После ночного происшествия Даша уже не смогла заснуть.

Было около семи утра, когда она подошла к окну и увидела разговаривающих возле коттеджа соседа Павла и Кирилла. Песковский взял у Кирилла какие-то бумаги, они пожали друг другу руки и разошлись.

Даша спряталась за занавеску, чтобы Кирилл на этот раз её не заметил. Какие бумажные дела могут быть ранним утром в воскресенье? Но теперь это не её проблема, раз Роман решил, что она должна уехать. Разумеется, шеф будет недоволен, ведь на неё ополчился главный спонсор журнала.

Тётушка храпела на весь дом, изредка были слышны неразборчивые фразы, которые она произносила во сне.

Даша спустилась вниз и обнаружила кота спящим возле пустой миски. Услышав шаги, Василий сладко зевнул и потянулся.

– Крепкая старушка попалась!

– Ты собрался её уморить? Не забывай, что эта старушка всё-таки моя тётушка.

– А я всё-таки твой лучший кот и друг. Тоже лучший. Не забывай.

– Забудешь, пожалуй.

– Я эту крысу стерёг полночи. Проголодался, как зверь.

Даша положила в миску корм, которым Василий с удовольствием захрустел.

Затем она сварила себе кофе, сделала бутерброд и позавтракала, радуясь, что избежала утренней порции овсянки. На улице светило яркое солнце. Даша растворила окно, впустив холодный воздух, села в кресло и закрыла глаза. Лес шуршал ветвями и переливался птичьими голосами. Идиллии мешал тётушкин храп и хлюпанье вылизывающего пузо кота.

Даша накинула куртку и вышла на крыльцо. Несмотря на яркое солнце, на улице было свежо. Она поёжилась, хотела зайти в дом, но увидела топор, прислонённый к дверному косяку. Рядом с топором лежал букет высушенных цветов.

Даше стало нехорошо. Она юркнула в дом и закрылась на замок. Зайдя на кухню, она захлопнула окно и лишь тогда почувствовала себя в безопасности.

– Что здесь происходит? – Кажется, Даша сказала это вслух.

– Ты меня спрашиваешь? – зевнул кот.

– Такое красивое место, и столько необъяснимых кошмарных вещей.

– Эгей! Что за пессимизм? Крыса была вполне симпатичной.

– Я не о крысе.

– Если бы в жизни были одни приятности, то мы разучились бы им радоваться. Для наслаждения жизнью просто необходимы крысы на подушках, несчастья и прочие несовершенства. Гармония и баланс? Слышала?

– Я бы предпочла поменьше крыс и неприятностей.

– Как будто тебя кто-то спрашивает.

– В любом случае сегодня мы уезжаем отсюда. Роман нас выставляет, и разбираться во всём этом ужасе, к счастью, придётся не нам.

– Не спеши. Ещё не вечер.

– Ты хочешь сказать, мне нужно ждать чего-то ещё?

– А что подсказывает тебе интуиция? Ты же сама всё чувствуешь.

Даша задумалась. Тревожное чувство не оставляло её, даже когда она решила, что дела «Чудо-деревни» больше её не касаются.

Кот потёрся о ножку стола.

– Не отказывайся от себя из-за страха, тебе всё равно нужно это пройти. Дорога складывается сама по себе. Не сопротивляйся. Иди, не боясь, и выйдешь победителем. Никто не требует от тебя безумств, но всегда прятаться не получится.

– А если я не хочу идти туда, где страшно?

– Ты можешь не идти, но тогда будешь кружить на одном месте, пока не столкнёшься с чем-то ещё более страшным, но туда уже тебя пнут не спрашивая. Оттягивая встречу, ты лишь усложняешь испытания.

– Вася, хватит философствовать. Если нас попросили уехать, не вижу смысла оставаться.

Кот хмыкнул.

– Я спать.

* * *

В одиннадцатом часу, когда храп тётушки и кота слились в унисон, в дверь постучался Роман с топором в руках.

– Тётя проснётся, и мы уедем, – встретила его Даша.

– Я не за этим. Мне нужно извиниться за вчерашнее. Простите меня, я погорячился. Очень хотелось, чтобы весь этот ужас побыстрее закончился. Я всю ночь думал и понял, что я неправ, а вы правы. Вернее, я понял это сразу, но не мог сам себе в этом признаться.

– Спасибо.

– Зайду?

Роман оставил топор в прихожей и прошёл в кухню-столовую.

– Знаете, я думал над вашими словами, пытался доказать самому себе, что произошедшее с Голубковыми, – трагическое стечение обстоятельств, но ваши вопросы не выходили у меня из головы. Сегодня утром я пошёл в коттедж Кирпичёва, чтобы положить в холодильник продукты, он должен приехать днём. Вчера я тоже там был, смотрел, всё ли в порядке. А сегодня обнаружил вот это.

Роман достал смартфон и показал Даше фотографию. Рядом с дверью у коттеджа лежал разбитый на несколько частей кирпич.

– Не знаю, кто и зачем его туда положил, но вчера его точно там не было.

– Может быть, это сделал мальчик из коттеджа Песковских? Я видела вчера, как он строил из кирпичей крепость.

– Никита? Может, и он. Хорошо, если это детские игры. Но думаю, что мальчик ни при чём, и эти дурацкие игры мне категорически не нравятся.

– Но я вряд ли смогу чем-нибудь помочь. Статья написана ещё вчера, я отправила её Анатолию Марковичу. Моя работа выполнена.

– Конечно, я просто хотел извиниться и рассказать о кирпиче. Если вы хотите остаться ещё на пару дней, буду только рад. Или приезжайте на майские.

