Рейд начался еще затемно. А часам к семи утра уже встретились в условленной точке с буденновцами. Забрав у них часть техники и людей, передали весь гужевой транспорт, определили, куда двигаться остальной кавалерии, после чего рванули дальше.
Головной мотоциклетный дозор (у меня было уже три мотоцикла с умеющими рулить байкерами), вооруженный пулеметами и одетый в немецкую форму, катил впереди. Остальная колонна, держа положенные интервалы, резво двигалась следом. И резво, это значит реально резво. Скорость держали около тридцати километров час. А если вспомнить, что даже в двадцать первом веке армейские колонны движутся где-то сорок-шестьдесят в час (в зависимости от состояния дороги), то сейчас это просто ого-го! Угу, учитывая, что даже на бричках и тачанках для преодоления ста километров нам бы требовалось около трех дней. Ну, если все бросить и сильно постараться, то, загнав лошадок вусмерть, можно управиться и за полтора. Но после этого еще день надо отходить.
В общем, сейчас мы просто летели, двигаясь приблизительно параллельно железке, отойдя от нее километров на двадцать. Ведь в этом районе батальон уже крепко пошалил, а я все никак не мог сломить вбитые правила, относительно ухода рейдовой группы при проведении противником контрдиверсионных мероприятий. И ротных своих тоже накручивал, поясняя, что сейчас немец расслаблен и несколько инертен в мышлении. Но если найдется у него умный командир, то нам станет солоно. При этом поясняя, что бы я сам делал для поимки вражеского подразделения у себя в тылу.
Мои парни, слушая варианты способов их обнаружения, задержания и уничтожения, делали круглые глаза да локтем крестились, чтобы у фрицев не появился тип, подобный зловредному Чуру. При этом я конечно же рассказывал и способы противодействия врагу. Иногда даже чуть забегая вперед. Вот, например, с теми же рациями. Пояснил, что сейчас противник, поймав нужную волну, просто слышит писк нашей морзянки. Но уже в самом ближайшем будущем сделать передвижной пеленгатор и с трех точек засечь место выхода в эфир – это как два пальца об асфальт. Именно поэтому необходимо, чтобы связисты в рейде для передачи сообщения отходили как можно дальше.
Тут грузовик, в кабине которого я довольно удобно устроился, подпрыгнул на кочке, и я, поправляя лежащий на коленях автомат, огляделся. Все та же степь, с холмами и редкими купами деревьев. Иногда появлялись деревеньки с хуторами. Но что-то более-менее крупное мы объезжали, а остальные населенные пункты проскакивали без остановки.
Потерев надавленную противопыльными очками переносицу, я в конце концов сдвинул их на лоб и, просто прикрыв глаза, опять устроился поудобнее. При этом мысль вильнула в сторону, и почему-то вспомнились неоднократно читанные слова про то, что весь опыт гражданской войны моментально обнулился двадцать второго июня сорок первого. Тогда я в это не особо вдавался, зато сейчас отлично понимал, почему так произошло.
Ну правильно – ведь как сейчас действуют? Исключительно вдоль железных дорог. Пехота (во всяком случае, пехота Красной Армии) двигается в основном пешедралом. Ну или на телегах. Конница при этом чувствует себя королевой. Она вполне может совершить «невиданный» по скорости маневр, километров на тридцать в сторону. Авиация используется пока исключительно как разведка. Связь с войсками осуществляется посыльными делегатами связи. Что такое танки, тут практически не ведают. Броневики это да. Отличная вещь, сильно нужная в хозяйстве. Правда, несколько замороченная в плане обслуживания. То ли дело – лошадка. Ее покормил, напоил и, если что – ветеринар обиходил. А в броневике какие-то моторы, шестеренки, смазки и горючее. Но вещь все равно хорошая, поэтому лихим краскомам приходилось терпеть.
Про мины, находящиеся в зачаточном состоянии, я уже говорил раньше. Что у нас еще остается? Ну, артиллерия. Тут мнения у всех сходились. Она активнейшим образом применялась во время Гражданской. И именно поэтому к началу Великой Отечественной войны артиллерия у нас была довольно неплохая. А вот все остальное… Нет, энтузиастами делались просто шикарные вещи. Те же «тридцатьчетверки» взять. Но основная масса красных командиров (тех, что прошли Гражданскую) и тех, кого они потом обучали, просто толком не понимала, как надо всем этим пользоваться. Да и вообще, на фига это нужно? Вот та же радиосвязь – сплошные шипы и хрипы. То ли дело посыльный – прибежал да принес понятное донесение. А технике все команды можно отдавать флажками и не заморачиваться. Все это можно подытожить одним словом – ретроградство[54].
Поэтому мы и хапнули в начале Отечественной по самые гланды. И лишь в процессе войны, учась на своих ошибках, переломили ситуацию. Ну а я своих гавриков сразу учу мыслить гораздо масштабней. Нет сейчас у противника штурмовиков? Так завтра появятся. И наш «ганшип» вам в пример. Нет у фрицев нормальных мин? Завтра точно будут. Посмотрите в горящие глаза Пташкина и подумайте, что враг ведь вовсе не глупее нашего сапера. Телефонно-телеграфная связь в войсках это в ближайшем будущем не новинка, а почти устаревшее изобретение. Видели, чего можно добиться, пользуясь рациями у себя, у соседа и на технике? Вот к этому и надо стремиться!
И так по десяткам и сотням позиций готовил ребят к будущим войнам. Ведь лет через двадцать те, кто останется в армии, минимум полками командовать станут. И мне хочется, чтобы они командовали хорошо…
В этот момент водитель вдруг удивленно крякнул:
– Эвона! Никак разведка наша сюда пылит?
Открыв глаза, я натянул на них «консервы» и тоже увидел быстро скрывшегося за соседним холмом мотоциклиста. Действительно, наши катят. Интересно – зачем? К этому моменту мы проехали уже километров семьдесят, постепенно забирая все ближе к железной дороге. И теперь вдруг появились разведчики с сообщением.
Вынув из зажима красный флажок на длинном древке, я вскинул его вверх, давая тем самым сигнал к остановке колонны, и кивнул водиле в сторону показавшегося на горке гонца:
– Возле него тормози.
