Все облака, как назло, разбежались. Дождя на горизонте тоже не ожидалось.

— Тогда займемся бытовухой!!

Я стоял у инструмента с чувством, которое испытывает механик перед заброшенным станком: смесь уважения к массе и желания немедленно всё разобрать, чтобы понять, почему оно не работает.

Пианино стояло, как памятник чему-то великому и богатому. Облупившийся лак, из-за которого его, вероятно, и списали, придавал ему только важности. Как фронтовику в шрамах. Массивные ножки были украшены резными узорами в виде спирали. С внутренней стороны крышки клавиатуры располагалась надпись «Steinway Sons, Piano, New-York» и маленькая золотая лира.

— Солидный инструмент. Хотя на Титаник других не завозили.

Я открыл верхнюю крышку. Внутри обнаружился настоящий лес из стальных струн, припорошенный вековой пылью. Пахло старым лаком, деревом и застоявшимся металлом.

С точки зрения инженера, музыка — это всего лишь набор частот. Струна определенной длины, натянутая с определенной силой, выдает определенный звук. Никакой магии, только физика. Если струна провисла — звук низкий, если перетянул — высокая нота. Значит, задача сводилась к простой регулировке натяжения.

Порывшись в ящике, я смог найти только пару грубых пассатижей. К сожалению, корабельный плотник не подготовился к настройке роялей, за что был мной многократно упомянут. Я решил, что попробую покрутить без камертона. В музыкалке я не учился и грамоты не знал, но пел вроде сносно. По крайней мере во время застолья меня хвалили, особенно бабушка.

С первой клавиши где-то внизу инструмент издал звук, больше похожий на стон старого корабля, который медленно идет на дно. Глухо и как-то безнадежно.

— Ну, допустим, — пробормотал я. — Звук-то есть! С него и начнем.

Боцман, который до этого с интересом наблюдал за процессом, сидя на краю стола, слегка повел ухом.

Я зацепился за колок этой низкой струны и начал медленно, с чувством, подтягивать. Крутил по миллиметру, прислушиваясь. Для начала надо было хотя бы придать ей натяжение, потому что сейчас она просто трепыхалась.

Пассатижи соскользнули с колка, ударив по чугунной раме. Струны взвизгнули пронзительным звуком, который буквально прошил комнату. Боцман вздрогнул всем телом. Его уши синхронно прижались к затылку, а сам он, припав к полу, посеменил в сторону двери.

— Не вынесла душа поэта, да, Боцман — бросил я коту, продолжая крутить.

В голове всплыли какие-то смутные обрывки из детства. У деда была гармонь еще военная. И он все время жаловался, что там не звучит одна нота, очень важная, по его словам. Нота Ля.

— Гармонь… — проговорил я вслух — Гармошка! У меня же есть ориентир, чтоб его!

Я сходил на кухню и вернулся с губной гармошкой, которую принесло приливом с книгами и часами.

Гармошка, это, по сути, набор фиксированных стальных язычков. В отличие от пианино, где струна может растянуться или провиснуть, в ней пластины зажаты в корпусе. Он выдает конкретную частоту, много частот.

На корпусе гармошки мелким шрифтом было выбито: «A-minor». Для музыканта это значит «ля-минор». Для меня это означало «технический паспорт изделия». Значит, инструмент настроен в определенной тональности, и я могу использовать ее как точку отсчета.

Я приложил гармошку к губам и, плотно прикрыв пальцами почти все отверстия, оставил открытым только одно. Резкий выдох — и в тишине кабинета раздался одинокий, чистый тон. Это был мой идеальный камертон. Так мне казалось до второго продува той же ноты.

— Хм, а в чем дело? — высота ноты менялась от того, сильнее я дул или слабее.

Победная радость сменилась прагматичным анализом проблемы. Чтобы получить примерно одинаковую частоту на всем протяжений, надо дуть спокойно и одинаково каждый раз. И даже так звук не гарантировал точности.

— Даа, Володя, — прошептал я. — А дед ведь гнал в музыкальную школу. Нет же, лужи мерить и кораблики мастерить было приятнее.

