Позывные ударили из телевизора на кронштейне под потолком столовой, когда мы только расставляли подносы за завтраком. Гвалт в зале мгновенно стих сам собой, без единого окрика.

— Передаем официальное сообщение Государственной комиссии Испытания, — торжественно произнес диктор. — Сегодня, первого августа, в Новосибирске начинается Всесоюзное подтверждение Единого испытания. Оглашаем официальный список участников по областям и республикам в алфавитном порядке.

И началось долгое однообразное чтение, конца которому не было видно.

На каждую фамилию реагировали. Где-то хлопали, где-то шикали друг на друга, а одна девочка у колонны заплакала, и ее кинулись утешать сразу с двух сторон.

— Скоро мы, — заерзал Гридин, когда диктор добрался до Пензенской области. — Приготовились, народ. Оксан, ты первая идешь.

— Приазовская область, — сказал диктор с экрана, и наш стол перестал звенеть ложками. — Бондарь Оксана. Галиева Альфия. Гончаров Роман. Гридин Михаил…

— Первой назвали! — толкнула меня в бок Оксана. — Хоть раз в жизни повезло с фамилией!

Меня назвали третьим, между Галиевой и Гридиным. Диктор произнес имя тем же голосом, что и остальные, и мне понравилось, как это прозвучало — в общем ряду, как у всех.

— … Соболевский Марк. Шульга Григорий. Ясенева Кира.

— Всех назвали, — шумно выдохнул Гриша, который, по-моему, до последней секунды боялся, что его пропустят. — Весь наш состав, всех до единого. Дед бы сказал…

— А меня точно назвали? — перебила его, растерявшись, Аня Лемешко. — Я себя прослушала!

— Назвали, Аня. Между Крамаренко и Мкртчяном, — не отрываясь от экрана, успокоил ее Гридин.

И вот когда я уже совсем успокоился, все тем же четким поставленным голосом диктор отчеканил:

— Отдельно сообщаем, что в подтверждении этого года принимает участие обладатель абсолютного результата Единого испытания — пятьсот баллов из пятисот. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

И как ни в чем не бывало диктор вернулся к чтению: «Приморская область…»

Оборачивались на нас уже без удивления, потому что после вчерашней церемонии открытия в театре меня тут знали в лицо. Побыть таким же, как все, получилось меньше минуты.

Дома сейчас, наверное, только светало. Туда официальный список доедет с утренними новостями, вместе с записью церемонии. Ну, хоть у Таськи во дворе все будет подтверждено документально.

— Ну все, Ром, — с удовольствием сообщил Гридин. — Теперь уж точно тебя вся страна знает. Утром на всю страну объявили, вечером в новостях еще раз покажут.

— Пусть сначала посмотрят на него в деле, Миша, — рассудительно заметил Яша Кац, дожевывая кашу. — Объявляют-то всех подряд, а помнить будут тех, кто подтвердит.

Ровно в восемь утра, примерно на объявлении Свердловской области, истек срок ночных предложений системы. Все три, не дождавшись от меня ни «да», ни «нет», молча ушли в «Отложенные». Ну, туда им и дорога.

— Так, молодые люди, заканчиваем набивать брюхо, — поднялся от соседнего стола Корнеев и постучал пальцем по часам. — Автобусы в четверть девятого. Без меня не рассаживаться.

Когда мы выходили из столовой, диктор все еще читал фамилии.

В автобусе непривычно притихли даже наши. Вертя в пальцах запасную ручку, Гриша смотрел в окно.

— Чего примолк, Гриш? — спросила Оксана. — Утром вон как радовался.

— По телевизору — это одно, — вздохнул Гриша. — По телевизору я уже участник. Орел, как Рома вчера сказал. А сейчас приедем, сядем — и надо соответствовать.

— Ты уже один раз доказал, что не зря сюда приехал, Гриш, — обернулась с переднего сиденья Кира. — А подтверждающая часть — по сути, то же Испытание, разве что чуточку сложнее. В июне ты справился, справишься и сегодня.