Буквально через несколько минут уже принимал доклад. Оказалось, что следовавшие впереди, километрах в семи, парни сделали остановку на предмет размяться и пописать. И пока журчали, в наступившей тишине услыхали звуки начавшейся далекой перестрелки. Причем звук шел откуда-то со стороны железки. Быстренько прекратив свои грязные дела, разведчики ломанулись на выстрелы. И там, особо не приближаясь к месту столкновения, наблюдали бой между какими-то спешенными всадниками, сильно похожими на обычный патрульный разъезд, и людьми в погонах. Как объяснил посыльный:
– Кто-то там офицерье прищучил возле озерца. Но непонятно, кто. Плохо видно. Не немцы. Цвет формы другой. А то, что офицерье, это мы точно в бинокль разглядели. Мундиры наши и все при погонах. Где-то с дюжину их. Токмо почему-то стреляют не все. Видать, винтарь там не у каждого имеется. Малость в сторонке, возле камышей, обоз стоит. И тама тоже какие-то люди мельтешили, но кто и сколько – не разглядеть. Петро опосля этого приказал, шоб мы к вам пулей летели и усе обсказали.
Я почесал стриженый затылок. М-да… понятно, что ничего не понятно. Кто там кого обстреливает? И откуда здесь русские офицеры взялись? Но в любом случае надо смотреть. Поэтому, свистнув ротных, пересказал им слова разведчика, и, обговорив дальнейшие действия, мы опять покатили вперед. Единственно, что оба головных броневика оторвались еще дальше.
Пока ехали к месту боя, я прикидывал, кто тут вообще может шуметь? Ну, немцы и их союзники – это понятно. Также войска УНР. Еще разнообразные банды и отряды всяких «батек». Офицеры в эту картину не вписывались вообще. Тем более в таком количестве, да еще и при обозе. С другой стороны, Дроздовский совсем недавно тоже шел в этих краях организованным войском. Но вот по пути он ни с кем не воевал. Во всяком случае, германцев его люди обходили и лишь иногда цапались с представителями «незалежной» власти.
Но не успели мы приблизиться к месту боя, как вновь появился мотоциклист. Накрученные мною разведчики вели себя правильно и не кучковались в одном месте, а старались контролировать как можно большую округу. Поэтому сейчас к колонне подлетел один из байков, боец которого доложил:
– Товарищ командир, там, далее, верстах в пяти, колонна идет. Ить, штыков сотни под две. Три «максимки» в телегах с собой тащат. Не германцы – форма другая. Такая же, как у тех, кто сейчас офицериков давит. Конных с десяток. И фуражки на командирах странные. Вот такие…
Разведчик, приложив рогами два пальца ко лбу, показал, в чем именно странность. А я понял, кто это. Те самые «небратья», на которых мы охоту объявили. Чего с ними не поделили русские офицеры, по-прежнему не ясно, но вот тех ухарей надо быстро гасить, пока они сюда не добрались. И гасить желательно в походной колонне. Тем более что мы удачно встали – слева, километрах в трех, то озеро, где идет бой, а справа железка, откуда прут две сотни врагов. И идти им еще минут сорок. Поэтому я заорал:
– Командиры, ко мне!
Дождавшись прибытия краскомов, начал отдавать распоряжения:
– Два взвода со второй роты и броневик номер четыре, выдвигаетесь к озеру и смотрите, чтобы нам в тыл никто из этой шоблы не сунулся. При этом иметь в виду, что УНРовцы это враги и их по-любому надо уничтожить. Если золотопогонники как-то на вас дернутся, то и тех мочите без жалости. Но пока я их не разъяснил, офицеры считаются условным союзником. Не зря же они с нашими врагами сцепились? Поэтому, по возможности, их в этом бою надо поддержать. Пулеметами, издалека. Понятно? Действуйте. Остальные – за мной!
Быстро проехав где-то километра полтора, основные силы батальона рассыпались, занимая оборону, имея целью оседлать идущую со стороны железной дороги грунтовку. А я прокатился с разведчиками еще дальше, откуда, с холма, стали видны приближающиеся силы противника.
Улегшись с биноклем, стал рассматривать, что там да как. Вдалеке, помимо пехоты, хорошо были видны всадники. Судя по всему, командиры. Но не только командиры. Опережающая всех метров на пятьсот четверка явно работала головным дозором. Причем один из этой четверки, невзирая на жару, щеголял в двурогой белой папахе с «хвостом».
Увидев это, я лишь сплюнул – действительно, УНРовцы. Тут точно не спутаешь. Я такие головные уборы и в своем времени видал. Как никогда остро сожалея об отсутствии артиллерии (нынешние пушки были просто не приспособлены для буксировки с большой скоростью, поэтому двигали вместе с гужевой частью батальона), я махнул разведчикам, давая сигнал к отходу. А когда вернулись к нашим, стал раздавать уточняющие распоряжения. Под конец добавил:
– Главное, раньше времени не вспугнуть головной дозор. А то основная колонна успеет развернуться – гоняйся потом за ними… Поэтому все лежат тихо. В идеале, их основные силы должны успеть втянуться между сопкой и теми деревьями.
Народ понимающе «угукнул», а я, глядя, как наш последний небронированный транспорт скрывается за сопкой, уточнил:
– Станкачи с грузовиков сняли?
Михайловский, командирской волей оставшийся без своих тачанок, которые сейчас пребывали вместе с обозом батальона, ну и, соответственно, без большей части пулеметов, вытянулся:
– Так точно! Вон, уже маскируют. – И предупреждая дальнейшие вопросы, продолжил: – Отделения ручных пулеметов распределены в пехотных цепях. Броневики также готовы к выполнению задачи.
Я кивнул:
– Броня сразу с началом боя уходит вперед в степь, и работают по флангам, не давая пехоте расползаться. Ты с ними?
– Нет. Там экипажи грамотные – сами разберутся. Я буду рядом с левофланговыми «максимами».
– Добре.
И переключаясь на другого, спросил:
– Саблин, твои уже развернулись?
Минометчик кивнул:
– Так точно. Вон в том овражке.
– Тогда в первую очередь – отработать по телегам с пулеметами. Нам вовсе не надо, чтобы их успели снять.
Ротный-один сожалеюще вздохнул:
– Да, жаль, что наши тачанки и пушки отстали. Сейчас бы мы этих гадов за пять минут покрошили. Никто бы не ушел…
Закуривая, я хмыкнул:
– И так покрошим. Ну, чуть дольше получится. Учти, нас тут никто не ждет. Поэтому удар будет сокрушительный.
Ротный кивнул:
– Ясное дело. Вначале мы прижмем, а потом броневики их до костей зачистят. Непонятно только, что там за офицерики у нас за спиной воюют?
– Не знаю. Вот как гайдамаков побьем, так и спросим, чего они не поделили.
Комиссар ухмыльнулся:
– А если не захотят с нами разговаривать?
– Тогда и их положим.
Горячий Городецкий вскинулся:
– Так чего ждать? Сразу беляков уконтрапупить, да всех делов! Разговаривать еще с ними…
Затянувшись, я выпустил струю дыма в небо и подытожил:
– Мы не знаем, беляки это или нет. Так что – вначале говорить будем. А сейчас хватит трындеть. По местам!