Я нажал на клавишу пианино, которая, по моим прикидкам, должна была соответствовать этой ноте. Снова прозвучало что-то невнятное. Я взялся за колок и начал подтягивать прикипевший металл. Спокойный выдох в гармошку, четверть оборота, проверка, снова выдох.

В какой-то момент два звука — один из моих легких, другой из черного ящика — слились в один ровный, плотный гул. Я почувствовал почти физическое удовлетворение, как будто забил идеально гвоздь.

Дальше дело пошло по шаблону. Правда, на соль-диезе я чуть не впал в ярость. Эта нота в строе гармошки и в моем понимании пианино почему-то наотрез отказывались дружить. Я крутил колком туда-сюда, пытаясь «поймать» звук, но он всё равно оставался каким-то… косым. Кроме того, он даже в гармошке звучал каждый раз по-разному. В итоге я решил оставить проклятый соль-диез приблизительным.

И вот я выстроил целую октаву и решил проверить звучание аккордов в ней, это, когда не меньше трех звуков сразу.

— Давай, музыка, лейся — пальцы продавили три клавиши от ноты «До» вверх. Бедный Боцман, что попривык уже к странности происходящего, поднял шерсть на загривке.

— Не нравится? — я почесал щетину на щеке — Мне тоже. Что-то не так.

Мой стратегический просчет был в том, что губная гармошка не способна давать одинаковый строй. Выдохи разной интенсивности и усталость металла самой игрушки. Все это искажало настройку тем больше, чем дальше я двигался.

Все, что я действительно мог, это настроить точно одну ноту. И от нее самостоятельно откладывать какие-то интервалы, на что у меня музыкальных знаний не хватало. Но гармошка дала одно — каркас. Грязненько, но все же пианино обретало некий образ инструмента, а не ящика с проволокой.

— Пробуешь новое оружие? — раздался за спиной голос Мирель. — На Боцмане работает!

Русалка заботливо подняла кота на руки, когда тот подбежал жаловаться.

— Сам страдаю! — я улыбнулся девушке, что стояла возле выхода на лестницу — Но бросать работу на полпути не хочется.

— Эта коробка выдает так много звуков. — добавила она — Иногда они похожи на музыку!

— Иногда. — пальцы легонько стучали по клавишам — Иногда и я похож на русалку.

И тут я вспомнил. Вспомнил про способность Мирель. То пение, которым она усыпляла, обладало поразительной точностью. Она не знала нот, не понимала, что такое аккорд или соль-диез, но её слух явно был лучше моего и даже губной гармошки. Это нужно было использовать.

— Слушай, — я посмотрел на неё, и нажал случайную ноту. — Как тебе?

Русалка скорчила гримассу. Я немного подкрутил колок

— А теперь? — молоточек дернул струну

— Хм, звучит будто приятнее. — неприязни на лице Мирель не было.

— Отлично! А давай найдем ему пару? — я ткнул третью клавишу от первой, образовав терцию.

Мирель снова скривилась и замотала головой.

— Неет, ужасно.

Подтянув вторую струну и ориентируясь на мимику девушки, я настроил почти идеальный консонанс!

— Мирель! У меня к тебе предложение, — работы было много, а план обещал результат — Ты можешь помочь настроить эту коробку!

Мирель прищурилась

— Для этого надо будет слушать каждую белую палочку?

— И даже черные, и до победного!

— То есть, ты решил испытывать свое оружие на мне? — она сложила руки на груди — Не устраивает!

— Понимаю! Тогда давай обмен — я уже знал, что предложу русалке.

— Жареная рыба не подходит!

— Не подходит однозначно. — ухмылка тронула мои губы — А личный летательный костюм?

Мирель взвизгнула от радости.

— Правда?

— Конечно, но сначала ящик!

— Идет! — русалка как отрезала и села рядом возле инструмента.

Процесс превратился в своеобразный танец. Я нажимал клавишу и медленно, почти незаметно, крутил колком. Мирель стояла рядом, закрыв глаза, реагировала внутренним ощущением.

Она не говорила «выше» или «ниже». Она просто морщилась, когда звук был грязным, будто только что лизнула лимон. Но как только нота вставала на место, она расслаблялась, а на губах появлялась легкая улыбка.

