Шли мы через двор втроем. Я посередине, а те двое в сером по бокам.

Народ высыпал из холла следом и потянулся за нами, держась поодаль. Не прошли мы и двадцати шагов, как позади уже начали обсуждать происходящее в полный голос.

— Списал, значит, иначе бы не стали уводить! — радостно вопил кто-то. — А в рекордсменах ходил, обманщик!

— Да где там спишешь, у них наблюдатель на каждый ряд, — возразила девичий голос.

— Просто так не уводят, — веско объяснил кто-то совсем рядом. — Строки нет, человека увели. Сложи одно с другим.

— А я на него ставил, между прочим! — обиделся кто-то сзади.

— Не толкайтесь, публика! — развеселился длинный Боря. — Дайте человеку пройти! Человек торопится, его карета ждет! Ха-ха-ха!

Кто-то хихикнул, большинство смолчало, и версии зашуршали дальше уже без него. Аннулировали. Оформят и отправят домой. А то и не домой.

Сами придумали, сами поверили. Меня о том, что случилось, никто даже не спросил.

Мои провожатые за всю дорогу не обернулись ни разу. Ни на Борю, ни на «списал», ни на ставки. Просто спокойно шли, не замечая, что творится вокруг. Кричали бы, подгоняли — было бы легче. А так выходило, что для них это никакое не происшествие, а привычная работа.

У ворот стояла черная машина незнакомой мне марки. Тот, что шел справа, на ходу глянул в плоский коммуникатор, вроде тех, что я видел у столичных, и убрал его во внутренний карман.

Его напарник открыл заднюю дверь. Значит, не в комнату коменданта, а куда-то повезут.

Я сел в машину, дверь закрылась, и голосов снаружи стало не слышно.

Ехали долго и молча. Спрашивать я не пытался, да и незачем было. Спокойно сидел, сложив руки на коленях, слушал шуршание шин и перебирал варианты. Почерк мой не понравился? Ерунда, почерк сверяют с бланком регистрации, а писал я оба раза сам. Слишком чистая работа? Возможно. За такое меня уже проверяли. Совпадение с чужой? У нас бы сказали, что не прошел антиплагиат. Только совпадать моему разбору было не с чем, уж это я знал точно.

А если система оставляет следы?

Мысль царапнула и осталась без ответа, потому что я сам не захотел ее додумывать. Кожа сиденья пахла керосином, город за стеклом понемногу темнел, в нем зажигались фонари, и поверх всего этого, никого не спрашивая, развернулось окно.

Персональное предложение.

Наименование: языковая компетенция.

Состав: риторика, ведение полемики, нормы академической речи.

Срок: до 07:00 утра.

Оплата: бессонница на трое суток.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Вот, значит, как. Везут на разговор — продадим умение разговаривать. Три ночи без сна во время подтверждения против умения спорить с кем угодно. Судя по прайсу системы, это почти даром. А раз почти даром, то дело, по ее меркам, серьезное.

Я смотрел на таймер и прикидывал, что обиднее: заплатить за то, что умею сам, или сэкономить и пожалеть… Даже если сейчас выкручусь, потом, с тремя ночами бессонницы, вряд ли сдам хоть что-то хорошо. Отклонить.

Тем временем машина свернула, остановилась, и дверь открыли снаружи.

Дом Единого испытания ночью оказался больше, чем днем. Тогда тут было не протолкнуться, а теперь квартал за оградой стоял пустой, подсвеченный редкими лампами, и флаг с эмблемой ГКИ висел неподвижно. Меня провели через боковой вход, мимо дежурного с монитором за стеклом, а дальше тем самым коридором, из которого нас разводили по залам, в которых сейчас стояла кромешная тьма. Шаги отдавались от стен, и на всем этаже, кроме нас, судя по всему, никого не было.

У кабинета в конце коридора со стула поднялся Корнеев. Он был в пиджаке, а вот галстук сидел криво. Да и сам уполномоченный выглядел как-то помято.

— Рома, — сказал он, — значит так. Я уполномоченный нашей области, нахожусь здесь и никуда не уйду. Иди и отвечай по существу. Остальное — моя забота.

— Внутрь идет только Гончаров, — вмешался мужчина, который привел меня.

— Это я уже слышал, — не глядя на него, ответил Корнеев и сел обратно на стул.

Дверь передо мной открыли.

Свои листы с работой я увидел на длинном столе, разложенными по порядку вместе с черновиком.