– Спасибо. Скажите, а полиция знает о голубях и других странностях?

– Они считают это проделками мальчишек. У нас хороший отдел полиции. Участковый Алексеев никому в округе спуску не даёт. Нет причин ему не доверять. Если бы были какие-то несостыковки, нам следователи не разрешили бы хоронить Голубковых.

– Уже похороны?

– Завтра.

– Я бы всё же поинтересовалась причиной смерти обеих. Непонятно всё как-то. Вас ознакомят с результатами экспертизы?

– Надеюсь. Я же не родственник Голубковых. Заключение могут не показать. Но Алексеев наверняка сообщит, если что-то не так.

– Возможно, ему не до того.

– Что верно, то верно. В ночь на пятницу кто-то магазин обнёс. Вроде нашли. У нас всё время что-нибудь. Окрестности Форносово не самые благополучные. В «Чудо-деревне», конечно, потише.

Кот фыркнул.

* * *

Тётушка проснулась ближе к полудню, бодрая и весёлая. Кот тут же куда-то испарился.

Съев на завтрак зашпаренную кипятком овсянку с ложкой льняного масла, она радостно сообщила, что готова идти в лес за топором.

– Топор сам вернулся. Кто-то принёс его рано утром и оставил возле двери вместе с букетом сухих цветов.

– Он знает, где я живу?

– Топор?

– Даша, мне сейчас не до шуток. Убийца знает, где я живу.

– Насколько я помню, он на тебя не покушался, скорее наоборот.

– Если бы я тогда зазевалась, он бы меня уволок в лес!

– Зачем?

– Даша, ты как маленькая. Зачем? Затем! Изнасиловал бы! – Тётушка посмотрела в зеркальце и обвела губы красной помадой. – У него явно давно не было красивых женщин!

– Из чего ты сделала такой вывод?

– Опыт, сын ошибок трудных.

Даша не сдержала улыбки.

– Напрасно ты ухмыляешься, помяни моё слово, он кого-нибудь поймает и изнасилует.

– Тьфу-тьфу.

– Вот именно! Ну раз топор нашёлся, тогда я пойду пройдусь. Я обещала зайти к Петру в гости. Нас же ещё не выгоняют?

– Нет, Роман заходил, пока ты спала, извинился и сказал, что мы можем оставаться сколько пожелаем. Но мне завтра на работу.

– Тогда до вечера!

Только за тётушкой захлопнулась дверь, из-под лестницы вышел кот.

– Вот это поворот! – хохотнул он. – Тётушка не промах! Быстрее тебя жениха нашла.

– Я и не искала, – обиделась Даша.

– Ладно, не дуйся. Смотри, какая погода, пойдём я тебе одну занятную дорогу в лесу покажу. Не трусь, это в другом конце деревни. Не там, где тётушкин маньяк с топором.

– Уже без топора.

* * *

У въезда в «Чудо-деревню» стояла полицейская машина. Вчерашний полицейский, Даша сразу его узнала, хотя на нём была обычная куртка и джинсы, курил вместе с охранником, сидя на жерди забора возле шлагбаума.

Охранник в знак приветствия чуть приподнялся и сел обратно.

– Добрый день, Дарья! Как вам наша деревня? Чудо?

– Чудо! Добрый день. Только вот несчастные случаи тут совсем не чудесные.

– Да, жалко Голубковых, земля пухом. Что поделать, так бывает: живёт человек, живёт, раз – и нет его.

Полицейский скучающим взглядом разглядывал свои кроссовки.

– Вы ведь приезжали вчера, вы тот самый полицейский, Алексеев, кажется? А зовут вас?

Охранник хмыкнул и притушил сигарету, выкинув окурок в банку.

– Игорь. Да, тот самый. У вас есть ко мне вопросы?

Когда Даша рассказала о несостыковках, Игорь нахмурился.

– А вы кто?

– Она журналистка из Питера! – ответил за Дашу охранник.

– Ах, журналистка! Так вот, уважаемая Дарья, в этих смертях никакого криминала нет, следователи подтвердили. Нечего выдумывать. Вы бы лучше гуляли и дышали свежим воздухом, небось в Питере одни выхлопные газы.

Мимо проехала громадная фура, и стоящие возле шлагбаума утонули в пыли.

– Так вот, гуляйте, пока погода позволяет, а эти ваши журналистские глупости выбросьте из головы.

– Сегодня Роман нашёл разломанный кирпич возле дома Кирпичёва. Он вам, наверное, ещё не успел сказать. Это нехороший знак!

Игорь с охранником дружно загоготали.

– Кирпич – это просто кирпич и ничего более. Их тут море, у каждого дома! Стройка! Вы лучше за котиком своим смотрите, тут собак тьма-тьмущая. В основном умные, но вдруг какая заинтересуется.

– Я вас предупредила!

– Я вас тоже, – хохотнул полицейский.

Разозлившись, Даша бросила на обидчиков быстрый взгляд, жердь на ограждении треснула, и оба мужчины повалились спиной в канаву. Послышалась матерная ругань. Даша не стала оборачиваться. Она быстро пошла по дороге к деревне Новолисино.

Василий едва за ней поспевал.

– Ты куда так разогналась? Вроде я собирался показывать тебе дорогу, а не ты мне.

– Извини. Они просто меня разозлили.

– Я заметил.

– Надо же быть таким напыщенным болваном!