— Стой! — коротко бросала она. — Вот здесь еще подтяни.

Так мы проработали еще два часа. Мои грубые руки в мозолях крутили тяжелые стальные колки, а она, как живой камертон, фильтровала каждый звук. Это была странная синергия: инженерный расчет и природный дар.

Когда последняя струна была затянута, я медленно убрал инструменты.

— Проверяем, — сказал я.

Я глубоко вдохнул и нажал полноценный, широкий аккорд.

Звук заполнил кабинет. Мощная, гармоничная волна, которая прошла сквозь меня, заставив завибрировать даже старые доски пола. Звук был глубоким, чистым и правильным. А главное, Боцман, он лежал, свернувшись на коленях Мирель, и никуда не собирался уходить.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость в руках.

— Ну что, — посмотрел на русалку. — Как тебе наша коробка⁈

Девушка кивнула и улыбнулась:

— Звучит как музыка. Но теперь ей никого не замучаешь.

— Ничего, — парировал я — Найдем другое оружие. Более эффективное.

Инструмент был полностью откалиброван. Теперь это был уже не черный гроб, а…, скажем так, средство культурного влияния. Оставалось понять, на кого влиять.

Я сделал глоток остывшего кофе и принялся нажимать клавиши, подбирая что-то из советской классики, когда меня окликнула Мирель

— Кстати, — вдруг вспомнила она, — Я зачем шла! Сказать, что на твоих зеленых кустах появились какие-то шарики.

Пальцы зависли над черной клавишей. Значит, прошла неделя с прогноза системы.

— Плоды⁈ — воскликнул я, едва не свалившись с кресла.

Я практически летел на кухню, что аж оступился, рухнул на пол.

— Что, Владимир Иваныч, ноги не держат?

В залитых солнцем желобах, на зеленых кустах висели помидоры. Еще зеленые и даже не крупные, но настоящие. Терпкий, травянистый запах, знакомый с советских огородов, и густая листва, говорили о том, что рассада жива. Все идет, как надо!

Я протянул руку и осторожно тронул пальцем плод. Твердый, упругий и блестящий. Свет падал на зелёную кожицу, и позволял разглядеть тонкие прожилки, расходящиеся от плодоножки.

Для кого-то это просто овощи. Для меня словно дети, которые я лелеял несколько месяцев. Гидропоника работала и давала надежду на овощное будущее.

— Так, а песок, кажется, суховат — я переключился в режим обслуживания. —

Приступил к замене концентрата в гидропонике. Работа не самая приятная, но нужная. Старый раствор, накопивший все соли и органику, отдавал специфическим запахом застоявшегося болота. Я сливал жижу, заливал новый химический коктейль, и в какой-то момент понял, что перепачкался с ног до головы. Рукава рубахи в разводах, на сапогах слизь, да и от самого меня несло, словно неделю работал в рыбном цеху.

— Порошок! — пробормотал я. — Титаник обеспечил мне царский подгон.

Грандиозная стирка, вот, что ждало этот маяк с момента моего прибытия. Я взял в мойке огромный металлический таз, вынес его на улицу и высыпал туда щедрую порцию белого порошка. Залил теплой водой и через пару минут остров превратился в филиал пенной вечеринки. Густая, белоснежная пена начала захватывать территорию, переливаясь через край таза и медленно ползти по камням

— Помоги-ка мне! — позвал я Мирель.

Русалка, заинтригованная масштабом катастрофы, с удовольствием включилась в процесс. Она с энтузиазмом носила вещи с маяка, смеясь над тем, как мои старые рубахи в пене становятся похожими на огромных белых червей.

Третий участник стирки, Боцман, обнаружил, что пузыри пены, это идеальные противники. Кот перешел в режим охоты и вылавливал пузыри из таза, лопая их мощными ударом мягких лапищ. Он прыгал в пену, создавая вокруг себя белое облако. А потом, в порыве азарта, вцепился когтями в мою свежевыстиранную наволочку и со злобным урчанием потащил её в сторону маяка, собирая весь мусор по пути.

— А ну верни, шерстяной террорист! — я кинул в него комок мокрой рубахи, но промахнулся.

