться хоть какого-то нормального положения можно лишь через кровь. Большую или малую, тут уже роли не играет, потому что просто слова никто не услышит. Поэтому лично мне, как нормальному человеку, на очередной их высер в сторону России очень хотелось вмазать с ноги, а не «выражать озабоченность».
Иван возразил:
– Плохая идея. Вон, Германию в двадцатых опустили ниже плинтуса. Она решила вернуться через кровь. И что? До сих пор силуэт в их каске ненависть по всему миру вызывает. Тоньше надо работать. Тоньше!
Не найдя слов, я лишь крякнул. Ну да – политиком не являюсь и это «тоньше» как серпом по яйцам. Но смутно понимая правоту Жилина (особенно после примера с Германией), лишь кивнул.
В общем, пока вспоминал наши разговоры и соображал, что же делать сейчас, время и прошло. В принципе, меня устраивало любое решение трибунала. Постановит расстрелять – шлепнем бесов. Главное, что все будет законно оформлено. Захотят обойтись без расстрела – тоже неплохо. Тогда удастся избежать особо острой конфронтации с долбанутыми партайгеноссе. Зато они поймут, по какому тонкому льду прошлись, и что с Чуром лучше не шутить.
А итог заседания меня удивил. Когда я вошел в комнату, Роза молча, но яростно сверкнула в мою сторону глазами, а комиссар протянул бумагу. Угу – как и предполагалось, «кожаные», не привыкшие отвечать за базар, сломались, но вот «старая подпольщица» упорствовала в отрицании. Поэтому (тут я ошарашенно почесал затылок, поражаясь неожиданному юридическому выверту) была приговорена к расстрелу с отсрочкой на три месяца. Этот срок ей давался для изменения своих взглядов. И все это время она должна находиться в батальоне. Для осознания, так сказать, глубины возникшей проблемы.
При этом народ напряженно смотрел на меня, а я офигевал от того, насколько хитрожопые люди здесь собрались! Вроде как сурово обозначили свои позиции, а с другой стороны – за три месяца в наших условиях или ишак сдохнет, или падишах. Но если прикинуть – довольно неплохой вариант вырисовывается. Эту дуру за выделенное время свои единомышленники должны вытянуть. Может быть, даже через Жилина. А мы еще повыкобениваемся, пугая сторонников армейской демократии насколько это возможно. Столкнем, так сказать, поборников «сферических коней в вакууме» с суровой действительностью и покажем любителям дискуссий, что отвечать надо за каждое слово. В перевоспитание этих типов я не особо верил, но вот на возможность загнать их в жесткие рамки (где они уже пребывали до ранения Ильича) твердо рассчитывал.
Поэтому сейчас, прочтя бумагу, возражать не стал (от чего трибунал облегченно просветлел лицами), а приказал строить батальон. Где и доложил братве, что произошло, чего хочет добиться военная оппозиция и как ее победа может сказаться лично на недолгой жизни каждого. При этом что-то сильно завелся и во время речи вновь (как и тогда на озере) почувствовал в темечке какую-то непонятную вибрацию. От чего изменился тон и слова стали падать особенно весомо. Причем настолько, что из строя начали раздаваться массовые выкрики, с призывом к немедленному линчеванию москвичей.
Пришлось быстренько заткнуться, выпить воды из поданной фляги и успокаивать людей. Вибрация тем временем пропала (мля, как же сделать, чтобы этот эффект по желанию появлялся?), голос стал нормальным, и я уже спокойно зачитал решение трибунала. После чего распустил бойцов, занявшись подсудимыми. Раскаявшимся и подписавшим покаянную бумагу Лившицу с Кравчуком, после напутственных слов, выдал виртуального прощального пинка в сторону столицы.