Потом уже я рассмотрел людей. За столом их сидело четверо. Место во главе занимал сухой человек с толстой папкой, а по правую руку от него, перед стопками бумаг, разместились трое: немолодая женщина со строгим пучком, грузный лысеющий мужчина и молодая женщина с краю. Над моими листами, сдвинув очки на лоб, склонился еще один, в вязаном жилете под пиджаком.

А у окна, спиной к темному стеклу, стояла Евгения Георгиевна. Великая княжна. При моем появлении она даже не обернулась.

Я решил, что мне мерещится, потом подумал, что нет, и от обеих версий вспотел.

— Присаживайтесь, Роман Петрович. — Человек с папкой указал на одинокий стул перед столом. — Меня зовут Геннадий Максимович, я веду предметную комиссию по русскому языку. Вашу работу проверяли Тамара Аркадьевна, Валерий Кузьмич и Ирина Сергеевна. В общем, ситуация следующая. Комиссия рассматривает вопрос об оценке конкурсной части вашей работы. Подтверждающая часть выполнена без замечаний: шестьдесят баллов из шестидесяти. По конкурсной проверяющие усматривают расхождение вашего анализа с принятым прочтением произведения. До разрешения вопроса оценка не выставлена, и в предварительную ведомость работа не внесена.

Я присел и задумался, потому что всю дорогу готовился доказывать, что не списывал. Прикидывал доводы: наблюдатели на каждый ряд, новая рассадка, черновики сдаются до последнего листка. А обвинили меня, выходит, в том, что я думал сам. Поначалу я даже успокоился, но почти сразу спохватился. Радоваться было нечему. Списывание хотя бы можно опровергнуть, а здесь мне предстояло спорить с чужим мнением о том, как надо понимать книгу.

— Есть предложение оставить конкурсную часть без оценки, — сухо добавила женщина с пучком, Тамара Аркадьевна. — Ноль баллов. Подтверждение при этом остается в силе.

Ноль за конкурс при подтверждающей работе на максимум баллов. Не вылет, но дно в рейтинге. Да уж…

— Позвольте, Геннадий Максимович, прежде чем комиссия продолжит. — Человек в жилете опустил очки на нос и повернулся ко мне. — Меня зовут Павел Игнатьевич, фамилия моя Кологривов. В комиссии подтверждения я от Московского Государственного университета. Вашу работу, Роман Петрович, я читал с карандашом, и поверьте, живого места на полях не осталось. Так что сам попросил об этой встрече, потому что хочу проверить, верно ли я трактую. Понимаете?

— Понимаю, — сказал я, хотя это была не совсем правда.

— Вы пишете, что финал повести Мезенцева «Затемно» не светлый. Что выбора у Василия нет и не было. Я вас так понял?

— Так.

— Тогда обоснуйте мне это вслух. Без бумаги.

Кивнув, я начал приводить доводы в том же порядке, что утром в работе.

— По тексту. Первое. Сначала мать зовет его Васенькой, Васяткой. А после письма из техникума — ни разу, только Василием до самого конца книги. Ни одного исключения. Второе. Само письмо. Его убирают и после о нем никто не заговаривает. Третье. Соседи…

В общем, я привел все те же доводы, что были в моей работе. Не знаю, чего нового они хотели от меня услышать.

— Начнем с имени, — сказал Павел Игнатьевич, даже не заглядывая в мои листы. — Автор мог просто сменить интонацию. Писатели живые люди, Роман Петрович, они не сверяют каждое слово по картотеке.

— Полкниги без единого исключения? Случайно так не выходит даже у живых людей.

— Допустим. Письмо?

— Если бы Василию оставляли выбор, о письме заговорили бы хоть раз. Хотя бы для того, чтобы он вслух отказался от техникума.

— А может, о нем молчат, потому что он все решил сам? — гневно сказал Кологривов, и мне стало ясно, что поддаваться он не собирается. — Молча взял на себя дом. Возложил, так сказать, на свои плечи ответственность. Это и есть светлый финал — человек вырос и сделал выбор. Видите? Ваш довод о молчании работает и на мою версию.

— Тогда почему письмо за зеркалом, а не в печке? Почему мать промолчала? Ведь если бы Василий сам отказался, да просто выкинул или сжег письмо… Это одно. Уничтоженное письмо — закрытый вопрос. Зато вот спрятанное… Нет, Павел Игнатьевич. У Василия просто отобрали этот самый выбор.