Затем, бросился в погоню, едва не поскользнувшись на мыльных камнях.

Мы бегали по маяка, поднимая тучи пены. Мирель хохотала, пытаясь одновременно полоскать белье и отвлекать кота. Все казалось идиллией бытового хаоса. Когда я, наконец, отнял у Боцмана грязнющую наволочку и спустился на улицу, то застал русалку трущую руки с какой-то странной сосредоточенностью.

— Что случилось? — спросил я, отправив белье в таз

— Смотритель… Жжет… — прошипела она, и её лицо исказилось от боли. — Очень сильно жжет!

Кожа на пальцах и ладонях, которая обычно была бледной, сейчас горела ярко-красным. Трение только ухудшало ситуацию, провоцируя воспаления и волдыри.

Это была острая аллергическая реакция. Порошок с Титаника, созданный для людей начала двадцатого века, оказался слишком агрессивным для кожи русалки.

— Черт! — я перехватил её запястья. Руки были горячими, почти обжигающими на ощупь.

— Зеленый кристалл! — выкрикнула Мирель, вырвав руки. — Быстро! Мне больно!

Она хотела прибегнуть к магии исцеления, но я видел, что паника только усиливает её ощущения.

— Тише! Сначала вода. Это химический ожог, до магии еще далеко.

Я буквально поволок её к раковине, заставив засунуть руки под струю холодной воды.

— Держи! — скомандовал я.

Мирель вскрикнула от первого прикосновения влаги, но через минуту её дыхание начало выравниваться. Я долго и аккуратно смывал остатки щелочи с её кожи, следя за тем, чтобы вода не нагревалась. Холод сужал сосуды и останавливал реакцию.

Когда краснота немного спала, но аллергическая реакция была запущена. Здесь бы подошли мази, чтобы восстановить защитный барьер кожи. Но таких не было.

— А теперь кристалл. Но больше ничего не трогай, что пахнет химией — строго сказал я. — Поняла?

Мирель молча кивнула, глядя на свои руки с каким-то детским недоумением. Я взял два зеленых кристалла, активировал и забинтовал руки русалки. Весь её боевой задор испарился, оставив после себя только тихую обиду на порошок.

— Прости, — буркнул я. — Не знал, что та выйдет. Впредь будем осторожнее.

— Это же первый раз, — тихо ответила она, — Просто этот порошок. Он для бесчувственных людей…

Я ничего не ответил, только усмехнулся. Двусмысленная ирония давалась ей превосходно.

Остаток дня прошел в режиме тихой гавани. Боцман, нагулявшись и набравшись пены, теперь мирно спал на подоконнике. Мирель сидела на камне, ела консерву из банки и наблюдала за мной.

Стирка подходила к концу теперь уже без фанатизма и погонь за котом. Я аккуратно развешивал вещи на веревках, которые когда-то служили для просушки рыбы.

В воздухе стоял непривычный запах чистоты. Льняные рубахи, простыни и ветошь теперь имели свой естественный цвет и медленно покачивались на ветру.

Мирель смотрела на свои бинты, потом белье.

— Знаешь, — сказала она, облизывая ложку, — Пахнет всё-таки приятно. Раньше здесь пахло рыбой и какой-то грязью.

— Вот те раз, а чего же не сказала? — я поднял бровь.

— Думала, ты расстроишься и не будешь меня угощать.

На это можно было ответить только смехом. Если меня и водили за нос, то это был самый добрый обман. Хотя надо бы и правда мыться чаще, раз уж порошок появился.

— Вот, значит, как? — я прищурился, сдвинув брови — Это ж сколько вкусной еды могло достаться мне одному!

В несколько шагов я оказался возле Мирель:

— А ну, отдай! — отнял у нее пустую банку из-под консервов — Больше ничем тебя не угощу!

Русалка молча показала забинтованные руки.

— А вот это шантаж! — я невольно расплылся в улыбке.

Вечер подкрался к маяку, мы смеялись, планируя следующий день, который обещал существенный технологический прорыв. Я собирался сделать летательный костюм для Мирель. Но как его сделать? Пока была лишь идея.