В 1933 году я получил длинное отчаянное письмо от Мэгги. Виктор откатился в состояние Чурбана. Нижеследующее основано на ее письме и позднейших разговорах с ней и Виктором после моего возвращения в Англию в 1939 году.

Виктор был очень занят преподаванием на вечерних курсах и к концу зимы положительно переутомился. В это время Мэгги слегла с тяжелым желудочным гриппом. Виктор все бросил, чтобы ухаживать за ней и ребенком, которого назвали Колин. Едва Мэгги встала на ноги, Виктор тоже заболел. Болел он очень тяжело и выздоравливал медленно. Изменения личности проявились, когда он еще был прикован к постели.

Мэгги в это время буквально не отходила от него. Днем он был довольно сонным и безразличным, но она объясняла это потерей сил. Она шила, а двухлетний Колин играл на отцовской кровати.

Мэгги о чем-то спросила и не получила ответа. Подняв глаза от шитья, она встретила его ошеломленный, перепуганный взгляд. В это время Колин перебрался из ног кровати, чтобы поиграть с отцом. Приняв отвращение на лице Виктора за шутку, он рассмеялся. Виктор вскрикнул: «Заберите ребенка!» и оттолкнул все еще смеющегося Колина к Мэгги. Та схватила визжащего, брыкающегося малыша и прижала к себе. Виктор попытался вскочить с кровати. Она сказала: «Не вставай, милый, ты еще слишком слаб». Он привстал и упал без сил. Снова встал и потребовал свою одежду. Мэгги уговаривала его лечь. Он закричал: «Не прикасайтесь ко мне! Будьте любезны выйти!» Она помедлила и сделала шаг к двери. Между тем усилие, потребовавшееся, чтобы открыть шкаф, убедило Чурбана, что ему лучше вернуться в постель. Он понуро улегся под одеяло.

Так и вышло, что несчастный Чурбан должен был остаться в постели и терпеть уход уродливой официантки. Та, конечно, понимала, что произошло с Виктором, и героически решила превратить катастрофу в своеобразную победу. Сам Чурбан смутно сознавал случившееся и хотел узнать больше. «Вам лучше остаться, – произнес он тоном, которому хотел придать надменность, а придал лишь сварливость. – Извольте рассказать, что произошло. Я помню, что был в отцовском доме. Мой отец – сэр Джеффри Кадоган-Смит».

Мэгги поймала себя на том, что относится к Чурбану как к Виктору, только очень больному. Она не ощущала отвращения, какое питал сам Виктор к своей второй личности. Мэгги страшно хотелось обнять и утешить Виктора, но она понимала, что это было бы серьезной тактической ошибкой.

Она, не отпуская ребенка, вернулась в кресло у кровати. Она сказала:

– Вы тяжело переболели гриппом, и вы… не совсем в себе.

Он спросил, как давно расстался с отцом. Помявшись, она ответила:

– Очень давно, целых десять лет назад.

Чурбан пришел в отчаяние.

– Где я? – спросил он. – Почему вы здесь? Я вас помню. Вы официантка, а не сиделка.

– Виктор, милый, – ответила она, – ты дома, а я Мэгги, твоя жена, и мы очень любим друг друга. А этот малыш – наш сын Колин.

Он в замешательстве, с отвращением осмотрел ребенка, обвел взглядом комнату. Последовало долгое молчание. Потом Виктор произнес:

– Как только буду в состоянии, возвращаюсь домой к отцу. Я позабочусь, чтобы это обеспечили.

– Но Виктор, милый, – горестно возразила Мэгги, – теперь у тебя нет другого дома. И ведь мы были так счастливы. Разве ты ничего не помнишь?

Он тупо уставился на нее и осведомился:

– Мой отец умер?

Во вздохе, которым он ответил на ее утвердительный кивок, была скорее безнадежность, чем горе.

Десять дней Мэгги нянчилась с больным Чурбаном. Затем он встал – и еще неделю прожил в доме. Мэгги проявила огромную самоотверженность, не требуя в ответ даже приязни. Она надеялась со временем завоевать его любовь, даже если бы он остался Чурбаном. Но ее усилия не произвели на него впечатления. Наконец он заявил, что завтра уезжает, и отговорить его Мэгги не сумела. Он перебрал все свое имущество, запаковал одежду и собрал в кучу конспекты лекций и другие рукописи. Мэгги застала его, когда Чурбан собирался сжечь их в саду. В негодовании она обозвала Чурбана бессердечным заносчивым недоумком и унесла бумаги, чтобы спрятать у себя в шкафу. Этот эпизод, как видно, произвел впечатление. Чурбан не мог не заметить, что эта женщина отринула обычную кротость только ради его интересов – или того, что считала его интересами.

Чурбан отбыл. Мэгги была в отчаянии, но держалась молодцом и на прощанье сказала, что не сомневается в его скором возвращении. Затем она прибегла к своим якобы телепатическим способностям, пытаясь издалека разбудить его настоящее «я». Для этого она добивалась, чтобы Виктор живо и непрестанно ощущал ее присутствие, и будила в нем воспоминания о прошлом счастье с ней. Она старалась также (но ей казалось, что это дается все трудней) влить в него «видение духа», которым прежде пытался поделиться с ней сам Виктор.

Через несколько дней она узнала, что он снял со счета крупную сумму и перевел счет в другой город, а нового адреса не сообщил. Однако он оставил в старом банке поручение переводить ей небольшие суммы еженедельно.

Чурбан отсутствовал около месяца. Позже я узнал от проснувшегося Виктора, что это время он провел в довольно дорогом отеле приморского города, где раньше занимался бизнесом. Сначала он целиком ушел в восстановление старых связей с деловыми знакомыми. Без особого успеха – надежда вернуться в офис судостроительного предприятия кончились прахом. Ему пришлось искать другое занятие, но ничего подходящего не подворачивалось.

Понемногу он стал ощущать в себе странное раздвоение. Он все еще оставался Чурбаном, и все события бодрствующей фазы были ему недоступны; но ценности Чурбана уже не удовлетворяли его полностью. Он ощущал странную тягу к чему-то иному, чем успешная деловая карьера. Даже Мэгги, по-прежнему непривлекательную для него, он вспоминал с каким-то теплым чувством или, по крайней мере, с себялюбивым желанием быть любимым ею или кем-то еще. Чувство одиночества и ненужности было ему нестерпимо, а жизнь в гостинице наскучила. Кроме того, он понимал, что, не имея перспектив, не может позволить себе такой дорогой образ жизни.

В конце концов он написал Мэгги, что возвращается «с целью обсудить некоторые вопросы».

Он прибыл на такси со всем багажом. Мэгги открыла ему входную дверь и готова была броситься ему на грудь, если бы с первого взгляда не поняла, что перед ней по-прежнему Чурбан. Однако и в этом состоянии она бы с радостью обняла его, но сдержалась и протянула руку, которую тот безразлично пожал.