— Отобрали… — повторил он и улыбнулся. — Ладно, идем дальше. Соседи.

— Соседи после этого письма внезапно начинают говорить с Василием как со взрослым. И не про его будущее, планы, еще что-то такое, а про цены на сено. А может, он мечтал уехать в город?

— Вот здесь стоп, — поднял ладонь Кологривов. — Здесь вы натягиваете. Уважение соседей вы выдаете за приговор, а взрослость и неволя — разные вещи. Где в тексте сказано, что уехать ему уже нельзя?

Я поискал. Прошелся в памяти по всей книге, от первой до последней строки, и не нашел.

— Нигде, — признал я. — Прямо об этом Мезенцев нигде не пишет.

— Вот, — удовлетворенно кивнул он. — И что же у вас остается, Роман Петрович?

Как назло, у меня еще и во рту пересохло, а тут после его вопроса повисла какая-то гнетущая тишина, словно все уже предрешено и сейчас просто отыгрывают спектакль, потому что того требуют нормы.

Ирина Сергеевна, самая молодая из троих, за весь спор не сказала ни слова и только переводила взгляд с меня на Кологривова. Великая княжна Евгения Георгиевна у своего окна не шевельнулась ни разу.

— Остается мать, — сказал я. — Понимает она, что делает, оставляя его при себе, или нет. В работе я написал, что мать понимает и молчит. И тут же оговорился, что держится это на двух деталях, на имени и на письме, а причина может быть другая. Может, она устала. Или ей не до того. Текст позволяет трактовать это и так, и так.

— А сами вы как считаете?

— Считаю, что понимает. Но считать и доказать — разные вещи, поэтому в работе стоит оговорка.

Кологривов помолчал, глядя в мои листы. Потом поднял голову и оглядел коллег за столом.

— Это не пересказ, коллеги. Это разбор. Спорный — безусловно. Только спорит он не с текстом, а с традицией. С текстом у него как раз все в порядке. Каждый его довод я проверил по книге, все на месте, и оговорка о спорности стоит там, где положено.

— Программа, Павел Игнатьевич, — не выдержала Тамара Аркадьевна. — Существует принятое прочтение, нормы оценивания. Мы не можем ставить высшие баллы за опровержение того, чему учит школа.

— И что мы напишем в обосновании? — поддержал ее грузный Валерий Кузьмич. — Что выпускник перечеркнул все, что о Мезенцеве написано? Нас завтра с этим обоснованием в ГКИ самих разбирать будут.

— Одну минуту. — Кологривов снова повернулся ко мне. — Когда вы успели так прочитать повесть, Роман Петрович? Вам семнадцать лет.

— Проходили в школе. А перед поездкой перечитал.

— Оно и видно, что перечитал… — хмыкнул Кологривов. — Все бы так перечитывали.

— Вопрос об оценке остается, — напомнил Геннадий Максимович. — Есть мнение проверяющих: расхождение с общепринятым прочтением. Норму никто не отменял, и в обосновании…

И тут он запнулся, увидев, как открывает рот великая княжна Евгения Георгиевна.

— В задании написано: свой вывод обоснуйте текстом произведения, — сказала ее императорское высочество. — Гончаров обосновал. Или комиссия оценивает выводы только по списку разрешенных?

Она не повысила голоса, но в кабинете стало очень тихо.

Геннадий Максимович отложил ручку и посмотрел на Тамару Аркадьевну с Валерием Кузьмичом. Те молчали.

— Оценку выставить по существу обоснования, — проговорил он наконец и закрыл папку. — Ведомость дополнить сейчас же. Роман Петрович, подождите, пожалуйста, в холле.

— Спасибо за разговор, Роман Петрович, — бросил мне в спину Кологривов. — Прелюбопытнейший разговор у нас с вами вышел.

Сколько мне поставят за конкурсную часть, в кабинете так и не сказали.

Я вышел.

В холле горела половина ламп, а за высокими окнами стояла уже настоящая ночь. На тумбочке у стены нашлись электрический чайник, стаканы и початая пачка заварки. Я вскипятил воду, заварил, понюхал — чай пах ацетоном — и отставил стакан. Ждать я стал так, без чая.

По существу обоснования — это сколько? Могли выставить все сорок, могли двадцать, а могли и три балла, и любое из этих решений было бы по существу. Я прикидывал так и этак, но каждый раз упирался в одно и то же: отсюда, из холла, узнать это невозможно, а спросить не у кого.