– Полностью с тобой согласен. Теперь давай чуть помедленнее. Нам нужно вон на ту дорогу, но мы пойдём в обход. Если по прямой, искупаемся в грязи.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Во-первых, я тут уже был. Не сейчас, в одной из прошлых жизней. Не самых интересных, но сытных. Лет триста назад. Какая сметана тогда была! Чистые сливки! Во-вторых, вчера я нагулялся так, что чуть не стёрся к чертям собачьим.

– Вася, что за выражение?

– Пардон. Чуть не исчез бесследно к чертям собачьим.

Они прошли мимо дома Кирилла, но за хитрым забором, выстроенным в виде деревянной лесенки, с дороги нельзя было разглядеть ни дома, ни участка, сколько Даша ни старалась.

Около пруда они свернули налево и пошли вниз по дороге, окаймлённой заборами, за которыми тянулись бесконечные огороды. Затем, снова свернув налево и пройдя ещё добрых пять сотен метров вдоль участков с дачными домами разной степени ухоженности, они наконец дошли до поворота в лес, до той самой дороги, которую кот назвал занятной.

Такой лес не очень нравился Даше: переплетённые ветви густо растущих елей не пропускали солнечный свет, в глубине виднелся снег, в канавах по обеим сторонам дороги чернела вода. Да и погода испортилась, начал накрапывать дождь.

– Ты куда меня ведёшь? Кажется, дальше болото.

– Не бойся, в болото не полезем, главное, не сворачивать с дороги.

– Не дорога, а ужас. В моих кроссовках тут делать нечего.

– Не ворчи, мы почти пришли. Вот здесь. Садись на это бревно и жди.

– Кого? Медведя?

– Стрелу Иванушкину. Сама поймёшь, сиди и не кукарекай.

– Тогда уж не квакай.

Вася возвёл глаза к хмурому небу.

– Зануда. Скоро вернусь, не скучай.

Кот скрылся в лесу. Даша огляделась. Сидеть одной на лесной дороге, пусть даже с гуляющим поблизости котом, страшновато. И самое главное, она не поняла, зачем Василий её сюда привёл и усадил на бревно, довольно сырое для долгих посиделок.

Она попыталась сосредоточиться на ощущениях, закрыла глаза и прислушалась к звукам. Где-то рядом прошумела электричка. В перестуке колёс, далёких звуках, доносящихся из деревни, в шуме весеннего леса Даша наконец поймала умиротворяющую волну.

Неожиданно лес будто расступился, дорога стала шире. Послышался нарастающий гул голосов, кто-то толкнул Дашу под локоть.

– Посторонись! Что рот раззявила!

Бревно исчезло, будто его и не было. Даша сделала шаг назад и оказалась на базарной площади. Словно откуда-то сверху она услышала приятный бархатный голос, который показался ей знакомым, но она никак не могла определить, чей он и почему она его слышит:

«Слушай. У любого рода есть история. Она не может прерваться на полпути. Ты должна спасти наш род».

Даша медленно, словно во сне, посмотрела наверх, пытаясь увидеть говорящего.

«Раньше в городке каждую среду и пятницу были базарные дни. На базарной площади и прилегающих к ней улицах стояли крестьянские подводы. Торговали льном, съестными припасами, сеном, скотом, ремесленными изделиями, живностью – многим. В лавках и магазинах мужики и бабы покупали товары заводского и фабричного производства.

На большом лугу ставили палатки, где торговали всякой всячиной. Самыми интересными для нас, ребят, были палатки, где на глазах у публики пеклись вафли и оладьи. Горячая вафля свёртывалась в трубку и с двух концов набивалась кремом. Вкусное, хрустящее лакомство таяло во рту».

Даша почувствовала аромат выпечки.

Голос продолжал:

«Были палатки с развлечениями: цирк, Петрушка, а также карусели с раскрашенными конями и львами, украшенные материей всех цветов радуги, золотыми кистями и бахромой, орнаментами из цветного стекляруса. При вращении всё сверкало и искрилось. Громко играла шарманка».

Внезапно Даша оказалась на карусели. Словно стёклышки в калейдоскопе перед глазами замелькали разноцветные лоскутки ярмарки. Почувствовав головокружение, она ухватилась за гриву коня, чтобы не упасть. Сидящий впереди верхом на льве мальчик обернулся и помахал ей рукой.

Звуки ярмарки стали громче, перекрывая бархатный голос. Карусели закрутились с бешеной скоростью, ярмарка исчезла.

Даша оказалась перед невысоким особняком. Голова ещё кружилась. Она медленно приподнялась на цыпочки и заглянула в окно. В просторной гостиной на диване за шитьём сидела женщина. Возле окна за столом на большом листе бумаги рисовал цветными карандашами мальчик.

«Воспитывались мы в религиозном духе. Кроме отца, он к религии относился довольно равнодушно, все же остальные были сильно и искренне верующие, соблюдающие все обряды. Поэтому и мы, дети, верили в Боженьку, знали, что он может и наказать, и помочь».

Неожиданно Даша очутилась внутри особняка. Словно в тягучем сне, она брела через анфиладу пустых комнат. В доме было очень тихо и спокойно. В каждой комнате мерно тикали часы. Она обратила внимание, что её присутствие никак не влияет на их ход.

«Среда и пятница в семье были постными днями. Только нам, детям, разрешалось в эти дни пить молоко.

Из праздников особенно пышно отмечалась Пасха, которую праздновали целую неделю. Общность веры создавала самое главное условие праздника. Кроме того, этот праздник – радость. Праздник в честь светлого события – воскресения».

За окном послышался звон церковного колокола, однообразный и тяжёлый, призывающий на службу.