— Орлы, между прочим, тоже волнуются, — сообщил я. — Просто по ним не видно. Так что убери ручку, Гриш, а то сгрызешь ее, пока доедем.

— И то верно, Ром, — убрал ручку в карман Гриша. — Она мне еще пригодится.

За время остального пути до Дома Единого испытания никто больше не сказал ни слова.

На входе у нас проверили пропуска, а сумки со всем, что в них было, ушли в опечатанные ячейки под расписку. Потом нас разводили по залам, каждого по своему коду. Всего залов было двенадцать, и в нашем набралось человек восемьдесят.

Столы в четыре ряда, широкие проходы, на каждый ряд по наблюдателю плюс инструктор с повязкой у доски. Списать при таком расчете было негде и не у кого, потому что между рядами пространство составляло метра два, а чужой лист с такого расстояния не разглядишь.

Знакомый плечистый парень с Волги нашел меня сам, пока разбирали места.

— Ну че, кажется, дожили до пятницы, — усмехнулся он, протянув мне руку. — Захар. Самарская область.

— Роман. Приазовская.

— Да я уж понял, — усмехнулся Захар и кивнул на мой пропуск. — А на рассадке решил, что ты шутишь. Ну, когда сказал, что девчонки на тебя смотрят, потому что ты красивый.

— Так я не шутил, — ухмыльнулся я.

— Ну ты даешь, — хохотнул он. — Веселый ты парень…

— Молодые люди, по местам, — велел инструктор, и договорить нам не дали.

Свой код Захар ушел искать в первый ряд, а мой вывел в четвертый, к стене.

— Работа по русскому языку, — объявил инструктор, когда зал расселся и затих. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Сначала подтверждающая часть, шестьдесят баллов. Пакеты конкурсной части не вскрывать до отдельной команды. Работы и черновики сдаются до последнего листка. Выход из зала — по одному и с наблюдателем. Вопросы?

— А если ручка кончится? — основательно спросил кто-то из первого ряда.

— Поднимете руку, выдадут запасную, — скучливым голосом ответил инструктор. — Начали.

Подтверждающая часть неожиданностей не подкинула. Пунктуация в предложениях длиной в абзац, полный разбор, орфограммы, на которых спотыкаются дикторы, — все ровно на уровне Испытания, не сложнее. Зал дружно заскрипел ручками и зашелестел бумагой.

Я шел по заданиям спокойно и без рывков.

Наблюдательница, проходя вдоль ряда, задержалась у моего стола чуть дольше, чем у соседних. Что ж. К этому мне теперь надо привыкать.

Закончил подтверждающую часть я не первым, но и не последним. Думаю, на этом этапе все написали на максимум или около того.

Потом пришел черед конкурсной части. Она лежала на краю стола в запечатанном пакете.

По команде мы сорвали печати. Внутри был один плотно отпечатанный лист в две колонки. Сверху шло задание:

«Прочитайте фрагмент повести И. Г. Мезенцева „Затемно“ (1987). Дайте развернутый анализ фрагмента. Как вы понимаете финал повести? Свой вывод обоснуйте текстом произведения».

По залу прошел шорох, только не бумаги, а реакции участников. Похоже, повесть эту тут читали все.

— Ух ты… — обрадовался за ближним столом худой парень в наглухо застегнутой рубашке и тут же заозирался и виновато пригнулся к листу.

Фрагмент был длинный, из самого финала. Мальчишка поднимался затемно, в нетопленом доме, слушал, как дышат за перегородкой мать и младшие, разводил печь и выходил во двор, а поселок вокруг оживал труба за трубой. Написано было простым языком, но просто так в школьную программу книги не попадают. Значит, дело не в языке.

Одна беда. Что это за повесть, я понятия не имел. Может, и была в моем мире такая, вот только прошла мимо меня.

Черт… Говорили же, что отдельного сочинения на подтверждении нет! Но, судя по всему, писать все равно придется. И задание было непростое, олимпиадное. Пересказом тут не отделаешься, потому что попросили вывод и доказательства по тексту.