Комсостав разбежался по подразделениям, а я прислушивался к далекой, постепенно затихающей перестрелке у нас в тылу. Судя по пулеметам, мои ребята уже вовсю действуют. Но долго слушать не получилось, так как еще автоматчиков охраны надо проинструктировать и место нужное занять. Метрах в двухстах, перед нашими позициями. В конце концов, не зря же я глушаки делал? И если у меня сейчас все получится, то эти две сотни гайдамаков мы размотаем очень быстро…
Успели вовремя, так как лишь распределились за кустами, на дороге показались всадники дозора. Они оторвались метров на пятьсот от основных сил и сейчас переговаривались на ходу, прислушиваясь к далекой стрельбе. Пулеметы, что характерно, к этому времени замолкли, и лишь изредка доносились редкие хлопки винтовочных выстрелов.
А колонна показалась уже почти целиком, вывернувшись из-за поворота, скрытого редкими деревьями. Правда, до них еще довольно далеко, зато дозор подошел к нам почти вплотную. Автоматчиков в высоких кустах фиг они разглядят, но просто чудо, что пока не заметили остальных бойцов батальона (не зря я дрочил своих морпехов по маскировке). Только это может произойти в любую секунду. Поэтому кивнул Бергу, который понятливо поднял наган, оснащенный трубой глушителя. Я взял в руки такой же и, глядя сквозь ветки кустов, привстал.
Так – вражин перед нами четверо. Двое едут бок о бок, а еще пара на несколько метров их опережают. Красномордый тип в папахе (судя по всему, главный) отвлекся, что-то втолковывая едущему рядом парню. Зато передние активно крутят головами. При этом у всех винтовки не за плечами, а поперек седла.
Я же ждал, пока высокая купа кустиков скроет дозорных с глаз остальных УНРовцев. Есть! Визуальный контакт пропал. Не мешкая, встав на колено, прицелился и открыл огонь. ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК! ЩЕЛК! Довольно громкие щелчки моих выстрелов переплетались с огнем барона, а расстреливаемые падали один за другим. Первым получил пулю усатый парняга, едущий впереди. За ним, царапая пальцами грудь, завалились красномордый с собеседником. Четвертый какую-то секунду держался в седле (я даже хотел ему добавить), но потом и он обмяк, оседая набок, так же как остальные.
Тут же из кустов метнулись мои ребята охраны и, ухватив лошадей под уздцы, помогли им избавиться от скоропостижно отдавшего концы груза. Мертвецов быстро уволокли в кусты, а четверо, вскочив на освободившихся лошадок, так же неторопливо, как это делал дозор, поехали дальше. При этом вся четверка сменила свои панамы на трофейные головные уборы.
Барон от слаженности действий аж языком прицокнул в удовольствии. Ну еще бы – вот что могли увидеть от колонны? Их дозорные скрылись за кустами и через несколько секунд опять появились в поле зрения. То есть никаких заминок не было. Щелчки уже со ста метров вообще не слышны, а то, что цвет у формы несколько другой, так попробуй еще это разглядеть с такого расстояния. Главное, что общие силуэты те же самые, включая острохарактерную папаху.
Ну а мы, убедившись, что все прошло нормально, пригибаясь и прикрываясь растительностью, рванули к своим. Рысили столь резво, что даже опередили наших липовых дозорных. Те же через несколько минут проехали сквозь залегших морпехов и стали удаляться в сторону редких далеких выстрелов.
А колонна тем временем приближалась, не ожидая подвоха. И когда расстояние сократилось до двухсот метров, по ней, после моего свистка, кинжальным огнем ударили свинцовые струи. Выстрелы винтовок и пулеметов слились в один сплошной грохот. Сзади, добавляя звукового сопровождения, захлопали минометы, и сбоку от дороги расцвели султаны разрывов. Ковыряя оглохшее от стрельбы ухо, я, исключительно для себя, но от этого не менее злобно, заорал:
– За каждую мину спрошу! Мазила!
Нет, было понятно, что с первого выстрела попасть нереально и пристрелка в любом случае нужна, но вот хотелось поорать, выплескивая адреналин. Слишком уж картина получалась фееричная. Передние несколько рядов УНРовцев смело будто косой в первые секунды. Похоже, пули там не по одному человеку пробивали… И пока остальные порскали в придорожные кусты, на дороге осталось валяться не менее полусотни солдат. А может, и больше. Кстати, телепатия однозначно существует, потому что уже вторым залпом достойный ученик Васильева влупил почти точно, куда надо. А потом стал гвоздить так, что в воздух летели какие-то доски и даже обломки тележных колес.
Уже после первого хлопка минометов взревели моторы броневиков, которые выкатились из-за деревьев и, набирая скорость, поехали на сближение с противником. Я же, приникнув к биноклю, стал смотреть, что предпримут влипшие в засаду вороги.
Те повели себя довольно предсказуемо. Увидев прущую в их сторону броню, вооруженные лишь винтовками, залегшие под огнем люди резко подхватились и чесанули туда, откуда пришли. Но броневики ездили быстрее, чем они бегали. Поэтому, очень быстро сблизившись, начали стрельбу практически в упор. Да и наши не самоходные пулеметчики не спали… Гайдамаки снова залегли. На этот раз, похоже, окончательно. А я, поднявшись во весь рост, дунув в свисток, махнул рукой, приказывая ударным взводам идти на сближение с противником. C такого расстояния перестреливаться можно долго. При этом лишь боеприпасы зря пожжем. Тем более ворогам пока явно не до нас. Все их внимание приковано к плюющимся огнем броникам.
В принципе, мои командиры это тоже поняли, поэтому штурмовые группы, еще до свистка, рывками стали выдвигаться вперед, увлекая за собой остальных. Сойдясь с солдатами метров на пятьдесят, опять залегли и стали пугать шароварников своим любимым криком «полундра!». Тех, кто с испугу пытался отстреливаться, тут же брала на свинцовую заметку порыкивающая моторами броня.
Но продолжалось сопротивление совсем недолго. К тому времени, когда я с охраной дошел до передовой цепи, враги стали сдаваться. В смысле те, кто выжил, потому что три броневика – это шесть пулеметов, успевших натворить дел еще до подхода штурмовиков. Нет, какие-то наиболее быстроногие и сообразительные единицы успели удрать в степь, скрывшись за пологими холмами (в этот момент сильно не хватало Буденного с его казачками), но основную массу мы покрошили.
