Больше всего на свете мне хотелось сейчас от души врезать по ближайшей белоснежной улыбке.

Уральские на площадке бросили играть, Гриша Шульга так и смотрел на свои ботинки, а длинный покачивал ракеткой и с довольным лицом ждал, полезем мы в драку или проглотим.

Только вот драться сейчас — глупее не придумаешь. Ровно этого от нас, судя по всему, и ждали: одна жалоба дежурному — и вместо подготовки будет разбирательство, а то и комиссия. Подставить всю делегацию накануне первой работы?

Ну уж нет. Так что кулаки я разжал. По одному пальцу, ломая себя, но разжал, медленно выдыхая. И потом так же медленно поднялся со скамейки.

Все вокруг притихли, ожидая бесплатного зрелища.

— Вяземский, вы ведь выигрывать сюда приехали, так? — поинтересовался я. — Вот и мы тоже. Завтра всем раздадут одинаковые задания, и решать их будет каждый сам, без дедов, репетиторов, тренеров и прочих мастеров спорта за спиной. Вот тогда и поговорим о том, чей уровень выше.

— Что ж… Ладно, по рукам, — разочарованно сказал Вяземский и обернулся к своим: — Идемте, господа. Корт освободился.

— И правда, чего на их воспитание зря время терять, — ухмыльнулся длинный. — Завтра сами опозорятся.

— Успехов, Гончаров, — сказал Вяземский. — Завтра вечером вывесят первые результаты. Надеюсь, вы хотя бы наполовину так хороши, как о вас в газетах писали. А то будет неинтересно.

И они ушли не оглядываясь.

— Вот же ж!.. — выдохнула Оксана Бондарь. — Ходят, ракетками машут! Да кто они такие вообще?

— Такие же, как мы! Тоже приехали сдавать экзамены, а не принимать! — вскочил со скамейки и заходил перед нами Миша Гридин, когда белые рубашки скрылись из виду. — Нет, вы слышали? Отдельный зал им подавай! Диета у них! Профессора у них! Тьфу! Да наш Рома без всяких профессоров взял столько, сколько им и не снилось!

— Стоп-стоп! — поднял я перед ним руки. Потом оглядел всех своих и сказал: — Ребята, вы не о том думаете.

— А о чем нам думать? — зло усмехнулся Арам Мкртчян. Глаза у него были налитые кровью, и я только сейчас понял, как тяжело ему было сдержать свой совсем не финский темперамент. — Нет, ты скажи нам, Рома, почему эти черти расфуфыренные считают себя лучше нас? Только потому, что их вонючие предки…

— Арам! — перебил я, заметив, как внимательно нас слушают.

— Тише ты, — одернула его Кира Ясенева. — Не хватало еще, чтобы дежурный прибежал.

— Говори, Ром, — требовательно кивнул Миша Гридин. — В чем мы неправы?

— В том, что слишком серьезно к ним относитесь, — улыбнулся я. — Арам, ты же сам дал им четкое определение. Богато одетые, с тренерами и гувернантками. Расфуфыренные. Павлины, понимаете? Пав-ли-ны. А мы — орлы. Знаете почему?

— Почему? — синхронно спросили Арам, Гриша и Оксана.

— Потому что мы все набрали баллов на Испытании не меньше, чем эти павлины со всеми их тренерами-профессорами. — Я перевел взгляд на Шульгу, сдерживая улыбку. — Разве что Грише дед помогал.

Ребята уже тоже начали улыбаться, когда я заговорил про орлов и павлинов, но на шутке про легендарного деда Гриши расхохотались так, что даже Арам вытирал слезы, Кира впервые на моей памяти широко, от уха до уха, улыбалась, а Оксана схватилась за животик, смеясь и приговаривая: «Ой, мамочки мои!»

Я же удовлетворенно кивнул. Слишком прикипел я к своим «землякам», чтобы спокойно смотреть на то, как их походя выбивают из колеи и лишают уверенности. Уже четверо суток провел с ними и успел увидеть, какие они по большей части еще наивные в своей вере в справедливость, в хорошее, во взаимовыручку. Именно они — будущее страны, а не вот эти «теннисисты» с тренерами. И ломать их я не позволю.

Тем временем от площадки подошли трое уральских. Старший, все еще с мячом под мышкой, протянул мне руку:

— Здорово! Я Степан.

— Витек, — представился плотный коренастый паренек.

— Леха, — назвал себя третий — вихрастый блондин.

Мы все обменялись рукопожатиями, назвали свои имена.

— Мы из соседнего корпуса, — сказал Степан. — Извините, что встреваем не в свое дело, но мы все слышали. Совсем столичные охренели — людей с ходу грязью поливать. Вы, если что, на нас рассчитывайте.

— Учтем, — пробасил Арам Мкртчян и пожал ему руку так, что Степан крякнул.