Сам разбор фрагмента меня не пугал: такие работы, думаю, способен выполнить любой человек, закончивший вуз в нашей стране. К тому же я писал подобный разбор совсем недавно.

Вот только цитировать мне было нечего, кроме этого листа: мои доказательства кончались там же, где и фрагмент. Те, кто читал повесть целиком, могли брать доводы с любой ее страницы.

Значило это только одно. Хороших баллов по этому заданию мне не видать, а вместе с ними уплывало не только первое место, но и, с высокой вероятностью, вообще все мое подтверждение.

Система появилась, как всегда, вовремя.

Персональное предложение.

Наименование: содержание художественного произведения.

Состав: полный текст повести, сведения об авторе, принятые истолкования.

Оплата: искажение обоняния.

Срок: до 24:00 текущих суток.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Искажение обоняния до полуночи. По меркам ее прайса — почти даром. Не слух и не память, просто до ночи мир будет пахнуть не тем… Черт, еще вчера ночью я думал, что решать буду сам, своей головой. Продержался, значит, до середины первой работы. Ну и самонадеянный же ты дурак, Гончаров.

Выбрал я, понятно, «Принять».

Тут же где-то между таблицей умножения и всем остальным в моей голове обнаружилась вся повесть «Затемно», от первой строки до последней, вместе с автором и с тем, как ее тут положено понимать.

Иван Григорьевич Мезенцев родился в тысяча девятьсот тридцать первом, умер в девяносто четвертом. Его произведение в школьной программе одиннадцатого класса — повесть о раннем взрослении. Мальчик стал мужчиной. Финал светлый — он остается и держит на себе дом.

Готовый ответ лежал в голове ровным чужим конспектом, те самые «принятые истолкования». По всей вероятности, именно то, от чего сегодня оттолкнется как минимум половина зала, а то и все.

Что ж, не буду откалываться от коллектива. Я уверенно вывел на черновике первую фразу, вторую… и на светлом финале застрял. Не видел я там ничего светлого, хоть убей.

По тексту выходило так. Примерно до середины книги мать зовет сына уменьшительно-ласкательным именем — Васенькой, Васяткой, Васей. А дальше ни разу, до самого конца. Я перепроверил по памяти — точно, Васенька исчезает где-то на сороковых страницах. Дальше мать зовет его только полным именем.

Дальше. Когда Василию приходит письмо из техникума, мать прячет его за зеркало, и потом ни о письме, ни о техникуме не заговаривает никто — ни мать, ни он сам.

И соседи. С какого-то места они перестают с умилением говорить о нем что-то вроде «мальчонка справляется». Зато начинают беседовать с ним про сено и цену на муку, как со взрослым.

Сложить это вместе — и получалось, что выбора в финале нет. Василия никто не спрашивал, остается он или уезжает в техникум. За него все решила мать, причем не словами, а вот этими мелочами, каждая из которых по отдельности не значит ничего.

Дальше начинался вопрос, на который прямого ответа в тексте не было. Понимает ли мать, что делает? Я написал, что понимает — и молчит. И тут же оговорился, что держится эта догадка на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть и другая. Ну мало ли, может, устала, не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так. Спокойно делясь своими выводами, я каждый свой довод прогонял по книге. Есть такое в тексте? Есть. Можно понять иначе? Можно, и это я тоже вписывал. Вот только дальше я вижу так.

Никаких открытий я за собой не чувствовал. Просто не понимал, почему этот мрачный финал принято считать светлым, и написал, как понял.

В общем, купленный у системы конспект так и остался лежать нетронутым. Всем прочим я воспользовался сполна.

В полдень в залах раздался звонок, и мы понесли работы с черновиками на сдачу. Подпускали нас строго по очереди по одному и пересчитывали при нас сдаваемые листы.

— Ну как тебе задание, Гончаров? — спросил Захар, оказавшись в очереди прямо за мной. — Я по «Затемно» в одиннадцатом классе устный сдавал. Повезло так повезло. Хоть бы завтра на истории так же подфартило.