Наши еще выковыривали из кустов пытавшихся спрятаться, а хозяйственный Михайловский уже производил ревизию телег, в которых везли пулеметы и боеприпасы. При этом, подняв гнутый щиток, с непредусмотренной заводом рваной дырой, явно матерился, вспоминая нехорошими словами минометчиков. Ну да ничего. Боеприпасы, думаю, мы трофеями компенсируем, а то, что «максимки» разбиты, так это пустое. Главное, что их против нас не успели применить.
Сидя на броневике, я осмотрелся, соображая, что же у нас получилось. А получилось хорошо. Несколько десятков пленных согнали в общую кучу, попутно освобождая их от оружия и амуниции. Трофейщики, в сопровождении групп зачистки, активно обдирали убитых. Санитары, на легких брезентовых носилках, трусцой тащили кого-то из наших к появившимся из-за холма медицинским машинам. Вернее, к той, где базировался хирург. У батальонного Пилюлькина, в специально расширенной будке, целая операционная ездила. Со всеми клистирами, склянками, инструментами и операционным столом. Что-то можно было делать прямо в самодельном кунге[55], а в случае необходимости ставилась отдельная медицинская палатка.
Но судя по тому, что палатку пока не разворачивали, особо серьезного ему никого не принесли. Да и немудрено – не зря же я ребят штурмовых групп в панцири одел. Правда, темный народ вначале пытался было бухтеть, не желая на тренировках таскать дополнительную тяжесть. Но наглядная демонстрация его полезности, а самое главное, озвученная цена изделия (в золотых рублях), заставила всех недовольных моментально замолчать. А баталеры, закатывая глаза, поставили изделия Чемерзина на особый учет.
Тут я обратил внимание на то, что от группы пленных (которых навскидку было человек тридцать) отделили двоих и погнали в мою сторону. Ага. Похоже, старших вычленили для допроса. Ну ладно, поговорим. Когда сладкую парочку подвели ко мне, я, уже закурив, стоял возле «Остина» и, окинув взглядом понурых парней, приказал:
– Представьтесь.
Мужик постарше, лет тридцати, с бланшем под глазом и полуоторванным воротом на кителе, вытянулся:
– Бунчужный Савенко.
Его более молодой спутник, чуть заикаясь, выдавил:
– Подхоружний Павлив.
Форму УНРовцев видел в первый раз, поэтому с интересом окинул взглядом знаки различия. Хм… подхоружний, судя по одинокой сиротливой полоске, это что-то типа младлея? Или как сейчас говорят – прапорщика? А второй, скорее всего, сержант или старшина. Вон на нем сколько мелких звезд. Смотрятся внушительно, прямо как старшинская «пила» в РККА тридцатых годов. Да и сам он, общей матеростью и угрюмостью взгляда, вполне соответствует. Но насчет конкретизации званий выясню потом, а сейчас, чтобы не затягивать паузу, задал следующий вопрос:
– К какой части относилось ваше подразделение?
Отвечать взялся Павлив:
– Мы из четвертой роты первого, имени Петра Дорошенко, Запорожского полка.
– Кто командир полка?
– Полковник Загродский.
Хм… не слыхал про такого. Сделав отметку в памяти, продолжил допрос, узнавая, какого хрена они вообще тут делали. И выяснилась интересная штука. Оказывается, мы чуть-чуть не успели и передовые части соединения уже успели проскочить до Снигиревки. А говоря конкретнее, вот как раз три роты первого Запорожского полка. И эти вояки ожидали своей очереди, но тут выяснилось, что подвижной состав закончился. Покойный ныне ротный у них был карьеристом, поэтому принялся бегать и скандалить, напирая на то, что у него приказ. Но транспорт от этого не появился. Зато какой-то железнодорожный чин, утомленный воплями, посоветовал ему своим ходом выдвинуться на следующую станцию (там расстояние всего километров двадцать пять), где, по слухам, уже завтра должны были починить паровоз, стоящий в ремонте. И если туда успеть до того, как его перехватят, есть все шансы выполнить приказ начальства в срок.
В этом месте я хмыкнул, так как уже немного понимая специфику ж/д, был почти уверен, что ротного, мягко говоря, накололи, просто побыстрее желая избавиться от шумного раздражающего фактора. При этом, что характерно, Савенко, с интересом глянув на меня, непроизвольно кивнул. Ха, похоже, бунчужный познал дзен и понимает жизнь лучше, чем можно ожидать от обычного сержанта.
Короче, наивный ротный на это повелся и, в темпе реквизировав несколько телег с лошадьми, быстрым маршем повел свое подразделение к указанной цели. А час назад они встретили всадника, который сообщил, что конный патруль наткнулся на каких-то офицеров и ведет бой. Так как все происходило по пути, командир принял решение помочь патрулю. Вот и помог…
Про поставленные стратегические задачи пленные толком ничего не знали, ну кроме того, что подтвердили общую цель насчет Крыма. Я же, жестом показав, что разговор закончен, кликнул своих командиров. А уже минут через двадцать все двинули к озеру, где уже давно затихла стрельба.
Ротный-два Данилов встретил меня с нескрываемой радостью, доложив, что противник при начале обстрела опешил, а когда увидал приближающийся броневик (который в начале боя минут на двадцать замешкался, ища возможность проехать), так и вовсе обратился в бегство. Но зато со стороны золотопогонников начались шевеления, и теперь у ротного есть сразу два «языка». Это они лазутчиков офицерских повязали. И даже без особой стрельбы. Обращались, как я и просил, со всем вежеством.
Мартын Никодимович подвел меня к большой иве и, делая широкий жест рукой, оповестил:
– Вот.
Пленные (у одного из которых оказался разбитым нос) сидели в траве, мрачно поглядывая на стоящих рядом морпехов. Глядя на помятых парней, я скептически пробурчал:
– Нехилое у нас «вежество».
Мартын возразил:
– Да уж больно шустрые офицерики попались. Представляешь, командир, вот этот, с носом, Игнату глаз подбил и чуть не утек, собака.
Покачав головой (так как Игнат Фадеев был одним из первых драчунов батальона), я удивленно посмотрел на прыткого прапорщика, лицо которого постепенно становилось похожим на морду панды, и спросил:
– С какой целью вы пытались напасть на моих людей?
Прапорщик, сплюнув кровавую юшку, промолчал, зато сидящий рядом поручик ехидно выдал:
– Мы пытались? Мы просто спокойно прогуливались вокруг озера, когда на нас навалились эти мордовороты. И даже не представившись, сразу начали крутить руки.
А его спутник злобно добавил:
– Трясця твоей матери! Вашему Игнату вообще надо ноги выдернуть! Это же надо додуматься – живого человека по хозяйству сапожищем пинать! А если бы попал?
Фыркнув, я приказал:
– Развяжите этих клоунов.