— А знаете, что хуже всего? — сказал Гриша. — Длинный этот — ладно, он просто ржал, таких дурачков и у нас в станице хватает. А тот, в пиджаке, Вяземский, даже не дразнился. Просто смотрел на нас как на… ну, не знаю, как на людей второго сорта. Вот это обидно по-настоящему.

— Он сильный, между прочим, — заметил Вадим Осокин. — В Смоленске взял диплом второй степени. С ним придется считаться.

— Сильный — это как? — прищурился Миша Гридин. — Сильнее тебя?

— Узнаем, — пожал плечами Вадим Осокин. — Сильный он или нет, а обыгрывать его я собираюсь в любом случае.

— Вот и правильно, — кивнул Гриша Шульга. — Завтра сядем и напишем. Поглядим тогда, сильно ли им профессора помогут.

— Именно, — согласился я.

Потом мы общались за жизнь с уральскими и сибиряками, а там подошло время ехать в театр.

У автобусов Корнеев занудно пересчитал нас по списку, хотя все четырнадцать приазовских стояли прямо перед ним.

— Значит так, молодые люди, — объявил он, убирая список в нагрудный карман. — В зале сидим своей областью, с мест не расходимся, во время церемонии ведем себя… — Корнеев запнулся, подбирая слово, — достойно торжественности момента. Вы его будете всю жизнь вспоминать!

Сам уполномоченный был в парадном костюме и при галстуке, который он поправлял всю дорогу до театра. Корнеев, похоже, волновался сильнее нас всех.

В автобусе Кира села рядом со мной и поделилась переживаниями:

— Так, Ром. С русским и математикой у нас неплохо. Слабее всего химия. Мы все к ней готовились меньше, чем к остальному, а спрашивать будут так же. Значит, с завтрашнего вечера каждый день по два часа химии.

— Химию можно со мной, Кира, — обернулся через проход Осокин. — У меня олимпиадные конспекты с собой, там весь школьный курс сжат до тридцати страниц.

— Хорошо, Вадик, с тебя конспекты, с меня порядок занятий, — тут же согласилась Кира, и они заспорили, с чего начинать.

За окном тянулся светлый вечер чужого города, и до заката здесь было еще далеко. На правом берегу по фасаду биржи бежала светящаяся строка, под мостом в низком вечернем солнце лежала Обь шириной в половину неба. Вдруг из-за поворота перед нами вырос театр с серебристым куполом.

Внутри он оказался еще больше, чем снаружи: роскошь, бархат, полудрагоценные камни, позолота, три яруса и люстра размером с нашу кухню.

В зале нас рассадили по областям. Кроме тысячи выпускников тут сидели сопровождающие и люди из вузов, а в проходах стояли камеры «Первого экрана» на штативах.

Потом свет померк, и оркестр сыграл союзный гимн. Слышал я его впервые, и звучал он на удивление хорошо. Создатели сумели сохранить торжественность советского гимна, вплетя в него новые, какие-то более благостные и миролюбивые нотки. В словах сочетались и народ, и царь, и звезды, к которым стремится страна. Мы слушали гимн стоя, и в паузе между куплетами я расслышал, как скрипят Гришины новые ботинки.

Затем на сцену вышел распорядитель.

— Торжественная встреча участников Всесоюзного подтверждения объявляется открытой, — произнес он и дождался полной тишины. — Вас приветствует ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна.

Чего я ждал, сам не знал. Если не короны, то хотя бы чего-нибудь из учебника. На деле под аплодисменты всего зала к трибуне вышла молодая женщина лет двадцати пяти в строгом синем костюме и качнула ладонью, мол, садитесь.

— Добрый вечер, — сказала она, причем говорила великая княжна Евгения Георгиевна как молодой преподаватель, которому и правда интересно, кто у него в аудитории. — Рада приветствовать вас в Новосибирске. От имени государя и от себя лично поздравляю! В этом зале сидят лучшие выпускники страны, и каждый из вас свое право присутствовать здесь уже доказал. Мне не нужно объяснять вам, сколько в жизни может дать фамилия, — я это знаю, поверьте, лучше многих. Но сами по себе ни фамилия, ни титул не дают ни места в университете, ни государевой стипендии. Завтра, перед чистым листом, все фамилии будут равны. С вас спросят только то, что умеете вы сами. Так устроено подтверждение, и в этом его главное достоинство. Впереди пять дней работы. Желаю каждому из вас спокойной головы и удачи.

Ни одной бумажки у нее в руках не было.

Зал зааплодировал так, что, по-моему, качнулась люстра.

— Слово представителю Государственной комиссии Испытания, — объявил распорядитель, и к трибуне вышел сухой человек с толстой папкой.