«В один из дней недели исповедовались в грехах. После исповеди чувствовал себя совсем новеньким, безгрешным, на душе было радостно и светло. Наступала Страстная неделя, последняя неделя Великого поста. Особенно торжественная служба в Чистый четверг. В этот день из церкви возвращаются с зажжёнными свечами, большинство старается донести святой огонь домой и зажечь у иконы лампадку. Огоньки прикрывают ладонями, бумажными фунтиками, чтобы ветер не задул огонёк. Путь от церкви по большой дороге усыпан мерцающими огоньками. Один или два раза и мне удавалось донести горящую свечку до дома».

В комнатах тихо горели лампады, отбрасывая тени на лики старинных икон.

«В Страстную неделю дома начиналась стряпня: пеклись куличи, бабы, делалась творожная пасха, варились и красились яйца – непременные атрибуты пасхи: еда, не употреблявшаяся в другие дни года. От горки уложенных на блюдо раскрашенных яиц глаз было не оторвать, так казалось в детстве.

Обычными для праздника Пасхи были свиной и телячий окорока. Свиной окорок предварительно на стороне коптился, затем обмазывался толстым слоем хлебного теста и на большом противне запекался в русской печке. Телячий окорок делался таким же образом, но не коптился. Я особенно любил нежный телячий окорок.

Прости, я слишком давно нахожусь между мирами и, только рассказывая, могу почувствовать вкус.

В субботу к вечеру выносили на середину комнаты большой овальный стол. На нём расставлялись все приготовленные яства, дополнительно украшенные бумажными цветами, разнообразные закуски, вино и водка, тарелки с приборами для визитёров.

После этого дом засыпал, хотя большинству спать вовсе не хотелось. Но в двенадцать часов ночи начиналась пасхальная заутреня, к началу которой надо было поспеть вовремя».

Даша не увидела, а скорее услышала просыпающийся дом, как заскрипели половицы, захлопали двери, послышались детские голоса, а затем женский голос кого-то позвал.

«В двенадцатом часу меня будили. По телу пробегала нервная дрожь: ясно помню, как мне хотелось спать, но и хотелось пойти в церковь. По тёмной улице к сияющей огнями церкви тянулась вереница людей, шёл и я сонный с мамой и няней. Внутри было тепло и даже немного душно, церковь полна народа. Зажжены огромные люстры, горят свечи у икон. Неправдоподобно светло. Сразу же по окончании заутрени начиналась обедня. На обедню мы не оставались, шли домой, я был ещё маленьким.

С обедни возвращались взрослые и начинались разговины. Можно было есть вволю всякой вкусноты. Мои разговины длились недолго: слипались глаза, хотелось спать».

Даше в глаза ударил яркий солнечный свет, она снова была на улице. Звук глухо и монотонно гудящего колокола сменился радостным трезвоном праздничных колоколов.

«Солнечное утро. На улице много празднично одетых людей. Нас с сестрой тоже одевали во всё нарядное. Почему-то казалось, что в Пасху всегда была прекрасная солнечная погода. Та единственная неделя в году, когда каждый желающий может забраться на колокольню и трезвонить сколько ему захочется.

Как-то перед Пасхой утром обнаружилось, что мы с сестрой оба заболели корью. Погода стояла великолепная. Наша спальня была полутёмной, два окна её выходили на парадную. Окна дополнительно зашторили: считалось, что больным корью свет вредит. Пасха тогда для нас пропала».

– Сочувствую, – куда-то в пустоту непослушными губами произнесла Даша. – Но я не понимаю, зачем вы мне рассказываете об этом?

«Благодарю, но выслушай, прошу, это важно для меня. Для вас на земле время бежит. За порогом смерти оно останавливается. Всё, что кажется неважным тебе, здесь бесценно. Но ты там, и у тебя осталось мало времени, чтобы выслушать меня. Мне не стоило тратить его впустую, – в голосе говорившего звучало сожаление. – Если описать историю моей жизни кратко, то в голову приходит лишь одно слово – мимолётность. Смешно говорить о голове, когда оной давно нет на плечах, да и всего тела тоже. Я дух. И с каждым днём мне тяжелее оставаться между мирами. Пока жил среди вас, я не сумел понять и принять главного. Но, оставив этот мир и не уйдя в свет, я ещё могу помочь и отвести беду. История рода не должна закончиться сейчас. Ещё не время. Время… С каждым земным годом свет слабеет, и есть вероятность, что скоро дорога для возвращения будет закрыта».

– Кто ты? – Даше очень хотелось узнать, с кем она разговаривает и почему голос кажется ей знакомым.

«Моё имя в миру было Михаил. Ты слушаешь?»

– Да, – едва слышно выдохнула Даша.

«Самое раннее воспоминание – смерть моего деда, отца матери. Он умер от брюшного тифа летом 1914 года. Перед самой войной. Мне исполнилось восемь. Помню, как приходила в детскую мать, одетая во всё тёмное, и много плакала. Помнится, или, может быть, только кажется, что я с нянькой был на выносе тела из дома. Прощание происходило на середине улицы. Гроб был установлен на носилках с высокими ножками. Конечно, до конца смысл смерти я тогда не понимал, и жизнь казалась бесконечной.

Второе воспоминание – это крещение моей сестры в октябре 1914 года. Крестили дома, в гостиной. Была блестящая серебряная купель. Нас с троюродным братом поставили, взявшимися за руки, у рояля… Я опять сбился. Заговорился и забыл сказать о самом важном. Для тебя ненужные подробности, но ты передай, всё передай. Ему это необходимо. Любовь в каждой мелочи. Память рода. Сейчас, сейчас».