А когда тех освободили от веревок, коротко козырнув, представился:
– Командир отдельного батальона морской пехоты Чур. Вы кто?
Первый, с тремя звездочками на погонах, отряхнув и надев на голову лихо обмятую фуражку, козырнул в ответ:
– Поручик Малышев.
Второй, стоящий без головного убора, просто пожал плечами:
– Прапорщик Зверев.
Я же, отступив чуть в сторону, ткнул пальцем себе за спину, где стояла техника батальона, предложил:
– Посмотрите туда. Вы, конечно, ребята веселые, но времени у меня мало, поэтому шутить больше не стоит. Судя по тому, что вы столько времени валандались с тем разъездом, оружия и патронов у вас мало. Так что мы с вами даже воевать не станем. Просто пустим броневики, которые вас размажут. Согласитесь: это очень обидно – погибнуть впустую, не нанеся врагу даже царапины? И в связи с этими обстоятельствами у меня вопрос – кто вы такие, куда следуете и чего не поделили с гайдамаками?
Кто конкретно был в конном патруле, я не знаю, да и неохота в сортах говна разбираться, поэтому всех УНРовцев скопом решил называть гайдамаками (так же как наши деды, во время войны, самых разномастных украинских националистов называли бандеровцами). Проникнувшиеся моей речью парни лишь переглянулись, и тяжело вздохнувший Малышев ответил:
– Мы принадлежим сводному офицерскому отряду капитана Филатова. Идем в центральную Россию. По домам. Здесь, возле озера, встали на дневку. Но чуть позже сюда же прибыл конный патруль армии УНР. В результате их крайне хамских требований возникла ругань, а после дошло и до перестрелки. Потом неожиданно подключились ваши пулеметы, и господин капитан послал узнать, что там за союзник появился.
Зверев, осторожно щупающий нос, язвительно добавил:
– Вот и узнали, мать иху через семь колен… – И, выдержав небольшую паузу, задумчиво выдал: – Вернее, так и не узнали. Что за батальон морской пехоты? Какой армии? Не просветите? А то уж больно форма на вас непривычная…
Наша одежка, действительно, кое-какими своими элементами несколько выбивалась из общепринятых стандартов. Китель «афганки» чем-то походил на английские мундиры, поэтому особых вопросов не вызывал. Разве что капюшон да тельник, видневшийся за расстегнутым воротом, привлекали внимание. Брюки – прямые, а не галифе. Но это тоже не особо бросается в глаза. Зато остальное… Наколенники с налокотниками из толстой кожи, сделанные еще в Таганроге, сразу приковывали взгляд. Держались они не на резинках (которых сейчас было практически не найти), а просто на завязках, продетых через нашитые шлевки на штанинах и на рукавах. Поясные ремни, опять-таки. Сам кожан был от немецкого, зато бляха с якорем и серпасто-молоткастой звездой (это уже в Севе делалось) точно ни в одной армии мира не использовалась. Одинаковые ножи, типа «Вишни»[56], только с деревянной рукояткой. И в завершение – странный мешковатый жилет с не менее странной панамой. То есть общий вид, действительно, не позволял нас хоть как-то идентифицировать. Было понятно, что это явно какая-то форма, но совершенно непонятно, чьей именно армии.
Поэтому я, ухмыльнувшись и указывая пальцем в звездочку на панаме, пояснил:
– Отдельный батальон морской пехоты является подразделением регулярных частей Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Так что поздравляю, господа, мы – красные.
Невоздержанный прапорщик на это известие витиевато выматерился, а Малышев лишь скрипнул зубами, глухо сказав:
– Ясно… детей только не трогайте. Душевно прошу. Тем более что они все были на казенном коште. То есть дворян там нет…
Судя по реакции, ерничество с поздравлением было явно излишним и меня как-то не так поняли. Поэтому, подняв руки, попытался исправить положение:
– Стоп! Никто никого трогать не собирается. Не для того гайдамаков били, чтобы и вас рядом положить. Тем более что врагами вас не считаю. И кстати, что за дети?
Поручик несколько секунд недоверчиво смотрел мне в глаза, но видно поняв, что прямо сейчас их стрелять не будут, пояснил:
– С нами идут одиннадцать воспитанников Проскуровской кадетской школы. Возрастом от десяти до двенадцати лет. И двое преподавателей из этой школы.
Стоящий рядом комиссар, на это растерянно пошлепав губами, культурно спросил:
– Э-э… вы идиоты? Ребятишек-то зачем с собой тащите?
И Малышев поведал историю о том, что в Проскурове была кадетская школа, относящаяся к Одесскому кадетскому корпусу[57]. И до начала восемнадцатого года там все было нормально. Даже создание Украинской Народной республики на ее существовании почти никак не сказалось. Правда, часть учеников разъехались по домам. Ну а потом, постепенно, началось то, что я наблюдал еще в своем времени – от «кацапы наше сало зъили» до «москалей на ножи»! Закоперщиком в этом деле оказался бывший учитель сельской школы, ставший главным идеологом украинской власти в городе. Он же и предоставил кадетам новую программу обучения, в которой, в частности, говорилось, что главным врагом «вильной и незалэжной» является Россия. А когда ученики и преподаватели возмутились, школу просто сняли с довольствия. Тут уж все, у кого были родители, тоже рванули по домам. Остались сироты, которым некуда было деваться. И две недели назад школу просто закрыли. Мальчишек хотели передать в приют, но те были резко против. А двое офицеров-преподавателей приняли решение, взяв учеников, выдвинуться в сторону Одессы. Так сказать, к головной альма матер. Но на полпути всех пассажиров поезда из вагонов выгрузили, реквизировав состав для военных нужд. Там, за станцией, они и встретили небольшую группу офицеров под командованием капитана Филатова.
Тот вполне резонно предположил, что и в Одессе может найтись свой «сельский учитель», после чего предложил двигаться вместе с его людьми к Де…
Тут поручик закашлялся, и я, хмуро ухмыльнувшись, подбодрил:
– Не боись. К Деникину так к Деникину. С Антоном Ивановичем советская власть сейчас ведет вполне успешные переговоры о сотрудничестве. У нас ведь война с кайзером в полный рост, да помимо оккупантов, еще разные «самостийные» ушлепки кусок страны стараются откусить. Мы как можем отбиваемся, но профессионалов не хватает. А у него их вполне достаточно…
Малышев недоверчиво посмотрел на меня:
– Вы хотите сказать, что у красных могут служить офицеры Русской Императорской армии?
Я поправил:
– Бывшие офицеры. И что значит – «могут»? У меня половина комсостава из таких. Начштаба – бывший подполковник. А уж прапорщиков да поручиков… Единственно, что должности у нас дают не по званию, а по умению. Так что полковник, плохо знающий свое дело, может стать рядовым в пехоте. А продвинутый прапорщик получить роту. То есть практикуется индивидуальный подход. Сечешь?