Этот заговорил уже по-деловому:

— Порядок на все пять дней простой, прошу запомнить. Каждый день — одна работа, начало в девять утра. Завтра, первого августа, — русский язык, второго — история, третьего — физика, четвертого — математика, пятого — химия. То же расписание вывешено в ваших корпусах.

Математика и химия в конце. Значит, время подготовиться еще есть.

— В каждой работе максимум сто баллов, — продолжил представитель. — Шестьдесят подтверждающих, уровня июньского Испытания, и сорок конкурсных, посложнее. Считаются они отдельно: за пять дней можно набрать до трехсот подтверждающих и до двухсот конкурсных. Кроме того, в последний день работ Большое жюри вправе предложить одну дополнительную задачу — до десяти баллов сверх максимума. В зачет подтверждения она не идет и учитывается только в итоговом рейтинге.

То есть для самого подтверждения нужны только первые шестьдесят. Сорок сложных — уже драка за рейтинг и государеву стипендию.

По рядам зашуршало — половина зала записывала услышанное прямо на программках.

— Теперь о главном, — представитель перевернул лист. — Чтобы подтвердить июньский результат, нужно выполнить два условия: набрать не меньше двухсот восьмидесяти пяти подтверждающих баллов из трехсот и не меньше сорока восьми — в каждой работе. Норма для всех единая. При выполнении обоих условий июньский результат считается подтвержденным: условное зачисление становится окончательным, участник получает право выбрать вуз без общего конкурса и стипендию в размере семидесяти рублей в месяц.

Двести восемьдесят пять из трехсот — девяносто пять процентов, чуть ниже июньской планки. Пятнадцать баллов запаса на пять работ. Одного плохого дня хватит, чтобы вылететь.

— Если хотя бы одно условие не выполнено, июньский результат считается неподтвержденным, условное зачисление отменяется, и в итоговом рейтинге такой участник не значится. Для общего конкурса текущего года за ним сохраняются четыреста семьдесят девять баллов либо фактическая сумма пяти августовских работ — что окажется выше. Дополнительная задача Большого жюри в эту сумму не входит. При пропуске работы по подтвержденной медицинской или иной уважительной причине результат сохраняет условный статус до отдельной проверки. Призеры всесоюзных предметных олимпиад вправе не участвовать, потому что их олимпиадные права подтверждения не требуют. Если они участвуют ради итогового рейтинга, эти права при любом исходе сохраняются. — Представитель обвел глазами зал, давая дописать. — Конкурсные баллы на подтверждение не влияют. Они дают итоговый рейтинг, а по нему выдаются пятьдесят государевых стипендий по девяносто рублей в месяц и определяются лауреаты государевой премии. Предварительные ведомости — после каждого дня, на доске первого жилого корпуса. Итоговый рейтинг — пятого августа, после последней работы. Вопросы по всему остальному задавайте уполномоченным ваших областей. Всем удачи.

На словах про отмену условного зачисления шуршание стихло само собой. Зато теперь было понятно главное: нарочно тормозить на четырехстах семидесяти девяти смысла нет. В худшем случае к ним и откатят, а если августовские работы выйдут лучше, засчитают их. Правила простые, и ловушек в них нет. Вот только мне подтвердиться мало. После июньского абсолюта от меня будут ждать первого места, потому что любой другой результат страна поймет однозначно — рекорд был то ли случайностью, то ли, что еще хуже, припиской.

Вспомнилось, что июньскую математику я сдавал с помощью системы, арендовав у нее навык на четыре часа. Здесь, возможно, и помощи уже не будет. Решать буду сам — вот и проверим, на что я гожусь.

Когда представитель Государственной комиссии Испытания закрыл свою папку и ушел со сцены, к микрофону вернулся распорядитель.

— И последнее, — сказал он. — За всю историю Единого испытания абсолютный результат — пятьсот баллов из пятисот — был показан один раз. Этот человек находится сегодня в зале. Гончаров Роман Петрович, город Светлогорск, Приазовская область.

Вставать одному, на глазах у всех, оказалось куда труднее, чем на гимне со всей толпой разом. На меня направили прожекторы, свет бил по глазам, отчего сразу стало жарко. Хлопали мне по-разному: наши били во все ладони, сзади кто-то по-доброму свистнул, а слева аплодисменты вышли пожиже.

— Выходите на сцену, Роман, — попросила княжна.

Я пошел по проходу, спиной чувствуя каждый взгляд.

На сцене великая княжна Евгения Георгиевна, ростом оказавшаяся выше меня, улыбнулась и тихо сказала:

— Не смущайтесь, Роман, надолго я вас не задержу. — И, подняв глаза на зал, продолжила уже серьезно: — Перед вами обычный выпускник, который показал необычный результат. Одно другого не отменяет. Роман, я желаю вам подтвердить ваши пятьсот. А всем остальным… с ним побороться!