Ну а «донну Розу»… Ха! В общем, «гражданке Зильберт» было разрешено частичное перемещение по расположению батальона, с запретом выхода в город. А в конвойные ей определил Бурцева. То, что дамочка сбежит (особенно при таком конвоире), не опасался. Захочет свалить – и хрен бы на нее. Баба, как говорится, с возу… Но я не верил в побег. Фанатики не бегают. Скорее, она возжелает охмурить, обратив в свою веру, студента. Он ведь постоянно рядом с ней находиться будет. И мне очень интересно, что получится, если между собой закусятся два полнейших ебаната с прямо противоположными взглядами? И достаточно хорошо зная Серегу, я бы поставил на Бурцева. Тут, скорее мадам Роза крышей поедет, чем студент сменит позицию. Ну и комиссар за всем процессом станет приглядывать. Ибо сказано: «Береженого бог бережет».
А еще через три дня пришла телеграмма от Жилина. Поначалу я думал, что это «кожаные» с невиданной скоростью успели добраться до Москвы и принялись там плакаться. Но оказалось, все не так. В послании говорилось, что товарищ Жилин И. Н. на время выздоровления вождя становится ВРИО председателя СНК. И в связи с государственной необходимостью командиру отдельного Краснознаменного батальона морской пехоты надо со всей возможной скоростью прибыть в столицу. Батальон при этом остается в месте расположения.
Еще раз перечитав текст, передал ленту Лапину. Тот пробежал ее глазами и удивленно-радостно спросил:
– Это что же получается – товарищ Жилин стал главой правительства? Вот это да!
Я кивнул:
– Выходит, так. Но это временно. Пока Владимир Ильич от ранения не оправится. Меня другое интересует – что там такого случилось, из-за чего срочно в столицу вызывают?
На что Кузьма резонно возразил:
– Если бы что-то случилось, то весь батальон дернули. Но требуют лишь тебя. – А немного подумав, продолжил: – Возможно, Иван Николаевич хочет сообщить что-то настолько секретное, что даже шифрованному телеграфу доверить нельзя. Вспомни, обычно он сам приезжал, а теперь видишь – стал ВРИО председателя СНК. Сейчас уж ему точно не до поездок.
Обдумав ответ, пришлось согласиться:
– Скорее всего, так и есть.
Комиссар же сразу внес рацпредложение:
– Может, с собой первый взвод у Данилова возьмешь? На всякий случай. Ведь на путях черт-те что творится.
Я съехидничал:
– А чего сразу не роту? Нафиг. Десятка охраны выше крыши хватит!
И отбив ответ, в котором говорилось, что товарищ Сварогов сегодня же постарается выехать, мы пошли в горсовет договариваться насчет какой-нибудь посудины, которая отвезет меня на материк.
Транспортное средство нашлось быстро. Потом, правда, пришлось возвращаться на узел, чтобы дать сообщение Фрунзе. Но оказывается, он уже был в курсе, что я убываю в столицу. После чего вернулся в батальон и стал раздавать распоряжения, писать приказы и инструктировать Буденного, который, пока командир будет гулять по злачным местам первопрестольной, оставался за старшего. Замом к нему шел Михайловский. Заодно озадачил всех ротных. И сразу после обеда, стоя на палубе или маленького корабля, или большого катера (но с пушкой), глядел на удаляющийся крымский берег.
Солнце, слепя глаза, играло бликами на мелких волнах, а в голове постоянно крутилось – все ли я сделал и ничего ли не забыл? Оказывается, за эти месяцы прирос к батальону и теперь испытывал ощущения папаши, который вдруг оставил вроде вполне самостоятельного, но не совсем разумного ребенка без присмотра. Хотя понимал, что волнуюсь совершенно зря (там и Семен, и комиссар, и ротные), но вот поделать ничего не мог.
Только долго переживать мне не дали, так как нарисовавшийся рядом морячок уважительно сообщил, что капитан корабля приглашает пассажиров в кают-компанию, на чаепитие. Подозревая, что чаек может оказаться адмиральским (ну дык – морское гостеприимство!), улыбнулся и, кивнув, пошел следом за провожатым.