— Повезло, — согласился я.

Обратно в студгородок нас отвезли теми же автобусами. Все изрядно проголодались, так что ехали с предвкушением того, чем же нас накормят в столовой.

Вот только для меня обед начался с того, что котлеты запахли ацетоном.

Именно ацетоном, как из открытой бутылки. Компот отдавал мылом. Дольше всех продержался хлеб, который пах вроде бы жженой бумагой, но и тот к концу трапезы потянул вонючими носками.

В общем, плату с меня сняли ровно такую, как договаривались с системой. Так бы везде.

Кстати, насчет обретенного до полуночи недуга, слово для такого имелось — паросмия. В моей прошлой жизни, после одной всемирной заразы, каждый второй жаловался, что у него неделями все пахнет не тем. Если вообще пахнет.

— Ром, ты почему не ешь? — отставив стакан, посмотрела на мой нетронутый обед Кира.

— Перенервничал, — соврал я и на всякий случай стал дышать ртом. — Бывает даже с рекордсменами, Кира.

— Возьми мою котлету, Гончаров, — тут же придвинула тарелку Оксана. — Ты же с утра на одном хлебе сидишь.

От придвинутой котлеты дохнуло ацетоном уже в упор, в глазах защипало, а горло свело рвотным позывом. Я отвернулся и сделал вид, что закашлялся.

— Не надо, Оксан. В меня сегодня не лезет.

— А я свою конкурсную, ребят, кажется, не про то написал, — пожаловался Гридин, которому, в отличие от меня, кусок в горло лез исправно. — Читал я эту повесть в прошлом году, а в голове от нее осталась одна печка. Про печку я и написал, что она главнее всех в этом доме, потому что вокруг нее и строится вся жизнь семьи Василия. Хоть бы балла три дали, за смелость.

— У меня принцип такой, Миша. Не знаешь, что писать, — пиши, что учитель говорил, — объяснил Яша Кац. — Учителя на конкурсной части не подведут, они эту повесть уже который год разбирают одинаково.

— За пересказ учебника много не дадут, Яш, — не согласилась Кира. — Там просили вывод обосновать. Своими словами, по тексту.

— А я написала, что мальчика жалко, — призналась Оксана. — Так и написала: молодец, а жалко. Пусть снижают, если хотят, я от чужого ума писать не буду.

— А у нас таких, как этот, из книжки, полстаницы, ребят, — добавил Гриша. — Встают затемно, топят, и никто про них книжек не пишет.

— Задание удобное, — подвела итог Кира. — По одному фрагменту половину книги вспомнишь. А ты что написал, Ром?

— Написал, как понял, — пожал я плечами. — Вечером ведомость повесят, вот и узнаем, что я понял не так.

После обеда Кира попыталась усадить нас за химию.

— История завтра, ее вечером повторим, — объяснила она. — А в химии мы плаваем все, ей одним вечером не поможешь.

Осокин выложил конспекты на скамейку и даже успел объяснить первую страницу, а читали они с Кирой по очереди, сидя плечом к плечу.

Ничего из занятия все равно не вышло. То один, то другой уходил якобы пройтись и возвращался от доски первого корпуса с одним и тем же словом: пусто.

К пяти там дежурила половина студгородка.

Наши сидели кучей и говорили обо всем, кроме ведомости. Уральские нарочно гоняли мяч, но стоило двери хлопнуть, как тот повисал у кого-нибудь в руках. Белые рубашки во двор не выходили вовсе, зато своего человека к доске в холле присылали исправно. Поговаривали, их старший уже дважды звонил в Москву с коммуникатора, но и там никто ничего не знал.

Подошли уральцы, Степан с Витьком, перекидывая мяч из руки в руку.

— Не вывесили? — спросил Степан. — Дежурный говорил, к шести.

— Раз к шести не вывесили, значит, повесят к семи, — мрачно предсказал Гридин. — Примета такая, парни. Проверенная.

— Наш Леха уже третий раз сбегал, — доложил плотный Витек. — Говорит, у служебной двери какой-то дядька с папками стоит и никого не пускает.