Затем потянулось странное время, когда Виктор метался между чурбановским снобизмом и добрым влиянием Мэгги, семейной жизни и неугасимого добродушия Колина. Мэгги принимала его как гостя, опасаясь спугнуть излишком домашних забот жизни. Виктор занял свободную комнату и не принимал участия ни в домашних делах, ни в заботах о Колине. Он почти все время проводил в одиноких прогулках, но часто заговаривал с Мэгги об их общем прошлом. Та решила капля за каплей восстановить для него пережитое. Однако при всех ее стараниях он принимал ее рассказы не как живые воспоминания, а как страницы истории. Описав тот или иной случай, связанный с его работой или воспитанием ребенка, она умоляюще спрашивала: «Ты помнишь?» Но Виктор только качал головой, возмущено или печально. Однажды Мэгги решилась припомнить любовную сцену, дорогую бодрствующему Виктору, но Чурбан тут же «ушел в свою скорлупу». С тех пор она старалась не упоминать подобных моментов.

Немало времени Чурбан проводил в маленьком кабинете за чтением книг Виктора. Однажды он равнодушно спросил Мэгги, где те записки, что он хотел уничтожить.

– Позвольте мне читать их вечерами, под вашим присмотром – на случай, если я, потеряв голову, вздумаю их уничтожить, – попросил он.

Мэгги согласилась. Принесла она и рукопись недописанной книги Виктора. Чурбан скорее с усердием, чем с пониманием принялся за чтение, а Мэгги шила рядом. Иногда он просил ее объяснить новые для него мысли, и она, как умела, воспроизводила объяснения, слышанные от настоящего Виктора. Натыкаясь на презрительные насмешки над «душой Чурбана», он мало-помалу догадался, что эти пассажи направлены против него. Раз это так разъярило Чурбана, что он порвал страницу, но взглянув в гневное лицо Мэгги, тут же принялся заклеивать ее прозрачной клейкой лентой.

Проходило лето. Неуклонно приближалось время, когда нормальный Виктор вел зимние курсы. Уже и так пришлось уклоняться от предложения читать лекции в летней школе. Отказаться было трудно, а согласиться невозможно, поскольку Чурбан, конечно, был совершенно не подготовлен. Пришлось ему отговориться нездоровьем. Мэгги втайне уведомила начальство, что у мужа опять нервный срыв, но он поправляется и, вероятно, к зиме сможет работать.

Перемена в характере Чурбана зашла так далеко, что тот положительно заинтересовался работой и характером второй личности. Поначалу этот интерес был холодным и враждебным, но мало-помалу он нехотя принимал ценности, священные для двойника, и стал серьезно подумывать о возможности продолжить его работу. Задача была неподъемной – ведь он утратил все познания по предмету и все воспоминания о своих студентах. Однако он объявил, что с помощью Мэгги попытается. Та, конечно, обещала сделать все возможное. Все же они бы не справились, если бы не одно удачное обстоятельство, довольно обычное, как мне говорили, в случаях с расщеплением личности. Виктор очень быстро усваивал прежний материал. Так же и со студентами: Мэгги с помощью групповых снимков помогла ему восстановить знакомство с теми, с кем он прежде имел дело. Но, легко воспринимая материал, знакомый настоящему Виктору, Чурбан далеко не так быстро, как тот, схватывал новое. К тому же скоро выяснилось, что многие оригинальные идеи бодрствующей личности ему недоступны. На первых порах он склонен был приписывать это умственным отклонениям и бреду двойника, но беседы с Мэгги заставили его переменить это мнение. Она раз за разом передавала ему прозрения, открытые ей бодрствовавшим Виктором.

Мало-помалу между Чурбаном и Мэгги сложились странные двусмысленные отношения. Он все больше зависел от нее. Он все сильнее уважал ее и даже незаметно для себя привязался к ней. Но привязанность его была скорее сыновней, нежели супружеской. Физически она осталась для него непривлекательной и даже отталкивающей. Мэгги, со своей стороны, мучилась не только его умственной отсталостью в сравнении с Виктором, но и его эмоциональной тупостью. Его симпатия, если и была, немногим превосходила сентиментальную тягу ребенка к любимой няньке, заменившей мать. Она же, сперва восприняв Чурбана как больного Виктора, вскоре столкнулась с серьезным внутренним конфликтом: отождествляя Чурбана с Виктором, Мэгги никак не могла удовлетвориться самим Чурбаном. Она отчаянно тосковала по настоящему Виктору; а его чурбанообразного двойника все сильнее жалела и презирала, и в то же время проникалась к нему материнской заботой. Самому Чурбану, по-видимому, только и нужны была материнские нежность и опека. Но материнские чувства Мэгги целиком принадлежали Колину. И все же Чурбан был Виктором. Она все еще цеплялась за надежду, что настанет день, когда он проснется, и втайне напрягала все свои «колдовские» способности, чтобы вернуть мужу здравый рассудок. Это ей не удавалось, но Мэгги уверяла себя, что неуклонное совершенствование личности Чурбана вызвано ее паранормальным влиянием.

Наконец пришло время зимних занятий. Мэгги втайне предупредила его коллег и некоторых студентов, что Виктор еще не совсем оправился, но заверила их, что он вполне справится с работой. Сама она в этом не сомневалась, потому что усердно репетиторствовала, а он серьезно постарался овладеть делом, столь знакомым его прежнему «я». Он отважно предстал перед студентами и, не считая редких «провалов в памяти» и путаницы с именами, показал себя знающим преподавателем. Но он утратил большую часть блеска и гораздо легче утомлялся и терял терпение, чем знакомый ученикам Виктор. Недавно мне удалось расспросить его бывших студентов, как они в тот период относились к Виктору. Они понемногу убедились, что темперамент его изменился. Раньше с ним было легко, теперь между ним и студентами возникла преграда. Они чувствовали, что учитель искренне старается ее преодолеть, и все же она ощущалась постоянно. Как выразилась одна женщина: «Великим талантом мистера Смита прежде была способность понять, чего ты хочешь раньше, чем ты сам это понял. После болезни он утратил этот дар. Он, казалось, никак не мог тебя понять».

За время моей работы в Индии произошло еще одно важное событие: рождение второго ребенка. Я же увидел Смитов, только вернувшись в Англию в 1939 году.

Меня встретила Мэгги – Виктор ушел на занятия, но к вечеру должен был вернуться. Первое, что я отметил, – как постарела Мэгги. Ее рыжеватые волосы были все такими же пышными, но потускнели: годы или заботы пронизали их белыми нитями. В глазах возникли новая нежность и грусть. Их окружила сеточка мелких морщинок. Полные губы были сложены строже и чуть кривились, словно от кислого вкуса.

Мэгги провела меня в мою комнату. Появился Колин. Это был ладный восьмилетний мальчик. Черты лица он получил от Виктора, но губы – от молодой Мэгги, и в волосах его светился рыжеватый отблеск. Он поздоровался без застенчивости, но серьезно и сдержанно. Позже я узнал, что детский опыт общения с отцом приучил его сдержанно относиться к любому мужчине.