Я поймал себя на том, что ерзаю на скрипучем стуле. Прям вылитый абитуриент под дверью приемной комиссии. Сорокапятилетний, ага.

Часов в холле не было, и я быстро перестал понимать, сколько уже жду — десять минут или час. В студгородке сейчас, наверное, переживали приазовские. Дерзкий Гридин. Скорее всего, уже рвался к коменданту, а Кира его не пускала. Держитесь там, ребята. Я тут тоже держусь.

Наконец дверь кабинета открылась, и первой в холл вышла Евгения Георгиевна.

Я поднялся со стула и не успел даже сообразить, положено ли тут кланяться, потому что она не прошла мимо, а свернула ко мне и остановилась в шаге. Совсем близко.

— Завтра у вас история, Роман, — сказала она. — Идите отдыхать. И напишите ее так же, как сегодняшнюю работу. Удачи. Я буду за вас болеть.

Где-то тут полагалось сказать что-нибудь умное и благодарное.

Вместо этого я сделал вдох — и понял, что от великой княжны пахнет застарелым потом и очень-очень вонючими носками. Густо и тяжело, как в раздевалке мужской футбольной команды.

Умом я понимал, что виной тому мой нос, а не она. Что духи на ней, скорее всего, самые тонкие в этой стране. Что пахнет княжна свежестью и цветами.

Только горлу моему было не до рассуждений: к нему уже подкатывала тошнота.

— Спасибо, — выдавил я, перестав дышать и чувствуя, как с лица уходит кровь.

— Вам нехорошо? — спросила Евгения Георгиевна.

— Все хорошо. Извините… Евгения Георгиевна… Воздуха… не хватает… Переволновался…

И позорно ретировался.

Опомнился я уже на крыльце, глотая воздух. Последним, что мне запомнилось, было ее лицо — то ли растерянное, то ли обиженное, то ли удивленное. Пожалуй, все вместе.

Великая княжна вступилась за меня, пожелала удачи… а я сбежал от нее, зажав рот. Молодец, Гончаров. Дипломат.

И ведь не объяснишь. Не рассказывать же ей, чем и кому я заплатил за прочитанную повесть.

Через минуту на крыльцо вышли мои провожатые: те самые двое в сером и с ними Корнеев. У одного под мышкой была папка, у другого — свернутые в трубку широкие листы.

— Пройдемте.

Обратно мы ехали вчетвером — Корнеева посадили вперед. Он молчал всю дорогу и смотрел прямо перед собой, а по его спине понять ничего было нельзя. Наверное, этому специально учат уполномоченных.

Я тоже молчал и смотрел, как навстречу плывут фонари. Свернутые листы лежали у соседа на коленях, и в них было мое ближайшее будущее. Интересно, сколько в итоге мне поставили?

У ворот студгородка нас ждали.

Сначала я увидел троих курильщиков у ограды, разом забывших про сигареты. Один из них тут же нырнул в двери, и, пока мы шли через двор, народ уже стягивался к холлу первого корпуса со всех сторон. Известно всем было только одно — Гончарова, которого увезли, вернули. Наверное, будут с позором выселять.

— О, с бумагами приехали! Сейчас вешать что-то будут!

— Приказ, я тебе говорю. Об отчислении. Так положено, чтобы при всех.

— Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру!

— Народ, расступись! — уже дирижировал у дверей столичный Боря. — Нет, вы полюбуйтесь, сейчас будет исторический момент. При-каз! По слогам, для приазовских: при-каз! Ха-ха-ха!

Свои нашли меня еще во дворе. Первым протолкался всклокоченный Гридин с таким лицом, что непонятно было, кого из нас двоих возили на разбирательство.

— Рома! Ну наконец-то! А мы уже к коменданту собирались идти — узнавать, куда тебя дели. Кира не пустила, говорит, только хуже сделаем!

Волновались за меня, значит… От этой мысли стало тепло на сердце.

— Так, а ну дорогу! — рявкнула Оксана, работая локтями не хуже портового грузчика. — Разошлись! Чего встали, представление вам тут?

Арам Мкртчян молча пристроился слева, и по нему было видно, что он еле держит себя в руках. Гриша встал справа, и я заметил, как у него дрожат пальцы. Кира просто пошла рядом, ничего не спрашивая, но идти сразу стало проще.

Сбоку, вынырнув из чужой толпы, вклинился Захар — волжанин, с которым я днем стоял в одной очереди на сдачу.