Даша почувствовала, как её окутывает облако фимиама. Где-то на уровне солнечного сплетения ухнуло, на мгновение стало трудно дышать, горло обожгли острые иглы, они расцарапывали её изнутри, через сильную боль она сделала глубокий вдох, потом ещё один, и ещё, и задышала ровно, чувствуя каждый новый вдох всё ярче. Голос, который вёл её, – исчез. Она осознала, что лежит на земле в лесу, а какой-то человек склонился над ней и водит по её лицу шёлковой лентой. Но она никак не могла разглядеть, кто же это, и будто снова проваливалась куда-то далеко.

Мягкий, тёплый свет обнял Дашу за плечи. В голову пришла мысль: вот бы всегда себя чувствовать как теперь. Не расставаться с этим теплом и светом, не тревожиться ни о чём.

«Теперь жаль, что ко многому не проявлял интереса. Особенно это касается лет юношества, когда собственные сиюминутные дела, собственное особое мнение и пренебрежение к рассказам старших не позволяли узнать больше о минувших временах. Незначащие вещи и забавные мелочи – составляют историю семьи, а бережное отношение к памяти предков позволяет нам почувствовать их любовь. Будучи воплощёнными, мы не способны ощущать ту великую поддержку стоящего за плечами рода, которая через века, столетия, тысячелетия не даёт нам упасть. Ныне бесплотным духом мне суждено стучаться в закрытое сердце, чтобы поведать о своей безусловной любви и предостеречь от грозящей опасности.

Мне дали шанс на встречу. Это ты, дитя моё. Ты должна ему передать всё. О праздниках, о доме, о той любви. Любовь спасёт. Она не даст прерваться роду. Не сейчас. Ещё не время. Время… Спаси их».

– Кого?

У Даши путались мысли.

«Моего внука. Моего правнука».

– Где же мне их искать?

«Тсс. Слушай.

Писанный маслом погрудный портрет прадеда Михаила Даниловича висел на стене в гостиной. На портрете был изображён добротно одетый, пожилой мужчина с длинными волосами, пролысинами, бородой и крупным мясистым носом».

Даша увидела перед собой купца, словно сошедшего с картины Федотова «Сватовство майора».

– Ваш внук похож на прадеда? Как я его узнаю?

«Нет. Он другой. Но вещи – они живут дольше своих владельцев. Прадед открыл торговлю, стал купцом. Приобрёл лавки в центре городка. Дела шли удачно, и был куплен двухэтажный каменный дом. По фасаду, выходившему на юг, смотрели восемь больших окон и балкон. Под балконом арка для въезда во двор с деревянными воротами».

Даша снова очутилась перед особняком, но уже с другой его стороны. Заглянув в окно, словно сквозь туман, она увидела тяжёлые тёмные шкафы с плотными рядами книг.

«Внизу была большая библиотека. Дед, судя по оставшимся от него книгам с экслибрисом, был человеком грамотным, сам занимался своим образованием. Я помню книги, часть из которых была потеряна при переезде: „История государства Российского“, собрание сочинений Гоголя 1852 года (изданное в год его смерти); одно из первых изданий „Горя от ума“; три тома поэм и стихотворений Некрасова, изданных при жизни поэта; первое издание „Петербургских трущоб“ Всеволода Крестовского; серия исторических романов немецкого писателя Грегора Самарова о превращении Пруссии в империю „Европейские мины и контрмины“ и порядочное количество других книг, изданных в девятнадцатом веке».

Предметы в библиотеке начинали принимать свои очертания, словно выхваченные из темноты пламенем свечи, стало видно тяжёлое вольтеровское кресло, затем массивный письменный стол и пейзаж, висящий над ним на стене. Дверь из библиотеки распахнулась, и внутрь брызнул солнечный свет.

В солнечном свете летали мелкие пылинки, которые Даша, если захотела, могла бы сосчитать.

«Расскажу забавный случай. Дело было летом, вероятно, до революции. У нас гостила приехавшая из столицы троюродная сестра отца с сыном Анатолием. Толя был старше меня на год. За обедом мы что-то расшалились, и дед выставил нас из-за стола и приказал встать в угол на парадную. На окнах парадной стоял клюквенный кисель, разлитый в глубокие тарелки. Кисель стыл к обеду. Стоять в углу нам было скучно, конечно, и Толя придумал умываться киселём. Мы киселём здорово измазали и лицо, и голову, и костюмы тоже. Нас долго отмывали, особенно Тольку. Если меня всегда дома коротко стригли машинкой, то у Тольки были длинные волосы. Нам, конечно, попало. Но взрослые после со смехом рассказывали эту историю. История… Время. Ты меня не прерываешь».

Даша почувствовала прикосновение шёлковой ленты на щеке и вздрогнула, но голос вернул её в свет, мягким облаком обнял за плечи. Она не прерывала говорящего, не могла.

«Из служащих помню старшего приказчика Петра Кузнецова. Небольшого роста, с густой шевелюрой и чрезвычайно пышными усами. Всегда очень серьёзного и на вид сурового, что при его небольшом росте и усах, наверно, было несколько комично. Ты с ним знакома».

– Я?

«Нет, не с ним. Путаю. С другим. Конечно! Ты знаешь другого!»

– Кого?

«Другого. Там в торце двора стояла кирпичная баня и деревянный сруб помойной ямы. Был во дворе колодец, но на моей памяти он стоял сухой и неглубокий, дно было забито, но нам, детям, не разрешали в него залезать. Помню, как незадолго до своего исчезновения, оттуда, как из преисподней, выскочил старший приказчик Пётр, распугав нас, детей, играющих во дворе в казаки-разбойники. У тебя хорошая память?»