Когда я разложил вещи в комнате, Мэгги повела меня показать младшую дочь – Шейлу, которую только что уложили спать. Ей было тогда около трех лет. Она смотрела из кроватки живыми голубыми глазами из-под копны рыжих волос. В отличие от Колина, девочка приветствовала меня открытой улыбкой. Она пришла в мир позже брата и не застала периода сложных отношений своего отца с ребенком.

Потом мы спустились в гостиную, чтобы вместе с Колином выпить чая, а когда и мальчик ушел спать, Мэгги принялась за шитье и стала рассказывать семейные новости. Виктор, по ее словам, был в целом в «менее пробужденном состоянии» (я заметил, что Мэгги не использовала клички «Чурбан», которой бодрствующий Виктор наделял своего двойника). Случались краткие периоды пробуждения настоящего Виктора. Для Мэгги они очень много значили, потому что настоящий Виктор проявлял к ней пылкую нежность. Сухо улыбнувшись, она заметила: «Видишь ли, своего любимого Виктора я получаю на несколько дней в два-три месяца. Остальное время довольствуюсь ущербным двойником, который меня не любит, да и вообще не умеет любить. Ко мне он обычно относится с сентиментальным почтением. Прежде мне иногда от него доставалось, но он во многих отношениях не может без меня обойтись и порой (думается) начинает ощущать ко мне слабую симпатию. Хотя время от времени его бросает в неприязнь, и тогда… ну, жизнь сильно осложняется».

Настоящий Виктор, изредка пробуждаясь, обнаруживал, что в жизни его творится хаос. Чурбан не был одаренным учителем, которого помнили и которым восхищались студенты. Что касается знания предмета, он был сносен – помогли записи настоящего Виктора и собственный ум почтенного отличника. Но ему было далеко до Виктора в умении вдохновлять людей на познание и преодоление трудностей. И держался он неровно: то был болезненно дотошен, то невнимателен и разболтан. В результате посещаемость его курсов была далеко не так хороша, как прежде. В том классе, где верность старосты товарищам перевешивала требования морали, журнал посещаемости велся не слишком честно. Чурбан этому потворствовал, хотя подделка записей влекла серьезные обвинения в получении государственных денег под ложным предлогом. Пробудившийся Виктор оказывался в весьма неловком положении. Он вынужден был во многом противоречить Чурбану, в том числе и относительно подделок журнала. Все сочли, что он одобряет умеренное мошенничество, успевшее войти в обычай. Раз-другой Виктор поднимал шум, вызывая сильную обиду ошеломленных неожиданностью студентов.

Кода занятия вел настоящий Виктор, он подробно рассказывал о них Мэгги, чтобы та могла передать сведения Чурбану. Случалось, он даже писал письма своему двойнику, уведомляя его о шагах, предпринятых против мошенничества. Письма он с иронией, хотя вполне точно, адресовал «Капитану Дж. В. Кадогану-Смиту, Магистру наук и услуг». Забавляясь, он начинал их с обращения «Милый Кад»[7] и заканчивал: «Твоя лучшая половина, Вик. Смит». Впоследствии я узнал, что, когда Чурбан особенно мучил Мэгги, Виктор написал своему второму «я» гневно-уничижительное письмо, закончив его так: «Предупреждаю! Если ты не способен достойно обращаться с моей женой, как бы мне не пришлось пустить пулю в нашу общую голову!»

И другие дела Виктора пришли в беспорядок. Совершенно не удавалось продолжать те «духовные поиски», которые он считал своим важнейшим вкладом в жизнь общества. Эта работа оказалась невозможной по двум причинам: во-первых, хотя Чурбан с возрастающим интересом читал неоконченную книгу Виктора, он был совершенно не способен подняться до переживаний, которые ее вдохновили. Следовательно, Виктор продвигался в своих «духовных поисках» и их описании лишь в краткие периоды пробуждения. И еще одно препятствовало работе. Сам пробудившийся Виктор воспринимал все не так ясно, как требовалось. Чурбан не давал их общему телу и разуму необходимой тренировки, не сдерживал аппетита, а его внимание постоянно обращалось на доступные ему впечатления. Иной раз он делал серьезные попытки все исправить, но быстро отступался. Поэтому пробудившийся Виктор получал в наследство своего рода похмелье. Ни ум, ни тело не были гармонично настроены. Привести его в форму могли бы несколько месяцев чистой жизни и постоянных медитаций, но такого времени ему никогда не выпадало. Работа, к которой больше всего лежала душа Виктора, оказалась невыполнимой.

У пробудившегося Виктора был и еще один источник огорчений. Чурбан принялся эксплуатировать мысли, высказанные настоящим Виктором в незаконченной книге. «Менее пробужденная» личность не желала предавать дела вечернего образования. На него теперь серьезно влияли ценности настоящего Виктора, и он искал, чем оживить и наполнить свои лекции. Среди прочего он задумал написать ряд популярных книг на основе философских и религиозных идей пробуждения личности, самоуверенно воображая, будто понял эти идеи и мог бы даже улучшить их, сделав более вразумительными и яркими. Первой была задумана повесть о современном мистике, колебавшемся между принадлежностью иному миру и участием в общественной жизни. Он уже почти закончил эту книгу. Пробудившийся Виктор, унаследовавший «память» Чурбана и освеживший ее пробуждением, с горечью видел, как изувечены его мысли. Он признавал, что Чурбан воплотил свой замысел с изрядным искусством. Он даже опасался, что повесть окажется бестселлером, а ее автор заслужит себе репутацию глубокого религиозного мыслителя и даровитого литератора. Но пробудившийся Виктор видел в книге ложь от первой до последней страницы. Ему невыносимо было думать, что он окажется в ответе за такую халтурную, неискреннюю работу.

Позже я просил Виктора прояснить для меня разницу между его мыслями и интерпретацией Чурбана. Он ответил длинной лекцией, почти невразумительной для меня. Излагая какую-то свою концепцию и затем ее чурбановскую версию, он итожил: «Сам видишь, как он все переврал». Впрочем, один момент я сумел понять. Настоящий Виктор в своей рукописи посвятил немало места изучению истинно человеческих отношений дружества или единства. Он описал их реалистически, в терминах самосознания и сознания другой личности и психического «симбиоза», в котором каждая индивидуальность оказывается необходимой для другой и сплавляется с ней. Чурбан, как я понял, истолковал это в том смысле, что общий дух или душа является отдельной сущностью, превосходящей жизнь индивидуума. Настоящего Виктора эта «сентиментальная и романтическая чушь» привела в ярость. Он приходил в отчаяние и от собственного отчаяния, видя в самой своей неспособности сохранить безмятежную объективность примету глубокого падения.