— Мы вчера с ребятами поспорили, кто выше встанет — ты или тот, в пиджаке, — добавил Степан. — Половина наших на тебя поставили.

— Надеюсь, играете не на деньги, — сказал я. — А то тут пять дней впереди, разоритесь.

— Не, на щелбаны, — ухмыльнулся Витек.

— Кстати, столичные самолетом сюда прилетели, — кивнул Степан на окна первого корпуса. — Не то, что мы, поездом.

— А ведомость ждут у доски, как все, — хохотнул Гриша Шульга.

К шести доска была пустая, и по холлу пошли версии, одна другой увереннее.

— Пересчитывают результаты, — объяснил кто-то у окна. — Первую сотню всегда пересчитывают, чтобы без обид.

— Да какое пересчитывают, печатают просто долго, у них на все двенадцать залов одна девушка за персоналкой, мне дежурный шепнул…

— А я слышал, в Дом испытания папки понесли. Целую стопку.

Верили во все сразу, а я вышел обратно во двор, к своим.

Гридин от нечего делать притащил туда приемник, но на городской волне про подтверждение не сказали ни слова, только про концерт какой-то девчачьей группы из Москвы «Сияющие», приехавшей на гастроли, да погоду.

Нос мой тем временем продолжал врать и убеждать, что мяч уральских пахнет жженым сахаром, а скамейка — уксусом. До полуночи было еще долго.

— Ладно, — сдалась наконец Кира и убрала конспекты. — Толку не будет. Вечером история, а химию сдавайте, как хотите.

К семи двор опустел. Гридин подхватил ящик, и мы вместе со всеми стянулись в холл, к доске. Там-то и хлопнула служебная дверь.

— Божечки, несут! — первой углядела Оксана, и толпа качнулась к доске, расступилась перед человеком со стопкой листов и сомкнулась за его спиной.

Меня внесло в самую середину.

В плотно набитом холле пахло то тухлыми яйцами, то мандаринами. Кто-то за спиной дышал ужином мне прямо в затылок, и к горлу опять подкатило. Я сглотнул и стал смотреть поверх голов — так хоть казалось, что воздух чище.

Вывесили:

«Русский язык. Предварительная ведомость».

И столбиком: фамилия, инициалы, подтверждающая часть, конкурсная, сумма баллов.

— Первый — Вяземский, — передали из передних рядов, и у стены, где стояли столичные, никто не удивился.

Я тоже. Про Вяземского даже Осокин говорил с уважением: с этим придется считаться. Интересно было другое — с каким отрывом. Из-за голов чисел было не разобрать.

— В полусотне! — не веря себе, повторил рядом конопатый парень из чужой делегации. — Я в первой полусотне, вы понимаете⁈

— Десятый!.. Марк, ты десятый! — взвыл вдруг Гридин так, что на него оглянулся весь холл. — Соболевский! По русскому! Десятый по стране!

Соболевский протолкался к листам сам и нашел свою строку.

— Десятый, — подтвердил он и улыбнулся. — А кто девятый, Миша?

— Слыхали? Десятый! — гордо объявила Оксана куда-то в сторону белых рубашек. Там сделали вид, что не услышали, и она вернулась к листам, водя пальцем по фамилиям: — Так. Ясенева есть, Осокин есть… Гридин, и ты есть, не толкайся. А Гончаров где? Я Гончарова не вижу.

— Есть! — вырвалось где-то рядом у Гриши, отыскавшего свою строку, и он тут же осекся, покосившись на меня.

Я протолкался вперед и стал читать список сам, с первой строки. Читал спокойно, потому что за подтверждающую часть не переживал, а про разбор мне было даже любопытно — сколько дадут за «вижу так»?

Кира была. Осокин был. Даже Соболевский был, десятый сверху, — а я все шел по фамилиям и никак не мог дойти до своей. Последний лист кончился на чужой фамилии.

В списке меня не было. Ни с суммой набранных баллов, ни без. Никак.