– Хорошая. Но я не знакома с приказчиком.

«Ты любишь баню?»

– Нет, но почему вы спрашиваете? – Даше всё труднее было говорить.

«Баню топили каждую субботу. Но мы не очень любили туда ходить, потому что после бани нас укутывали, одевали чепчики и не позволяли выходить не только на улицу и во двор, но даже ходить по коридорам. Боялись почему-то, что после бани мы обязательно простудимся. Вспоминаю занятный случай. Уже ослепшая, моя бабушка сидела днём в большом кресле, у которого были полочки, уставленные разными лекарствами. Она знала, где и что стоит, и пользовалась сама. Однажды каким-то образом на полочку попал пузырёк с чернилами, и она употребила их как притирание. Увидели её, намазанную чернилами, но сказать об этом побоялись. Срочно истопили баню. Она допытывалась, почему баня не в субботу. Что-то придумали и бабушку отмыли.

У нас в альбоме до войны была фотография, снятая на какой-то тёмной металлической пластинке. На ней бабушка и я. Мы снимались на ярмарке».

Даша увидела перед собой альбом в тёмно-синей бархатной обложке. Альбом раскрылся, и оттуда выпала фотография женщины с высокой причёской в белом платье и маленького мальчика в матросском костюме с тросточкой в руках. Даша хотела поднять фотографию, но она растворилась в воздухе.

«Когда родилась сестра, то моя нянюшка Авдотья Ивановна стала нянчить уже её. После революции вся прислуга постепенно, для нас, детей, даже как-то незаметно, исчезла из дома. Осталась одна нянюшка. Осталась она не за деньги, а в качестве члена семьи. Любили мы её больше обеих бабушек и, наверное, наравне с матерью. У нас никогда не возникало даже мысли, что она нам не родная, что можно её не послушаться или относиться к ней плохо. И она нас любила, хотя и бывала иногда строга.

В долгие зимние вечера, когда лампа уже давно была погашена, а мы лежали в своих кроватях, уютно было забираться под одеяло к нянюшке и слушать сказки. Становилось страшно, когда медведь толстым голосом говорил:

И одновременно не страшно, потому что рядом нянюшка. Она была неграмотная и сказок знала не так уж много. Но её „репертуар“ нас вполне устраивал.

В 1925 году в декабре месяце мы с мамой и сестрой переехали в Ленинград, чудом избежав расправы. Друг отца предупредил о готовящемся раскулачивании и настоял, чтобы отец добровольно отписал всё имущество колхозу. Отец перед этим уже больше года работал в Ленинграде. События в стране поначалу никак не отражались на отношениях внутри семьи. Нам так казалось. Но внезапно всё рухнуло. Нянюшка умерла через неделю после нашего переезда. Отец всё чаще не ночевал дома. Мать накрывалась одеялом с головой и плакала, думая, что мы с сестрой уже спим и не слышим. Через месяц отец бросил мать и ушёл к другой женщине. Мать не смогла вынести предательства. К сожалению, пока мы находимся на земле, то в суете не видим обычных вещей, наполняющих нас счастьем. Прожигаем драгоценные дни. И печалимся, когда остаёмся в одиночестве, не чувствуя поддержку стоящего за спиной рода».

Даша тяжело вздохнула, её словно придавило облаком, которое только недавно укачивало и обнимало.

«Мать повесилась на ремне в прихожей. Её нашла сестра и сидела у её ног, пока я не вернулся домой. Я ненавидел отца за то, что он сделал с матерью. Я ненавидел мать за то, что она оставила нас с сестрой одних. За то, что сделалось с сестрой. Сестра повредилась рассудком. Больше не осталось ничего: ни любви, ни жизни. Я желал смерти отцу и винил во всём его. Это желание прожигало моё сердце. И когда отец погиб в случайной уличной драке спустя две недели после смерти матери, я почувствовал, что причастен к его смерти. Словно это я убил его. Потеря родителей тяжким грузом легла на мои плечи. Сестру вскоре определили в лечебницу для умалишённых. Невозможно было даже дышать, а нужно было учиться и работать. И я работал и учился. Скоропостижная смерть сестры окончательно ожесточила моё сердце».

Даше было всё труднее дышать.

«Лишаясь любви, мы лишаемся защиты. Но что делать, если сердце ожесточается и не верит в уместность существования любви, и ты вынужден жить по инерции? Жить по правилам жизни, не соблюдая главного правила – любить. Жить, не подпуская себя к боли, потому что любовь – это всегда боль, какой бы сладкой она ни казалась. Там, где любовь, там страх потери. И я жил, без эмоций, не подпуская никого к своему сердцу, потому что боялся боли. Жил, как нужно, как принято. Без любви, будто без души. Ещё до войны я женился на прекрасной женщине, которая родила мне сына Алексея. Я боялся прикипеть к ним душой, слишком больно было бы снова терять, словно окоченел, не хотел вскрывать панцирь, чтобы не чувствовать боли. Я не чувствовал боли, а близкие не чувствовали моей любви».

Даша чувствовала смертельную усталость. Ей хотелось скорее прекратить этот непонятный разговор. Она попыталась шевелить рукой, но не могла.

«По выходным я часто уходил из дому, засиживался у приятелей. Не желая проводить время с семьёй, отстраняясь от них. 22 июня 1941 года я вернулся домой под утро. Жена и сын спали. Я лёг, но постучал дворник и сказал закрыть окна, будет учебная тревога. Такое случалось часто, и в этом не было ничего особенного. Никто и предположить не мог, что это начало беды. Утром жена задумала ехать с сыном на Карельский перешеек, а я собрался и ушёл в театр на дневное представление. Там, в полдень, рядом с театром, я и услышал звучащие из громкоговорителя слова Молотова.