Чурбан таил свою книгу от Мэгги, догадываясь, вероятно, что она ее не одобрит. Но настоящий Виктор, заняв его место, разумеется, все ей рассказал и показал рукопись. Затем он хотел уничтожить черновик, но Мэгги упросила пощадить его, потому что ей книга показалась не столь примитивной, как Виктору; и она сочла (так она мне рассказывала), что жесткая критика тут более к месту, чем уничтожение. Она считала, что даже если работа излишне упрощена, сыра и не вполне искренна, в ней заметно и подлинное стремление к истине. Не прояснит ли эта книга сознание ее несчастного дремлющего Виктора? И не сумеет ли она со всей тактичностью передать тому замечания Виктора бодрствующего? И может быть, убедит его переписать свой труд на высшем уровне переживания?

Мэгги признавалась, что ею движет и другой мотив. Ей было отчаянно важно добиться полного доверия несчастной вторичной личности – личности, с которой ей пришлось проводить бо́льшую часть жизни. И потому она хотела иметь право сказать ему, что спасла его книгу.

В конечном счете принят был ее план. Виктор записал откровенные критические замечания и вручил их Мэгги. Та обещала, должным образом подготовив автора, показать ему безжалостные комментарии истинного Виктора. Книга Чурбана так и не была издана, он даже не закончил ее. Критика Виктора в сочетании с постепенными изменениями собственных взглядов Чурбана внушила тому отвращение к литературным опытам.

Мэгги разъяснила мне, что «менее пробужденный» Виктор тоже разрывался надвое. Большей частью он искренне и серьезно старался по возможности следовать за пробужденным Виктором, сознавая при этом, что никогда не добьется такой же восприимчивости и верности цели. Но часто он бунтовал, хотя никогда, скажем так, фундаментально. Прежний, совершенно не возрожденный Виктор стремился к совершенно иной жизни, чем вел пробудившийся Виктор, – к жизни, где все легко дается, где можно показать себя и наслаждаться индивидуалистическими радостями. Теперь же его душа стремилась (зачастую неявно) к жизни иного рода; и бунт, иногда яростный, был лишь временным возмущением против шипов и ухабов этой дороги, но не против цели, которую дремлющий воспринял от своей более ясно мыслящей половины. Он действительно во многом усовершенствовался как личность. С другой стороны, бунтуя, он уже не мог превращаться в респектабельного и успешного дельца, и потому в такие моменты оказывался в полной растерянности и безнадежности. Тогда он бывал падок на любой подвернувшийся соблазн.

– Прежде всего, – рассказывала Мэгги, отложив шитье и заламывая руки в нескрываемом отчаянии, – в такие времена он слишком много пьет. И конечно, от этого становится только хуже. Уже были жалобы, что он ведет занятия не на трезвую голову. Если подобное не прекратится, он останется без работы. Это так грустно. Видишь ли, эти провалы случаются не так уж часто, но сколько вреда они приносят! Обычно мой бедный подменный Виктор даже слишком респектабелен и очень старается быть на уровне. Он действительно хочет добра. Не его вина, что он не такой блестящий и мыслит не оригинально (хотя учти, в общепринятом понимании он по-прежнему умен). Не его вина, что он меня не любит и что неуклюже мне поклоняется. К тому же я все время помню, что в душе он все тот же Виктор, мой замечательный Виктор, и мне легко его прощать, и я, несмотря ни на что, люблю его и жду не дождусь, когда же он проснется и снова станет собой. Но, милый ты мой, как же мне горько, когда он срывается, и еще горше, когда опомнится и умирает от стыда. – Помолчав, Мэгги добавила, чуть не плача: – Он бы возненавидел меня, если бы услышал эти слова. А настоящий Виктор – нет. Тот бы даже хотел, чтобы я тебе рассказала. И какое облегчение наконец-то выговориться!

Я спросил, в каком смысле он плохо с ней обращается, и добавил, что бодрствующий Виктор хотел бы, чтобы она мне рассказала. Мэгги снова взялась за шитье и не поднимала от него глаз. После долгого молчания она заговорила:

– О, просто он ненавидит меня и злится, говорит ужасные слова и иногда делает ужасные вещи.

Ей явно не хотелось вдаваться в подробности, и я не стал настаивать.

Мэгги заговорила о другом.

– Недавно он купил спортивную машину, хотя она нам не по карману. Все время гоняет на ней. Он, ты знаешь, всегда хорошо водил, и радуется как мальчишка, когда проходит маршрут в рекордное время. Он даже на занятия ездит на машине и очень любит водить в темноте. Раз или два он возил меня покататься на выходные. Приходилось договариваться с друзьями, чтобы они присмотрели за детьми. А это, конечно, не всегда легко. А он может передумать, когда мы уже обо всем договорились. Так или иначе, хороших выходных не получилось. Я скучаю в машине, больше люблю ходить пешком. А он терпеть не может ходить и не хочет вылезать из машины. Вот мы и заезжаем так далеко, что пройтись уже не хватает времени. И еще, – с нервным смешком добавила она, – в гостиницах он берет для нас отдельные номера. Раз мы в поездке попробовали заняться любовью, довольно неуклюже. Вышло так ужасно, что оба мы просто заледенели. Просто не верится, что такое происходит между мной и Виктором. Видишь ли, я знаю, что глубоко под отвращением в нем скрывается любовь ко мне. Я это знаю! И он, думается, тоже знает, но скрывает от себя. Иногда кажется, что машину он любит куда больше меня. Если не за рулем, то вечно с ней возится. Во время одного из редких визитов моего настоящего Виктора мы все съездили на этой машине в Паттердейл. Конечно, для нас с Виктором это было вроде медового месяца. На следующий день вернулся второй и пришел в ярость, обнаружив, что мы с ним в одном номере, а еще потому, что мы (так он сказал) перегрузили машину. Он потребовал, чтобы я сейчас же увезла детей домой поездом.

Я спросил у Мэгги, уверена ли она, что дела налаживаются, а не ухудшаются. Она ответила:

– Мой настоящий Виктор не стал приходить чаще, но в целом, я думаю, второй примирился со своей жизнью и со мной. И детьми он интересуется больше, чем раньше. Раньше он говорил: «Это не мое отродье, и не понимаю, почему я должен ими заниматься».

Я уже знал, что Шейла, родившаяся, когда Чурбан уже вытеснил настоящего Виктора, была зачата в один из редких бодрствующих периодов странной жизни своего отца.

Мэгги продолжала:

– Иногда мне кажется, что, если бы я завоевала его чувства, все стало бы намного лучше. Но я по-прежнему отталкиваю его. Почти все мужчины находят меня уродливой, но он – отталкивающей.

Она резко встала, сказав, что надо поставить чайник, потому что скоро вернется Виктор.

Пока я размышлял над историей Мэгги, у ворот зашумела машина и Мэгги пошла открывать дверь. Она провела Виктора прямо в гостиную

– Привет, Гарри, старина! – сказал он. – Рад тебя видеть!