Я стоял, смотрел на эти листы, и меня медленно, всерьез мутило — не то от странной новости, не то от ацетона.

— А рекордсмен-то где? — спросили где-то сзади. — Не вижу рекордсмена.

— Нету, — со знанием дела ответили сбоку. — Аннулировали, видать. Просто так строка не пропадает.

Вот же зараза. Я был готов к любому числу набранных баллов, кроме нуля.

— Ну наконец-то! — раскатилось от стены, и длинный вскинул руку, будто здоровался с целым холлом. — Я же вчера говорил: сами опозорятся!

— Уймись, Боря, — не оборачиваясь, обронил ему Вяземский. — Не уподобляйся им.

И увел своих, не поглядев в мою сторону.

— Тут нет твоей фамилии, Ром, — удивленно проговорила Кира, дочитав листы до конца. — Снизили бы — была бы строка с низким баллом. А ее нет совсем. Значит, дело не в баллах. Тебя просто потеряли где-то в бумагах.

— Да что бумаги, Ром, какие бумаги! Тьфу! — Гридин уже рвался куда-то сквозь толпу. — Пошли к дежурному, пусть звонит куда следует!

— Отставить дежурного. — Корнеев появился сбоку, уже без пиджака, зато со списком в руке. — Значит так, молодые люди. Я иду к коменданту и звоню в комиссию, на то я и уполномоченный. До моего возвращения — никаких депутаций и дежурных, уяснили? Гончаров — ждать здесь.

Ушел он быстрым шагом и сразу же растворился в толпе.

Наши стояли вокруг меня плотным кольцом и ждали, что я скажу. Оксана уже подобралась, Арам молча засучивал рукава, а Гриша шагнул ко мне, готовый идти на любую комиссию хоть сейчас.

Вот только идти было некуда, а завтра в девять утра им всем садиться за историю.

— Так, ребята, — начал я, оглядев всех. — Меня из списка не вычеркивали, меня в него не вписали. Это две разные вещи, и разбираться с этим будет Корнеев, а не мы с вами.

Знать бы еще самому, в чем эта разница.

— А если не разберется? — набычился Гридин.

— Тогда буду разбираться я, Миш. Завтра, на свежую голову и в рабочее время. — Я кивнул на дверь. — А вы идите ужинать и готовьтесь, у вас с утра история. А меня если и правда отовсюду вычеркнули — ну, значит, времени теперь навалом. Буду вас по датам гонять.

Смеяться никто не стал, но кольцо разжалось.

Оксана пошла первой, за ней потянулись остальные.

— Я с тобой постою, Ром, — сказала Кира.

— Ты иди со всеми, я на минутку на улицу выйду, — попросил я. — Продышаться хочу, а то тут нечем.

На улице стало легче. Восьмой час, а над Обью стоял еще совсем дневной свет. Трава, правда, отдавала йодом, но после холла и это было подарком.

Встав у крыльца, я задрал голову к небу. Ртом дышать я за этот день наловчился.

Смотрел в небо, так что пропустил момент, когда ко мне подошли двое. Серые неприметные костюмы, несуетливый шаг. Таких я уже видел вчера у кулис, где стоял человек, смотревший не на сцену, а на зал.

— Гончаров Роман Петрович? — спросил первый, раскрыв и тут же сложив удостоверение, так что разглядеть я успел только печать. Второй молчал и держался чуть в стороне, вполоборота, посматривая не на меня, а на двор.

— Я, — сказал я. — А вы, простите, откуда?

— Пройдемте с нами.

— Мне уполномоченный нашей области велел ждать в холле. Он как раз звонит в комиссию.

— Арсений Валентинович уведомлен, — ровно сказал первый.

Пока мы это выясняли, второй неторопливым движением оказался между мной и дверью корпуса. Просто встал и не двигался.

Ну да. Спрашивать дальше смысла не было, да мне ничего и не предлагали. Я оглянулся на освещенные окна холла. Кира стояла у самого стекла и смотрела прямо на нас. Ну, хотя бы свидетель у меня есть.

И я пошел, куда сказали.