Часть людей в военной форме сразу стали уходить. Во время действия в зрительный зал вбегали вестовые из воинских частей и вызывали командиров в часть. Бесконечные крики вестовых мешали слушать. Артисты на сцене вели себя так, как будто в зале ничего не происходит. Играли пьесу, и всё. К концу постановки пьесы в зале практически никого не было.

Поздно вечером возвратилась с дачи жена. Не успела открыть дверь, как с порога сказала: „Война, поезда не ходят, мы долго шли пешком“. Села за стол и расплакалась.

На работе меня зачислили в команду местной противовоздушной обороны, выдали противогаз и назначили пост на углу Биржевой линии и Биржевого переулка. Домой не отпускали. По ночам я дежурил на каком-нибудь посту, а днём копал траншеи. Нами руководил военный. Мы вскопали Биржевую линию, площадь перед институтом, линию Менделеева, Таможенный переулок. Грунт в этих местах насыпной, в основном состоит из битых черепков, битого кирпича и прочего. Копать очень трудно, но, несмотря на это, мы накопали много траншей. За нами шли плотники, они заделывали стенки досками и строили перекрытие от осколков – бомбоубежище.

В тот день мне разрешили сходить домой, это был последний раз, когда я видел жену и сына. Моя жизнь оборвалась, я попал под артобстрел на Стрелке Васильевского острова. Я не сразу понял, что умер. Потому что не видел своего мёртвого тела. От него ничего не осталось. Я никогда не верил в жизнь после смерти. Я всё так же копал траншеи и дежурил ночами. Каждый блокадный день. Каждую блокадную ночь. Я прогонял манящий свет. Время остановилось. Когда не можешь перешагнуть и застреваешь во времени – спасает только чудо. Однажды я увидел родные души. Видимо, настал час. Сына Алексея я сразу узнал, хоть он по земным меркам был давно старше меня. Он шёл от Университетской набережной. Тогда же я в первый раз увидел своего взрослого внука. Вероятно, появление сразу их двоих и дало возможность перешагнуть порог. Я понял, что война давно позади и снова на мгновение ощутил реку времени. Щемящее чувство любви и жалости к родным детям вспыхнуло во мне с величайшей силой. Я понял, что не могу их обнять, я ощутил, что бесплотен. Именно в этот момент я умер. Именно в этот момент я воскрес к жизни и любви».

– Вы хотите, чтобы я нашла их?

Даша почувствовала, что может двигаться и пошевелила рукой.

«Девочка, подожди, ещё немного. Я слишком долго молчал. Ещё немного. Немного… Я увидел сына и внука, спешащих по своим делам. Теперь я мог быть рядом с ними. Они не слышали меня, но с тех пор я всегда был рядом. Я наблюдал за ними, чувствовал жизнь, одновременно не чувствуя времени, потому что его нет, и ощущая его быстротечность, потому что призывающий свет появился вновь и уже не исчезал, но стал истончаться. Сын умер. Остался внук. Я не могу остановить предначертанное, но могу исправить исход. Без тебя всё закончится. Ты должна быть рядом, ты должна спасти их. Внука и правнука. Я ждал тебя. Ты слышишь?»

– Да. Но почему я?

– Она очнулась! Даша, Даша, что с тобой? Ты слышишь меня? Почему ты лежишь на земле? Что случилось? Ты плачешь? Даша! Ты слышишь меня?

Даша открыла глаза и увидела прямо перед собой болтающиеся красные бусы и склонённое к ней лицо тётушки с нахмуренными ниточками бровей.

– Жива!

– Бардзо добже! Бардзо добже! – послышалось из-за спины тётушки.

– Ты зачем на тропинке разлеглась? Уже вечер!

– По вечерам нельзя?

– Тьфу ты, спорщица какая! Земля же холодная!

Даша приподнялась на локтях. Голова слегка кружилась, но в целом она чувствовала себя хорошо, не замёрзла, нигде ничего не болело. Получается, она просидела, то есть пролежала, на этом бревне до вечера, а потом каким-то образом очутилась на земле. Даша нащупала под собой щепки – всё, что осталось от бревна, – и зачем-то сунула их в карман куртки. Дорога, по которой они с котом пришли, тоже куда-то исчезла.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Хорошо! – передразнила тётушка. – Мы с Петром тебя спасли! Если бы пошли другой дорогой, ты бы так и лежала без чувств посреди леса в ожидании диких зверей.

– Спасибо!

Даша поднялась на ноги и отряхнула джинсы.

Надо сказать, команда спасателей выглядела эффектно. Тётушка, в незнакомом полосатом пуховике нараспашку, красной кепке, в длинных красных бусах, натянутых на левую грудь, держала в правой руке метлу. Позади неё на дорожке стоял Пётр с заклеенной крест-накрест переносицей, загипсованной левой рукой, металлоискателем в правой и глупо улыбался.

– Как ты оказалась на земле?

– Голова закружилась, и я упала, – соврала Даша.

– Потому что ты неправильно питаешься.

Пётр согласно кивнул, с его лица не сходила блаженная улыбка. Тётушка переложила метлу в другую руку и отцентровала бусы.

– Пойдём домой! Ты сможешь идти?

– Конечно! В какую нам сторону?

– Не нравится мне всё это, Дашенька! Не знать, где находишься! Подумать только!