В его приветствии была формальная вежливость и жалкая претензия на покровительственную важность прежних лет. Меня потрясла его внешность. Не только волосы его поседели (как и мои, конечно), но и лицо обвисло. Тяжелые веки наполовину скрывали глаза в привычной Чурбану гримасе, но порой они поднимались и смотрели с обескураживающей, наигранной пристальностью, словно передразнивая настоящего Виктора.

Последовала неловкая пауза. Я сказал что-то в том смысле, как рад видеть его спустя столько лет.

– Много, много лет, – кивнул он, – и на нас обоих они видны: у меня волосы повыпадали, а тебя продубило солнце Востока. – Оба мы рассмеялись. Он спросил: – Помнишь, как мне пришлось взять тебя в шаферы? – Голос у него сорвался. Он как бы забыл, а потом вдруг вспомнил, что хотя Чурбан не видел меня со дня неудавшейся свадьбы, но с настоящим Виктором мы встречались в Лондоне и вели долгие разговоры. Я тактично улыбнулся и не нашел что сказать.

Виктор ел свой ужин с подноса, присев к огню. Он непрестанно сыпал словами, и я изредка вставлял несколько фраз. Смутно чувствовалось, что оба мы примериваемся к новым отношениям. Когда он доел и Мэгги встала убрать посуду, Виктор сказал:

– Ты, надо полагать, считаешь настоящим другого Виктора, а меня только жалкой ущербной подделкой?

Мне всегда недоставало чувства такта, поэтому я заюлил, бормоча что-то. И не успел опомниться, как он продолжал:

– Ты ошибаешься. Другой я – блестящее, но безнадежно неуравновешенное и чудаковатое существо. Я лишен такой силы воображения, зато я уравновешен и мыслю здраво. На самом деле я – истинный синтез его и того паразита, каким был прежде.

Растерявшись, я только и мог, что ответить:

– Очень интересно.

Он посмотрел на меня острым взглядом и отметил:

– Мэгги с тобой говорила. Удивительная женщина, как бы она ни выглядела, бедняжка, но она совсем меня не понимает. Поскольку я не испытываю к ней сексуального влечения, она вообразила, что я не так чувствителен, как парень, за которого она выходила замуж. Беда в том, что она не может выбросить из головы секс. Вероятно, для непривлекательной женщины это неизбежно. Да и Мэгги не просто непривлекательна. При долгом с ней знакомстве обнаруживается пугающая животная или дьявольская сила, которой приходится опасаться.

Здесь, заметив мое протестующее движение, он поспешно добавил:

– Впрочем, как я уже сказал, она действительно великолепна. Она очень предана мне. Если бы не она, я никогда не увидел бы ничего хорошего в моем втором «я». Она оказалась прекрасным переговорщиком. Она помогла мне взглянуть на мир его глазами. С ее помощью я принялся за синтез нас обоих. Возьмем, к примеру, политику. Он – ярый коммунист, а я всегда был правоверным тори. Ну вот, с помощью Мэгги я сильно прогрессировал и пришел, думается, к более взвешенной точке зрения. Душой я либеральный социалист, но как практик вижу, что дорога к социализму лежит через просвещенный консерватизм. Мое второе «я» с его марксизмом слишком нетерпеливо, чтоб принять эту позицию.

Я напомнил, что второй из них, строго говоря, не марксист, хотя он многое взял от Маркса. Виктор пропустил мои слова мимо ушей.

– Теперь все эти религиозные идеи. Конечно, по сути они здравы и очень важны, но мой блестящий братец (так я его зову) слишком уж заумен. То, что он пишет, так тонко, что до среднего человека не дойдет. Иной раз я задумываюсь, так ли это глубоко, как он воображает. Подозреваю, что это просто блестящее выражение его глубоко смятенного состояния духа. Впрочем, я много использую его работы. О да, я сумею сделать из них что-нибудь путное.

У меня дух перехватило от такой самоуверенности Чурбана. Однако в дальнейших разговорах с ним мне открылось, что все это была личина. Он хотел, чтобы я поверил в созданный им образ. Но сам в себя он не верил. Под этим покровительственным пренебрежением к настоящему Виктору я угадывал иное. Истина стала приоткрываться только под конец моего визита.

Я, конечно, с большим интересом наблюдал за взаимоотношениями Виктора и Мэгги. Обычно он обращался к ней с грубоватой галантностью, под которой угадывалась жестокая насмешка. Когда однажды Мэгги вышла в новом пальто и строгом платье, Виктор, оглядев ее, заметил: «Очаровательно, милая, для ценителей твоего редкостного стиля красоты. – И, помолчав, добавил: – Однако те, кто не силах его оценить, сказали бы, что такой строгий фасон к лицу только ярким и привлекательным женщинам».

Так он в скрытом виде выразил неприязнь к внешности Мэгги, а в явном как бы заявил, что способен ее оценить.

В другой раз он проявил враждебность более открыто. Ночью Шейле нездоровилось, и Мэгги вышла к завтраку в халате. Из-под него виднелась большая часть сливочной груди. Виктор сказал:

– Бога ради, не разоблачайся так. Не обязательно выставлять тело напоказ, даже если оно привлекательнее лица.

Мэгги плотно запахнула халат, побагровела и с силой возразила:

– Не будь смешным!

Я заявил, что она одета вполне прилично, и не скрыл, что поражен замечанием Виктора. После неловкого молчания тот произнес другим тоном:

– Пожалуйста, Мэгги, прости меня. Должно быть, я нынче раздражителен или нервы разыгрались.

В тот вечер, когда Мэгги ушла в спальню. Виктор попросил меня задержаться и поговорить с ним. Он предлагал выпить, но я, зная о его слабости, отказался. Виктор достал бутылку виски и стал уговаривать, но я не поддался. Помявшись, он убрал бутылку и сел напротив меня у камина. Набив трубку, он заговорил тусклым голосом:

– Я много гадостей наговорил с твоего приезда.

Я неловко возразил, однако он продолжал:

– Весь этот треп, мол, я – синтез двух Викторов, – просто чушь. Хотел бы я, чтобы это было так, но нет.

Раскурив трубку, он мрачно уставился в огонь.

– Конечно, я прекрасно сознаю, что из нас двоих он лучший. Но это угнетает, вот я и пытаюсь смотреть на него сверху вниз. Я вовсе не чувствую себя выше своей блестящей второй половины. Притворяюсь, что так, но притворство становится все прозрачнее даже для меня самого, особенно под орлиным взглядом Мэгги. Я очень хорошо понимаю, что все стоящее досталось мне от него, большей частью через Мэгги. На самом деле я хотел бы быть им, хоть иногда меня от него и тошнит. Я понимаю, что мне им не стать, но, по крайней мере, мне хочется сделать все возможное для дела, которое считает стоящим он. Я хочу научиться от него всему, чему сумею. Я избрал его работу не просто потому, что он ее выбрал, – я сам сумел понять, как она сейчас важна. Но, черт побери, мне не хватает способностей! Заметь, я достаточно умен по обычным меркам, не глупее тебя, старый зубрилка. Но… того, что он пишет в своих заметках и книге, мне просто не понять. И, хуже того, даже теперь, приняв его ценности, я не могу их держаться и отстаивать их, как он, потому что я… ну, я не так одержим ими, как он.