Поручик, судя по его ошарашенной физиономии, сек плохо. А меня, честно говоря, уже несколько заколебало работать просветителем офицерства. Вот как вернемся из рейда, лично в политотдел пойду и спрошу, почему они вообще ворон не ловят? Ладно, хрен с ним – подпольщики на оккупированных территориях, может, к ним и не относятся (хотя тоже вопрос, а к кому они вообще относятся, не к ЧК же?). Но работу все равно вести надо! И не только через подпольщиков. Да хоть с самолетов листовки разбрасывать, поясняя текущее положение.
В той же Малороссии сейчас очень много офицеров находится. Часть из них самодемобилизовались. Часть служат УНР (в основном не по убеждениям, а потому что кушать чего-то надо). Ну и часть желают присоединиться к частям русской армии, под руководством Деникина. При этом их всех сильно пугают красные. Ведь, пока Жилин в коме отлеживался, «товарищи» такого наворотили, что еще разгребать и разгребать. То есть имидж Совдепии за это время опустился ниже плинтуса. И если сейчас на нашей территории ведется правильная активная пропаганда, то за линией фронтов, похоже, и конь не валялся. Ведь уже второй раз встречаю «благородий», которые ни сном ни духом не знают ни о переговорах, ни вообще о нововведениях, продвигаемых жилинцами. Вот и прут, выпучив глаза, в Добровольческую армию.
Тут меня отвлек Берг. Подойдя ближе и бросив быстрый взгляд на офицеров, козырнул:
– Товарищ Чур. Там, помощник комиссара с пленными поговорил…
Закуривая, я пробурчал:
– И что?
– Так уже четыре человека хотят к нам присоединиться.
Было видно, что Женька крайне удивлен этим фактом и его распирает прямо сейчас начать задавать вопросы, но воспитание не позволяет. Я лишь пожал плечами:
– Фигня, барон. Это до них еще Лапин не добрался. После него – половина захочет с нами плечом к плечу воевать. Но это еще заслужить надо…
Кузьма на мои слова улыбнулся и, неопределенно махнув рукой, сказал:
– Я, пожалуй, пойду. Действительно, с людьми пообщаться надо.
И уже отходя, многозначительно кивнул Бергу, показав глазами на меня. Дескать – присмотри за командиром, а то чую, что он сейчас всего с парой охранников к этим непонятным офицерам рванет. Евгений, поправляя автомат, понимающе ощерился – мол, будьте покойны, все под контролем. Хмыкнув по поводу этой секундной пантомимы, я не стал ее комментировать. Тем более что комиссар ошибался. Не та ситуация, чтобы ехать к золотопогонникам. Как говорится – обед за брюхом не ходит. Поэтому, помедлив пару секунд, приказал:
– Сопроводить эту сладкую парочку до границ лагеря. Оружие вернуть. – И обращаясь к освобожденным пленным, добавил: – Вашего капитана жду здесь через час. Возле того броневика… Да, и еще – если у вас в результате боя раненые образовались, то можете тащить их к нам. Доктор у нас толковый, так что поможем, чем сможем. Всё – свободны!
Поручик на секунду замялся:
– Господин капитан ранен. Если на встречу придет кто-то другой, вас это устроит?
Я кивнул:
– Без разницы.
После чего повернулся и пошел смотреть, как Лапин будет охмурять щирых запорожцев. Я уже видал, насколько виртуозно он с матросней севастопольской общался. Но там были пусть и условно, но союзные бойцы. А здесь же – безусловные враги. Вот меня интерес и разобрал.
М-да… буквально через сорок минут уже полтора десятка пленных прямо-таки в голос требовали, чтобы их приняли в ряды Красной Армии. Остальные вели себя потише, но слушали с большим интересом. А я лишь улыбался во весь рот, наблюдая за работой профессионала. Причем комиссар даже особо не сыпал лозунгами. Для начала он на пальцах объяснил ближайшее будущее УНР и последствия этого «будущего» лично для каждого из сидящих здесь. Пленные сильно озадачились. Потом Лапин усугубил негатив. И озадаченность перешла в озабоченность. Ну а в завершение, будто между делом, осветил принимаемые для трудящихся законы в Советской России. «Запорожцы», будучи в основном селюками, крайне заинтересовались последним. Нет, еще в прошлом году они слыхали про «землю крестьянам», но сейчас их интересовала конкретика. Вопросы сыпались безостановочно, а я, с сожалением глянув на часы, вынужден был отвлечься от столь занимательного зрелища, направляясь к броневикам, возле которых назначил встречу капитану.
Ждать представителя сводного отряда не пришлось, так как уже на подходах я увидел, что двое бойцов сопровождают в нашу сторону человека в офицерской форме. Тот оказался усатым хмурым мужчиной, лет тридцати пяти, среднего роста, с маленькими серыми глазами и прической ежиком. Вскинув руку к фуражке, он представился, при этом с интересом разглядывая меня:
– Штабс-капитан Нетребко.
Представившись в ответ, спросил:
– Что – раненых нет? Вроде говорили, что вашего начальника зацепило…
Капитан сухо известил:
– Благодарю. С ними управились своими силами.
Я равнодушно пожал плечами:
– Дело хозяйское. Сколько у вас бойцов?
Помявшись, Нетребко быстро понял, что мои разведчики наверняка уже все, что надо, высмотрели, поэтому ответил честно:
– В строю девять активных штыков. Имеем на руках еще двоих раненых и одиннадцать воспитанников Проскуринской школы военного ведомства.
– Хм… то есть людей осталось только-только до первого боестолкновения? А чем ближе к линии фронта, тем шанс этого столкновения выше…
Капитан на этот риторический вопрос отвечать не стал. Помолчали, потом я подытожил:
– Мальчишек отдайте мне. Вместе с преподавателями. Я их хотя бы до безопасного места целыми доведу…
Офицер поджал губы:
– Из преподавателей после боя остался лишь один. И тот ранен. А кадеты… Честно говоря, есть у меня опасение, что они будут категорически против передачи их красным. Воспитаны-с не так.
Закурив, я усмехнулся:
– Знаешь, капитан, за этих кадетов не с меня, а с тебя на том свете спросят. Я, конечно, сомневаюсь, что когда вас в следующей стычке положат, то и ребят тронут. Но время сейчас настолько поганое, что надо быть готовым ко всему. А насчет «против – не против» так скажу – если бы им было лет по пятнадцать, то согласился бы с тобой. Но это дети. Просто объясните им, что мы рейдовый отряд российской армии. Без уточнения цветовой дифференциации. Ну и препода с ними передайте. Он там как – говорящий, или ранение тяжелое?