— Наговорили тут про тебя, Ромка, — заслушаешься, — сообщил он, поравнявшись. — Я поржал и решил постоять рядом. Хочу посмотреть, как они все разом заткнутся.

Даже Соболевского кто-то догадался поднять с постели и привел в холл — сонного, в наспех застегнутой рубашке.

Народу набилось столько, что не продохнуть, но мой нос уверял, что пахнет тут мятой с одуванчиками. Верить ему я не стал. Двое в сером прошли сквозь толпу, которая сначала отхлынула, а потом сомкнулась за их спинами у самой доски. Один снял листы старой ведомости. Его напарник, развернув новые, повесил их на то же место.

Потом оба повернулись и вышли, не сказав ни единого слова.

И вот тут их невозмутимость впервые сработала за меня. Никто не зачитал никакого приказа — некому было это сделать. Люди в сером просто ушли, а так не отчисляют.

Так вешают результаты.

Толпа поняла это на секунду позже меня и качнулась к доске.

— «Русский язык. Предварительная ведомость»… Исправленная!

— Первая строка! Первую строку читай!

— Гончаров… — Голос запнулся. — Шестьдесят. И сорок. Сто!

Тишина вышла короткая, и в ней было слышно, как гудят лампы.

— СТО! — взвыл Гридин так, что с доски чуть не сдуло листы. — Сорок из сорока! Марк! Марк, проснись, ты такое проспишь! — И он затряс Соболевского.

— Сто? Это же все шестьдесят и все сорок… — Соболевский открыл глаза, сообразил и улыбнулся. — Значит, вытеснил меня Ромка из десятки? Ну ладно. А что Вяземский?

— Вяземский второй! — доложили от доски. — Шестьдесят и тридцать семь, девяносто семь!

— Э, Гончаров! А я что говорил! — обрадовался Степан.

— Знай наших! — Оксана обернулась к белым рубашкам и объявила на весь холл: — Слыхали, нет? Без тренеров! Сам!

— Ну, Гончаров, — заржал Захар, хлопая меня по плечу. — Повезло так повезло!

— А я и не сомневался, Ром, — солидно сказал Гриша Шульга.

Арам сгреб меня в охапку, и в ребрах у меня что-то хрустнуло.

Столичные у колонны молчали. Вяземский без спешки подошел к доске и прочитал первую строку, потом вторую.

— Что ж, — сказал он без всякого выражения. — Впереди еще четыре экзамена.

И ушел.

— Да это же… — Боря вскинулся было ему вслед. — Да они там просто!.. — И не договорил. Сдулся посреди фразы, и толпа вокруг уже смеялась над ним самим.

— Так, молодые люди! — Корнеев наконец пробился к доске и постучал пальцем по часам. — Ведомость провисит до утра, никуда не денется. Время — одиннадцатый час!

— Все, ребята, налюбовались — и спать, — подхватил я, оглядев своих. — Завтра в девять история, а она у нас общая, писать всем. Заодно проверю, чего стоит ваша подготовка. Миш, кто и когда взял Казань?

— Иван Грозный! — выпалил Гридин. — Тысяча пятьсот пятьдесят второй!

— Шаришь! Я тебя еще по датам гонять собирался, а ты и сам с усами!

— Так то даты, Рома, а то Казань!

Смеялись все, даже Кира, хотя шутка вышла так себе.

— Держи, Гончаров, — сунула мне сверток Оксана. — Твой ужин. Бутерброд и два куска сахара, больше ничего не выжило.

— Спасибо, Оксан. Съем… после полуночи.

Объяснять, почему именно после полуночи, я не стал. Просто от бутербродов с сыром и колбасой так разило сероводородом, что меня снова чуть не стошнило.

Уже на лестнице, когда гвалт убежал на пролет вперед, со мной поравнялась Кира.

— Расскажешь, что было, Ром? — попросила она.

— Расскажу, — согласился я, почувствовав дикое желание взять ее под руку и пойти погулять с ней до утра. — Только давай не сегодня и не на лестнице.

Кира кивнула, не переспросив, и от этого рассказать захотелось еще сильнее.

Ночь предстояла короткая, и это даже к лучшему, будет меньше времени лежать без сна и прокручивать в голове прожитый вечер.

Но сразу уснуть все равно не вышло. Одной фразы великой княжны хватило, чтобы решить дело в мою пользу.

Я ей никто. Почему она вступилась?