Даша обнаружила, что они находятся в паре десятков метров от коттеджного посёлка. Как так вышло? Неприятный холод пробежал по телу. Она засунула руки в карманы. В одном лежали щепки, она их сразу выкинула, а в другом… Что это? Даша вытащила из кармана шёлковую белую резинку для волос. Пока она бродила где-то между мирами, кто-то положил это в её карман.

– Если бы не мы! – продолжала причитать тётушка, но, увидев в руках Даши резинку, остановилась. – Зачем тебе подвязка невесты? Замуж собралась?

– Это подвязка?

– Не притворяйся, будто бы не знаешь, что держишь в руке.

– Я вообще не знаю, как это оказалось в моём кармане.

Тётушка покачала головой.

– Ох, не нравится мне всё это, ох не нравится.

– Кстати, а с вами что приключилось? Почему пан Пётр в гипсе?

– Ай, – отмахнулась тётушка. – Мы собрались на поиски клада, Пётр проходил мимо, и я ему наступила на руку.

– Пётр проходил мимо на руках?

– Нет, но я же не могу искать клад в кашемировом пальто? – с вызовом ответила тётушка. – Пётр нашёл мне этот пуховик, а когда искал под лавкой галоши, я на него случайно наступила.

– Сочувствую. А с носом что?

– Сам виноват. Сунулся, когда я багажник открывала.

Пётр мечтательно вздохнул.

– В травму съездили, пообедали, а тебя всё нет и нет. Подумала, ты в гостях в деревне. Мы решили ещё с металлоискателем вокруг дома походить и на тебя наткнулись. Как я испугалась!

Они вышли из леса на дорогу. Даша ушла вперёд. Тётушка с Петром чуть отстали. Смеркалось.

Забор на въезде в «Чудо-деревню» был залатан новой некрашеной жердью. В трёх коттеджах горел свет. Возле коттеджа Кирпичёва появился зелёный потрёпанный жизнью «форд» с финскими номерами. Значит, приехал друг Лёха из Финляндии.

На капоте тётушкиной «шестёрки» сидел Василий.

– Наше вам с кисточкой!

Даша молча прошла мимо. Кот спрыгнул на землю и засеменил следом.

– Ты куда на бревне дёрнула? Выхожу, ни тебя, ни бревна. Значит, сеанс связи состоялся.

– Вася, ты хоть понимаешь, куда меня отправил?

– Как куда? В специальное место. Там портал. Ты получила сообщение?

– Получила, получила. Только не поняла, кому оно предназначено.

Даша остановилась. Её внезапно осенила догадка. Голос. Она вспомнила, где слышала похожий голос.

– То есть, наверное, поняла.

– Прекрасно!

– Если не считать того, что меня тётушка в лесу на другой стороне деревни нашла.

– Смотри, твоя тётушка кого-то ещё из лесу тащит. По виду пленного.

– Это Пётр, ты что, не узнал? Тётушка ему палец на руке сломала и нос багажником.

– А теперь в заложники взяла?

– Честно? Не знаю. Но Петру как будто всё нравится.

* * *

Даша думала, что тётушка попрощается с Петром, и они поедут в город, но не тут-то было. Тётушка заявила, что перебирается жить к Петру и ближайшую неделю проведёт у него в гостях. У них большие планы на поиск клада!

– Вельке планы! – подтвердил Пётр, не переставая улыбаться.

Тётушка обещала подвезти Дашу до станции.

Кот затих в переноске, пока они закрывали коттедж.

Роман, увидев Дашу, помахал рукой. Он стоял возле зелёного «форда» с двумя мужчинами. Одного Даша узнала – Павел Песковский, её сосед, второй, должно быть, финский друг Кирпичёв.

– Здравствуйте.

Песковский кивнул, а Кирпичёв расплылся в улыбке, стянул с себя полосатую шапочку и отвесил поклон.

– Рома, ты и не говорил, что у вас тут по вечерам симпатичные барышни фланируют.

Финский друг был явно подшофе. Да и остальные трезвостью не отличались.

– Это Дарья, она журналист. Не приставай. Извините, Даша.

– Ничего страшного.

– Нет, нет, постойте! Ты познакомь нас как следует, вдруг дама останется? Откуда Дарья приехала, есть ли у Дарьи муж?

Даша отдала ключи Роману, ей не хотелось задерживаться возле пьяной компании.

– Даша, я позвоню вам, если что.

Она кивнула.

– О, ты ей позвонишь, а что на это скажет Юля? Юля у тебя мировая баба. Ты знаешь? А как целуется! Ах!

– Что ты сказал?

– Я пошутил, пошутил. Шуток не понимаешь, что ли?

Даша села в машину на заднее сиденье, впереди сидел Пётр и не сводил глаз с тётушки Маргариты. Ох, быть тётушке замужем в пятый раз. Как она это делает?

Тётушка подвезла Дашу до станции.

Спустя час они с Васей оказались на Витебском вокзале. Кот в переноске поставил ультиматум: сегодня больше никакого общественного транспорта. Даше пришлось отказаться от идеи ехать на метро и вызвать такси. Полчаса до дома Василий брюзжал о сумасшедших, едущих вечером в воскресной электричке, о расплавленных бутербродах соседки, которыми она пыталась накормить бедного котика, о мужике в прокопчённой куртке, который норовил его погладить, о девочке, которая настойчиво знакомила его с куклой. У Даши мелькнула мысль, а не получить ли ей водительские права.

– И вообще, ты не думала, что для независимых котов перемещение в переноске оскорбительно и противоестественно?

– Ты хочешь ходить пешком? Сейчас весна, ладно за городом, а в Питере грязь, пыль, реагенты.

– Тогда купи мне сапоги.