«Благородие», после моих слов, покатал желваками, но ответил без психа:
– Господин штабс-капитан ранен в ногу. В сознании, но ходить не сможет.
Я обрадовался:
– О! Вообще хорошо! Пока определим их к медикам. Так что будут в безопасности. И не волнуйтесь – при первой возможности передадим пацанов в Севастопольский кадетский корпус.
Нетребко насупился:
– Очевидно, вы не в курсе – там морской корпус. Где сухопутчикам придется очень несладко, даже невзирая на защиту офицеров-воспитателей. Дети злы…
Поняв, о чем он говорит, я выругался:
– Вот ведь мля… Согласен. Ладно, переиграем! Ведь это же не младенчики, в конце концов? Попки им вытирать уже не нужно? Поэтому передам их в Качинскую летную школу. Пусть с детства к технике привыкают. Глядишь, может, кто из них вторым Нестеровым станет.
Капитан, тронув ус, удивленно протянул:
– Неожиданное решение… Я, конечно, не знаю, как там у красных дела обстоят, но вы уверены, что командный состав школы к вам прислушается? Все-таки это воинская часть, а не специализированное учреждение…
– Уверен.
Видно было, что Нетребко поплыл, так как понимал, что пацаны для его отряда – это обуза. И я во всем прав. Только чувствуя ответственность за них, еще сомневался, как поступить. Мне эти сомнения импонировали, но затягивать разговор не хотел и думал уже надавить на собеседника. Но тут из-за броневика вырулил мой начштаба, с амбарной книгой в руках. А увидав штабс-капитана, застыл, удивленно воскликнув:
– Тарас Григорьевич, вы ли это?
Нетребко не менее удивленно захлопал глазами:
– Господин полковник?[58]
Возглас и интонации Матвеева мне почему-то сильно напомнили эпизод из «Гусарской баллады», поэтому, непроизвольно фыркнув, я гундосо-картаво произнес:
– Корнет – вы женщина? – но тут же извинился и спросил у Игната Тихомировича: – Вы что, знакомы?
При этом подумав, что получается интересная вещь – раньше считал, только у морских офицеров подобное присутствует – чтобы каждый знал, или слыхал о другом. Похоже, и у сухопутчиков, служащих приблизительно в одной части страны, та же картина. Я не беру младших офицеров производства военного времени, но вот старые кадры, да еще и приблизительно одного звания, если и не прямо знакомы, то наслышаны друг о друге.
Матвеев кивнул:
– Так точно! В штабе восьмой армии работали бок о бок. Штабс-капитан Нетребко был заместителем начальника отдела контрразведки. Специалист, каких поискать!
Офицер при этих словах машинально схватился за кобуру (наверное, думал, что его, как ненавистного всем красным «контрика», прямо сейчас вязать начнут). Но тут же вынужден был опустить руку, так как в лоб ему смотрел ствол моего парабеллума, а за спиной мягко клацнули затворами автоматчики охраны. Не опуская пистолета, я сурово приказал:
– Не шали! – и повернув голову к опешившему начштаба, заинтересованно уточнил: – Что, прямо настолько хороший спец?
Матвеев, выпав из ступора, горячо пояснил:
– Еще бы! Вы ведь слыхали в девятьсот шестнадцатом о деле Груинберга? Все газеты писали… – Тут, видно вспомнив о моем «недуге», замялся: – Ах да… – Но быстро взяв себя в руки, продолжил: – На счету Тараса Григорьевича две вскрытые сети австро-венгерских и германских шпионов. Не считая дел поменьше. А также постоянные контакты с «охотниками» непосредственно на передовой. И орденов столько, что любой позавидует!
Сунув «люгер» в кобуру, я задумчиво оглядел капитана и, глянув на часы, повернулся к Матвееву:
– Так, Игнат Тихомирович. Ты наши потребности и требования знаешь. Сорок минут у тебя есть, поговори с человеком. Если до чего-то договоритесь, добро пожаловать ко мне. Ну а на нет и суда нет…
И оставив бывших сослуживцев беседовать дальше, пошел заниматься своими делами. При этом соображая, что неплохо было бы, если б НШ склонил контрика к сотрудничеству. Только не надо удивляться. Мы уже стали действовать на таком уровне, что чем дальше, тем больше контрразведчик становится необходим. До этого справлялись своими силами, но грамотный специалист был бы вовсе не лишним. Вопрос лишь – кого брать? Сознательного рабочего из ЧК? Толку-то… Пока он еще хоть чему-то научится. Выдвигать своего? В общем-то так и я делаю, обучая пару надежных парней. Но не всегда времени на них хватает. А здесь вроде как опытный человек, который моих ребят натаскает. Да и они за ним в оба глаза приглядят. Хотя Тарас мне глянулся. У меня чуйка в последнее время работает просто на заглядение. И она говорит, что Нетребко мужик нормальный, и мы вполне сработаемся. Если только получится его убедить.
А убедить получилось. Уже через час часть «благородий» влилась в наш отряд. Говорю «часть», потому что шестеро из девяти офицеров (включая их командира с перевязанной рукой) решили искать счастья у Деникина. Ну и флаг им в руки. Оставили отколовшимся весь обоз (в смысле – лошадей с телегами) и прочее барахло. Ну а нам достался Нетребко с пацанами, их преподаватель и уже знакомые мне прапорщик с поручиком.
Новенькие считались на испытательном сроке, поэтому их пока не вливали ни в какое подразделение, а временно распихали по машинам, как придется. Но перед этим я имел беседу с Тарасом Григорьевичем. Пока свежеприбывшие крутили головами, наблюдая подготовку батальона к передислокации, отведя штабс-капитана в сторону, я спросил:
– Товарищ Нетребко, а ваши спутники в курсе последней вашей должности? В смысле насчет службы в отделении контрразведки?
Тот тонко улыбнулся:
– Они знают, что я служил в штабе восьмой армии. Офицером по особым поручениям. В принципе, для всех, за исключением малого количества осведомленного старшего офицерского состава, оно так и было. И это безумная случайность наткнуться здесь на одного из этих «осведомленных»…
Кивнув, я только что руки не потер:
– Отлично! Тогда и мы не станем по этому поводу распространяться. Народ у меня горячий, и так получилось, что к вашим коллегам относится с большим предубеждением. Просто они не понимают разницы между армейской контрразведкой на фронте и той же контрразведкой, к примеру, у Краснова. Вот и не будем лишний раз людей нервировать. А просто штабист, он и есть штабист. Тут никаких вопросов не возникнет.
Капитан поднял бровь:
– А как же те солдаты, которые слышали слова господина подполковника?