Виктор угрюмо замолк. Трубка его погасла. Нужно было что-нибудь сказать, но я ничего не придумал, кроме:

– Я хотел бы тебе помочь.

Потом я добавил:

– Но Мэгги ведь очень помогает, да?

– Да, – отозвался он, – она изумительная. – И тут в припадке искренности он выложил душу:

– Беда в том, что она никак не поймет, что не в моем вкусе. Не я на ней женился. Не я ее муж. Я действительно вижу ее достоинства. Я глубоко ее уважаю. Я даже по-своему люблю ее – пока она держится на расстоянии. Но ее вид и прикосновения мне попросту неприятны. Даже отвратительны. И отвращение тем сильнее, что я ощущаю к ней извращенное влечение. Она… ну, самка обезьяны с человеческим разумом и сверхчеловеческим великодушием. Его жена-обезьяна! – Виктор хрипло расхохотался.

В порыве негодования я стал горячо возражать, доказывая, что он страшно несправедлив к Мэгги в отношении наружности. Она, конечно, не красавица, но называть ее извращенно притягательной – нечестно и неверно.

– На самом деле, – сказал я ему, – твое второе «я» научило меня иногда, отчасти замечать ее красоту.

– Вот-вот, – подхватил он. – Это самое ощущаю и я. И каждый раз, когда меня влечет к ней, я невольно чувствую, что это мерзкое извращение, которому надо противостоять любой ценой.

Я с презрением отверг эту мысль и предложил ему в следующий раз поддаться влечению, надеясь, что это излечит его от странных идей.

– Господи! – воскликнул он. – Если я дам себе волю, я же ее растерзаю! Нет, я должен держаться.

Однажды, спустившись утром вниз, я застал Мэгги с Виктором за завтраком. Это было необычно, потому что, как правило, Виктор вставал позже, а часто и завтракал в постели. Еще более необычным был счастливый смех обоих. Дети тоже были в наилучшем настроении. С одного взгляда на Виктора я понял, что он снова в себе. Живые глаза, некривящиеся губы – ошибиться было невозможно.

– Да, – заговорил Виктор, – я – снова я, наконец-то. Боюсь, что с Чурбаном тебе пришлось несладко, Гарри.

Я спросил, когда произошла смена.

– В два часа ночи, – просто ответил он.

После завтрака, когда дети ушли гулять, мне рассказали подробнее. Начала Мэгги:

– Меня среди ночи разбудил стук в дверь. Пришел Виктор – настоящий Виктор. Я сразу узнала голос. Он сказал: «Впусти, Мэгги, любовь моя!»

(Я отметил, что она запирала дверь, но промолчал.) Виктор подхватил нить рассказа:

– И она меня впустила, и мы сделали все возможное для увеличения семейства.

На словах Мэгги возмутилась, но глаза ее блестели и щеки разгорелись.

Домашняя атмосфера разительно переменилась. Дети были в восторге, обнаружив отца в добром расположении духа, и каждый старался воспользоваться этим, пока оно не прошло. Виктор походил на солдата, вернувшегося домой на побывку. То же острое ощущение счастья, то же предчувствие мимолетности и быстротечности, та же смена оживленных разговоров и неловкого молчания, а у супругов еще и склонность держаться друг за друга. Я даже подумал, не лучше ли оставить их вдвоем, но когда заговорил об этом, оба горячо запротестовали.

Виктор в этот вечер должен был вести занятия. Он попросил Мэгги устроить, чтобы кто-нибудь посидел с детьми, а мы с ней могли проводить его.

– Поедем поездом, а не машиной, – добавил он. – Так уютнее.

Мы раньше времени пришли в класс, где должна была состояться лекция. Когда стали прибывать студенты, Виктор с каждым говорил немного о нем и его работе. Когда двадцать пять взрослых кое-как расселись за детскими партами, Виктор начал занятие. Начал он с предупреждения, что не будет в этот раз давать новый материал, потому что хочет прояснить несколько моментов, с которыми недостаточно разобрался прежде.

– Я в последнее время был не в лучшей форме, – сказал он, – но теперь вполне проснулся и хочу этим воспользоваться.

Класс уже разобрался, что лектор ярче обычного, и настроен был выжидательно. Я заметил, что поправки и уточнения, которые вносил Виктор в свои предыдущие высказывания, были нацелены на более сбалансированную точку зрения и не так легко воспринимались учениками. Очевидно, Чурбан привык избирать путь наименьшего сопротивления, оставляя без ответа радикально левые высказывания студентов и даже подыгрывая им в своих лекциях. Бодрствующий Виктор, хоть и был в политических взглядах много левее Чурбана, не желал терпеть несправедливой и некритичной пропаганды. По этому поводу ему пришлось скрестить клинки с яростным коммунистом, которого рассердило утверждение лектора, что наниматели часто ведут социальную работу искренне и самоотверженно. Молодой человек, вскочив, выступил с формальным протестом, упомянув «перемену взглядов нашего уважаемого наставника» и откровенно намекая, что Виктор говорит так из страха потерять работу. Виктор посмеялся и заговорил об упрощенных взглядах на историю и человеческую природу, подогнанных под теорию, которая во многом истинна, но не вся истина. Он обратил этот эпизод на пользу всем, вкратце упомянув об ужасающей сложности университетского курса и о том факте, что на многие вопросы не существует правильных ответов, потому что ложно поставлены сами вопросы. Когда кто-то с места заметил: «Но как же нам жить без уверенности?», Виктор ответил: «Уверенности быть не может, так что нет смысла ее разыгрывать». Впрочем, он тут же поправился: «Только в собственном сердце вы можете найти единственно важную уверенность: уверенность, что путь общности, любви и дружества есть добро и что только на этом пути мы можем достичь всей полноты жизни. Но уверенность в отношении вселенной? Нет! Невозможно! Будем смиренными и благоговейными агностиками».

Думаю, на третий день после того Виктор рассказал мне, как жестоко обращался с Мэгги в своей худшей фазе. Мы все втроем сидели у камина: Мэгги шила, Виктор клеил разбитую посуду, а я праздно курил. (Кстати говоря, Чурбан всегда отказывался заниматься починкой. Соответственно, к редким визитам настоящего Виктора накапливалось немало нуждающихся в починке чашек и тарелок. Маленькая «помощница на день», служившая тогда у Мэгги, была мила, но рассеянна.)

С первого дня пробуждения Виктора я замечал нараставшую в его отношениях с Мэгги печаль. Это было объяснимо, ведь светлое его состояние могло скоро окончиться. Распознал я в нем и тревогу за Мэгги. Раз я подслушал ее слова: «Это ничего, милый мой Виктор. Я справлюсь», – и ответ Виктора: «Боже! Тебе бы выучить джиу-джитсу или купить пистолет!»