– Это мои ближники. И болтать не станут.
Тут я совершенно не кривил душой. Так получилось, что автоматчиками охраны, после некоторых пертурбаций, стали все те, кого я планировал использовать после войны. В смысле, которые в будущем составят компанию в погоне за сокровищами. А людей я туда отбирал весьма тщательно и скрупулезно. Поэтому им вполне было достаточно моих слов о нераспространении информации.
Ну а в дальнейшем, если Нетребко притрется и станет окончательно своим, я его предыдущую должность и озвучу. Долго таить подобное чревато (мало ли какие еще случайности произойдут?), а так на одном из собраний просто скажу, что у нас служит настоящая звезда военной контрразведки, о котором еще царские газеты писали. Правда, писали, не называя фамилии, обозначив капитана просто буквой «Н». Что, мол, мы тут все ого-го, и поэтому в батальон могут попасть лишь лучшие из лучших. Вот контрразведчик на своем поприще и был лучшим, типа нашего Михайловского. То есть расскажу обязательно. Но не сейчас.
А потом мы отошли в сторону километров на десять и занялись подготовкой к приему самолетов. Ну, что значит – подготовкой? Пока повара готовили еду, личный состав, стройными рядами, вооружившись лопатами (кому хватило), выбрав место поровнее, вытаптывая траву, ровнял бугорки и засыпал ямки на будущей ВПП. Грузовик с радистами и сопровождением я отправил почти сразу (они только сухпаем успели перекусить), так что часа через три парни прибудут туда, где появится устойчивая связь с нашими промежуточными станциями. Дождутся времени вечернего сеанса и передадут сообщение. Сегодня, конечно, никого не ждем, так как пока послание дойдет до летунов, уже начнет темнеть. Вернее, пока они соберутся и долетят, начнет темнеть. А ведь нас еще найти надо будет. Так что все – завтра.
То, что нас найдут, не сомневаюсь, так как точка указана в квадрате на карте, а ориентироваться летуны будут исключительно по железной дороге. То есть до моста, а уже потом от него поворот в сторону на девяносто градусов и полет в степь до тех пор, пока мы их не услышим и не начнем пускать ракеты черного дыма. Сама взлетная полоса у нас обозначена не только вытоптанной травой и выровненной землей. Нет, под руководством специально выделенного для рейда представителя Качинской школы, на высоких шестах были установлены полосатые конусы-ветроуказатели и приготовлена большая полотняная буква «Т». Установили, посмотрели, как обвисшие «колдуны» колышутся на слабом ветру, после чего все опять сняли. А то мало ли кто тут летать сегодня будет (особенно после разгрома гайдамаков), так что не стоит привлекать внимание к месту стоянки батальона.
Ну а после бойцы занялись приведением себя в порядок, а старший комсостав взялся за тех бывших «запорожцев», что решили сменить масть. Таких набралось четырнадцать человек, включая, к моему удивлению, и умудренного жизнью бунчужного. А на кого слова Лапина не подействовали, так и остались возле озера.
Комиссар тогда относительно них какое-то время мялся, но потом, отведя меня в сторону, решительно выдал:
– Вот только не считай меня за трепача, но я против расстрела пленных. Да – они предатели России. И как ты говоришь – «небратья». В бою бы недрогнувшей рукой всех положил. А сейчас… вот с души воротит. Тем более что офицеров, которые к Деникину идут, мы отпустили. Как-то несправедливо выходит. Мне бы просто времени побольше, я бы и этих «самостийных» распропагандировал.
Он хотел еще что-то добавить, но я, просто кивнув, пихнул совестливого политвожака кулаком в плечо:
– Хороший ты мужик, Кузьма.
Ну и приказал связать пленных, уложив тех в теньке, возле кустов. Просто связать – веревками, а не «как Шамиль вязал». А уже перед отъездом, подойдя к ним, сказал:
– Слухайте сюда, панове. Вам сегодня бог помогал изо всех сил. И сдается мне, что удачу свою вы до самого донышка вычерпали. Поэтому просто совет – не надо опять брать оружие в руки. Просто идите домой. Это не так денежно, но точно живыми останетесь. Вы, конечно, парни все взрослые и можете меня не послушать, но тогда все закончится, как для тех, – ткнув пальцем в сторону, где лежала их рота, добавил: – И хорошо если сразу наповал убьют. А то будете медленно помирать, руками дырку затыкая да в небо синее глядючи…
Голос к середине речи у меня при этом как-то странно завибрировал, отдаваясь щекоткой в верхней части черепушки, а пленные, глядя расширенными глазами, почему-то принялись истово кивать. Подивившись внезапно прорезавшемуся тембру и морщась от откуда-то появившегося запаха деревенского сортира, я повернулся, чтобы идти к грузовику, но тут обратил внимание на застывшего Берга, стоявшего все это время за плечом:
– Эй, барон, ты чего застыл?
Тональность к этому времени стала нормальная, но Евгений, почему-то размашисто перекрестившись и идя следом, тихо спросил:
– Чур Пеленович, что это было?
Ни хрена себе. Эк его торкнуло! Собрания батальона насчет ФИО еще не проводили, да и Берг себе никогда подобного не позволял, но вот сейчас что-то произошло. Именно во время моего обращения к пленным. Причем такое, что проняло даже невозмутимого Женьку. Да и у меня присутствовало какое-то необычное ощущение во время речи. Непонятно… Неужели какой-то из подарочков Сатихаарли неожиданно прорезался? Честно говоря, я и сам несколько охренел, но, не подавая вида, буднично спросил:
– А что такое? Что-то не то?
Барон то ли икнул, то ли хмыкнул:
– «Не то»? Да у меня кишки в комок скрутило и ноги подгибаться стали! А после ваших слов кто-то из пленных явно обосрался. Может, и не один… И вы знаете – есть твердая убежденность в том, что возьмись они за оружие – им не жить. Это у меня. А вот они что почувствовали? Ведь бледные стали, будто привидение увидали. Вот я и спрашиваю – что это было и как вы это сделали?
Подивившись собственной крутизне (эх, еще бы осознанно так действовать научиться!), я небрежно отмахнулся:
– Это все НЛП. То есть нейролингвистическое программирование. Откуда знаю? Честно скажу – не помню. Да и вообще, сейчас случайно получилось. Сам не ожидал. Так что особо об этом распространяться не стоит. А то люди захотят демонстрации фокуса, я начну пыжиться, и ничего не получится. Неудобно выйдет. Договорились?
Несколько пришибленный Берг согласно кивнул, и мы молча пошли к машине. А я про себя прикидывал, что надо будет провести пару экспериментов и вообще – потренироваться. Только вот на ком?