В вечер с починкой посуды правда вышла наружу. Осторожно составляя два осколка блюдца, Виктор заговорил:

– Мэгги не рассказала тебе, как мерзко обращается с ней Чурбан. Она слишком добра.

Мэгги с неловкостью вставила:

– О, вряд ли ему важны подробности. Я говорила, что с Чурбаном бывает трудно.

Виктор настаивал:

– Подробности очень важны. Меня все это беспокоит. Знаешь, Гарри, Чурбан однажды бросился на нее с ножом. Я, Виктор, однажды угрожал Мэгги ножом. К счастью, она успела запереться в уборной и не выходила, пока я не остыл.

– Да, – со смехом добавила Мэгги, – и конечно, пока бедняжка Виктор рубил как сумасшедший дверь ванной, проехал фургон из прачечной. Мы на той неделе остались без стирки. Потом мой бедный муженек, конечно, страшно устыдился, так что готов был воткнуть нож себе в брюхо, если бы я не отобрала.

Я спросил, из-за чего это случилось. Мэгги объяснила:

– Я думала, Виктора нет дома, потому что не слышала, как подъехала машина, и ходила в одной сорочке по случаю сильной жары. А Виктор оставил машину в мастерской и пешком пришел домой. Вот он и застал меня врасплох. От такого зрелища у него помутился рассудок. Небо, ну и пикничок вышел! Но все это случилось давным-давно. В последнее время он просто ягненок.

– Да, – согласился Виктор, – но беда может случиться в любую минуту. И был еще тот случай…

Мэгги весело возразила:

– То было еще раньше. А теперь, ты же знаешь, я запираюсь на ночь.

– Я не мог уснуть, – рассказал Виктор. – В тот вечер в классе присутствовала довольно соблазнительная девушка. Я после занятий разбирал ее письменную работу, втиснувшись с ней за одну парту, и сексуально возбудился. После этого ночь провел без сна. Мысли ходили по кругу: секс и Мэгги. То, что я называл ее животной привлекательностью, понемногу пересиливало отвращение. В конце концов я отправился к ней в комнату.

Мэгги перебила:

– Когда открылась дверь, я на миг замерла, сердце забилось. Потом я спросила: «Это ты, Виктор?» Он не ответил, а молча бросился на меня. Я почти сразу поняла, что это вовсе не мой любимый Виктор, а несчастный другой Виктор. Он был груб, как дикарь, и даже жесток. Я сказала, что не стану так заниматься любовью, и стала защищаться. Сильно укусила его в плечо, но он и внимания не обратил. Потом меня вдруг осенило, что в душе он все равно мой Виктор, и я уступила.

Виктор продолжил:

– Понемногу до меня дошло, что я веду себя как мерзкая скотина, и я выбежал прочь.

– После этого, – заключила Мэгги, – я стала запираться на ночь.

Виктор повернулся ко мне.

– Понимаешь, почему мне неспокойно?

Но Мэгги уверяла, что все это древняя история и что второй Виктор больше никогда ничего такого не сделает.

– А когда-нибудь, – добавила она, – он полюбит меня как следует.

На мое предположение, что когда-нибудь настоящий Виктор утвердится в нем навсегда, оба с грустью покачали головами. Мэгги сказала:

– Самое большее, на что мы надеемся, – что его визиты не станут реже и короче и не прекратятся в конце концов навсегда.

– Но это хрупкая надежда, – добавил Виктор. – Мы в последние несколько лет ведем график, и, экстраполируя кривую посещений, можно предсказать, что я совсем исчезну к 1948 или 1950 году. Если бы не помощь Мэгги, я бы давно пропал.

Я плохо представлял, чем Мэгги помогает бодрствующему Виктору, и попросил ее объяснить. Ответил мне Виктор:

– Просто Мэгги есть Мэгги, и она любит меня.

– Да, – согласилась Мэгги, – главным образом тем, что люблю. Но и тем, что можно назвать телепатической поддержкой или (точнее) индукцией, для поддержания его духа, общей духовной почвы, которая питает корни каждого.

Я от подобных разговоров становлюсь циничным скептиком, однако передаю их со всей возможной точностью.

– Она предпочитает такое определение, – заметил Виктор, – хотя этого не выразишь словами. С тем же успехом можно назвать это молитвой и оставить без объяснений.

В самом деле, положение, в котором оказались эти двое, было необычно и мучительно. Виктор примирился с тем, что периоды просветления со временем совсем прекратятся и что он никогда не сможет наилучшим способом справляться с избранной им работой. Естественно, его очень тревожило, что Чурбан представит миру изувеченную версию его труда. Он отчасти надеялся, что вместе с Мэгги они приведут второго к большему смирению и большей искренности. Но пока прогресс был невелик. И все же, несмотря на мрачное будущее, Виктор, казалось, вполне примирился с судьбой. Он сказал:

– Очевидно, в ткань истории вплетен другой, кто объяснит сознанию человека его отношение к сути вещей, – рано или поздно такой появится. Или другой вид в нашей вселенной увидит то, что пытался увидеть я. А может быть, те существа давным-давно этого достигли. А в конечном счете, Гарри, главное не в том, какой именно индивидуум или вид достигнет мира (или «спасения») посредством вторжения видящего духа. Главное, чтобы кто-то где-то воспринял дух с полной ясностью и оценил его всей силой разума.

Меня это замечание Виктора сильно озадачило, но я записываю его как есть.

Его положение с Мэгги было так же мучительно. Им предстояло встречаться все реже и реже, и всякий раз ему в наследство оставалась память о бесчувственном отношении к ней Чурбана. Даже настоящий, безмятежный Виктор, когда бывал не в лучшей форме, жестоко страдал из-за этого. К страданию Мэгги он никогда не мог отнестись с той чистой отстраненностью, с какой относился к своему. А сама она храбрилась. Не умея скрыть тоски по настоящему Виктору, она мужественно утверждала, что со временем сумеет целиком завоевать бедняжку подменыша для ценностей настоящего Виктора и настоящей любви к себе.

– Тогда, – говорила она, – он и будет моим настоящим Виктором, хоть и не таким блестящим.

И она уверяла, что сама начинает любить меньшего Виктора ради него самого, а не только потому, что в нем скрывается настоящий Виктор. Меня эти слова озадачили, и я попросил объясниться. Помолчав, она сказала:

– Думаю, я начала любить его по-матерински, с нежностью к его слабостям, с милосердием к его заблуждениям и с гордостью за его усилия подняться над собой. Ты же видишь, он действительно старается. Он ведет страшную моральную борьбу. Тому Виктору, что сейчас с нами, бороться не приходится – в смысле, против обычного эгоизма. Он сам это повторяет. И потому мои материнские чувства ему ни к чему.

Виктор перебил полушутя, наполовину всерьез:

– Боже, я начинаю ревновать к Чурбану! Он получает тебя так много, а я так мало. Конечно, в каком-то смысле ты всегда моя, потому что это меня ты в нем любишь, и потому что я пробуждаюсь, сохраняя его опыт. Но как тяжело помнить, что он не умеет любить тебя по-настоящему! И, Мэгги, ты мне очень даже нужна: не как мать, а чтобы я окончательно не умер в нем.

Мэгги вдруг вскочила и обняла Виктора.

Заканчивая портрет Виктора, каким я нашел его в 1939 году, расскажу немного о его отношениях с детьми. Мэгги рассказывала, как в первые дни возвращения Чурбана Виктор не пытался скрыть озлобленности против Колина. Несколько раз он довольно сурово обошелся с ребенком и однажды выпорол его за какой-то мелкий проступок. Но понемногу он стал неловко налаживать отношения, и под конец они сносно общались. Мэгги постаралась объяснить Колину, что отец болен. Она всеми силами убеждала мальчика, что когда его отец в своем обычном состоянии, он вовсе не «в себе». Он живет как в затянувшемся кошмаре. Она рассказывала Колину, каким нежным и веселым был Виктор «до болезни», и уверяла, что даже обычный Виктор в душе таков и понемногу восстанавливает свою подлинную природу. Мне представляется едва ли не чудом, что она сумела внушить сыну такой взгляд. Но ведь она была немного ведьма! А сын, несмотря на свою мужественную холодность, глубоко уважал и очень любил ее. Как я понимаю, мальчик выстроил свое обращение с Виктором, копируя доброжелательность и терпение матери к менее привлекательной ипостаси мужа. Такое достойное поведение было бы невозможно, если бы Колин своими глазами не видел настоящего Виктора – очень порядочного отца. Для менее пробудившегося Виктора наиболее счастливым моментом была болезнь Колина, когда Чурбан вышел из обычного равнодушия, честно ухаживал за больным и как мог развлекал ребенка во время долгого выздоровления. После этого отношения между Виктором и Колином, а также между Виктором и Мэгги стали лучше.

Однажды утром, в начале моего визита, когда на сцене еще находилась меньшая личность, Виктор нашел в себе настроение поиграть с Колином. До тех пор, как я заметил, отец и сын в целом старались не задевать друг друга, поэтому предложение Виктора поиграть с мальчиком меня удивило. Тот объяснил.

– Не хочу терять с ним контакта. Да и меня это освежит после вечернего занятия. Идем, Гарри, ты тоже присоединяйся.

Было дождливое утро, и Колин с увлечением занимался рисованием, к которому выказывал немалый талант. Виктор обратился к нему:

– У меня есть немного свободного времени, так не хочешь ли достать железную дорогу?

– Сейчас! – бодро отозвался Колин, продолжая рисовать. Пару минут Виктор показывал мне игрушечный локомотив, а потом повернулся к Колину:

– Ну так что?

Добавив еще один выверенный штрих карандашом, Колин подошел к шкафу и достал большую коробку с рельсами. Мы втроем поиграли немного, прокладывая сложную сеть путей из детской на площадку и в дальний конец гостевой комнаты. В наборе имелись станции, туннель под моей кроватью, стрелки и тому подобное. Великолепная электрическая система собиралась от дня рождения ко дню рождения. Когда прокладка была закончена, Колин поместился в детской, я в гостевой, а Виктор взял на себя развязку на лестничной площадке. Затем последовала очень увлекательная игра с тремя составами и множеством действий на узлах. Я заметил, что Колин, хотя довольно легко вошел в игру, то и дело урывал минуты, чтобы вернуться к рисунку. Раз он опоздал с отправкой поезда, и Виктор на него накричал. И не Колин, а Виктор огрызнулся на Шейлу, которая, пытаясь усадить в поезд свою куклу, опрокинула станцию, нарушив сообщение. В общем, складывалось впечатление, что Колин развлекает Виктора, а не наоборот. Причем он проделывал это с большим изяществом, кроме одного момента, когда (подозреваю) нарочно устроил лобовое столкновение.

Наблюдая отца и сына за игрушечной железной дорогой, я яснее представил себе характер менее пробужденного Виктора на тот момент. Каждое появление настоящего Виктора (по словам Мэгги) очень заметно влияло на Колина. Даже маленькая Шейла как будто понимала, как велика разница. Я сам был свидетелем перемены в детях в утро появления настоящего Виктора. Когда счастливый завтрак закончился и посуду убрали со стола, Колин подошел к отцу со своим драгоценным альбомом для рисования и сказал:

– Папа, я много чего нарисовал с тех пор, как показывал тебе последние. Посмотри!

Он потянул Виктора к креслу и положил альбом ему на колени. Виктор перелистал страницы и сказал:

– Чудесно. Ты хорошо поработал. Но, послушай, их так много! Думаю, лучше подождать до вечера. Сейчас я хочу поговорить с дядей Гарри.

– Пожалуйста, папа, посмотри сейчас! – взмолился Колин. – К вечеру ты можешь стать другим. Пожалуйста!

Растроганный Виктор согласился:

– Хорошо. Позовем дядю Гарри на помощь.

Колин поставил себе стул рядом с отцовским, а мне посоветовал встать позади и смотреть через плечо. Виктор внимательно рассматривал каждый рисунок и сделал несколько замечаний, то шутливых, то серьезных. Одни работы он после критики одобрял, другие разносил в пух и прах, но в любом случае старался быть полезным. Там были рисунки животных (в духе палеолитических настенных росписей), машин, кораблей, самолетов и драматические наброски с какими-то участниками жутких приключений. Виктор об одних говорил: «Это вовсе не картина. Каждая линия спорит с остальными. Нет единства». Про другие: «Неплохая попытка, Колин, но этот парень нарисован в профиль, а глаз сделан анфас. Если такое сочетание в одной картине преднамеренное, то все в порядке, но у меня такое чувство, что ты просто запутался». Про другое творение Колина он сказал: «Бедняга, у него ноги не доросли до туловища. А это кто с вязаньем на голове?» Колин обиженно объяснил, что это женщина с кудрявыми волосами. Дойдя до рисунка парохода в бурном море, Виктор заметил, что дым идет в одну сторону, а флаги развеваются в другую. Кое-где он делал пометки на полях, а Колин внимательно смотрел.

Когда из альбома выскользнул листок бумаги, Колин потянулся за ним с заметным смущением, но Виктор уже поймал и рассматривал рисунок.

Колин с тревогой пробормотал:

– Я забыл его, папа, – и хотел отобрать. Но Виктор с облегченным смехом поднял листок над головой. Это был карандашный портрет. Несмотря на неумелое исполнение, в нем легко узнавался сам Виктор с чурбановским выражением лица. Виктор вручил мне рисунок и затеял с Колином шутливую потасовку.

Больше о моей встрече со Смитами в 1939 году рассказывать нечего. Настоящий Виктор еще был на своем месте, когда я уезжал, но было ясно, что оба они с Мэгги каждый день встречают как последний. В последние дни мне трудно было выносить натянутую атмосферу, и я обрадовался, когда наступило время отъезда.