Зал разразился аплодисментами уже по-другому, весь разом. А меня почему-то отпустило. Наверное, от признания, что я обычный. Похоже, в этом мире мне нравится это слово.

— Дыши, Ром, — шепнула Кира, когда я вернулся на место. — Все уже кончилось.

— Я дышу.

— Вот и дыши дальше, — кивнула она и отвернулась к сцене, но улыбку убрать не успела.

— А вот это все — запомните, — велела Оксана нашим, никого в отдельности не выбрав. — Вот прямо как есть запомните. Внукам рассказывать будем.

— Ты сначала экзамены сдай, бабушка, — шепнул Гридин и получил локтем в бок.

У самых кулис стоял человек в штатском и, кажется, не хлопал вовсе — он смотрел не на сцену, а на зал. Охрана, сообразил я.

Церемония кончилась, и поток выпускников вынес нас в фойе. Там, в толпе у дверей, рядом со мной вдруг оказался Вяземский.

— Ну и как тебе великая княжна, Гончаров? — спросил он, ухмыляясь.

— Ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна уже все сказала про фамилии, Вяземский, — ответил я.

— В этом и отличие, Гончаров, — сказал он. — Для тебя она всегда будет Евгения Георгиевна. А я ее называю просто Женькой.

И отступил к своим, не дожидаясь ответа.

На обратном пути в сумерках мы увидели, как Новосибирск зажигался по-настоящему, огнями по обоим берегам.

— Завтра вся Кущевская увидит меня! — поклялся Гридин, потому что камера «Первого экрана», по его словам, взяла наш сектор крупно.

Гриша спросил у Яши Каца, во сколько могло обойтись строительство такого театра. Кац начал прикидывать вслух, на третьем миллионе сбился и пообещал досчитать к отбою.

— В таком зале и спеть не стыдно, — мечтательно сообщил Дима Ковальчук, который весь вечер задирал голову к ярусам. — Акустика, Гончаров, слышал какая? Эх, не для нас строили…

— Ну уж явно не для наших дворовых да станичных песен, — с сожалением сказала Оксана Бондарь.

Вернулись в корпус в начале десятого. В холле первого этажа стояли три телефонные кабины межгорода, и к ним уже тянулась очередь: не мы одни после театра сообразили, что дома ждут звонка. Наши заняли хвост чуть ли не полным составом. В прошлой жизни я позвонил бы домой прямо из зала, не вставая с кресла. Здесь пришлось ждать.

— Межгород, по три минуты, — на всякий случай напомнила дежурная, не отрываясь от журнала. — Вас много, а линии три.

За мной пристроился Гридин и, шевеля губами, репетировал рассказ про церемонию открытия.

Дома мне ответили после второго гудка.

— Квартира Гончаровых, — строго произнесла Таська.

— Тась, это я.

— Ромка! — завопила она так, что я отодвинул трубку от уха. — Мам! МАМ! Это Ромка! Из Новосибирска!

На том конце грохнуло, зашуршало, и вдруг быстро, словно боялась не успеть, заговорила мать:

— Ромочка, сыночка, доехал! А телеграмму чего не отбил? Отец уж в диспетчерской спрашивал, не пришло ли!

— Виноват, мам. Вчера заселились поздно, с утра регистрация, медосмотр, вечером театр… Я и прикинул, что лучше дождаться очереди к телефону и позвонить по-человечески, чем гнать две строчки на телеграфе.

— Ох, прикинул он… Ладно уж. Голос-то живой, не то что телеграмма… Вас там кормят хоть? В поезде не продуло?

— Кормят как на убой, мам. Живем в студгородке, столовая рядом, сегодня котлеты давали.

— Котлеты — это хорошо… — согласилась мать и вдруг спохватилась: — А голос чего уставший?

— Так день какой выдался, мам. Мы сегодня в театре были, на открытии. Нас ее императорское высочество великая княжна Евгения Георгиевна приветствовала.

Стало тихо.

— Настоящая⁈ — ахнула мать. — Вот прямо живая настоящая княжна? Господи… А какая она из себя? В короне?

— Без короны. Евгения Георгиевна была в синем костюме, как учительница. Пожелала нам удачи и спокойной головы.

— Это она правильно пожелала, — со знанием дела одобрила мать. — Спокойствие на экзамене — первое дело.

— Завтра церемонию по телевизору покажут, мам. И официальный список участников огласят на всю страну. Не пропустите.

— Да куда ж мы денемся, — отозвалась мать. — К нам и соседи попросились, у них кинескоп сел. Я пирогов напеку… Ой, Ромочка, а тетя Катя всем говорит, что ты теперь заважничаешь и звонить домой совсем перестанешь. Окрутят тебя там. А я ей отвечаю: мой не заважничает.

— Не дождется тетя Катя, мам.

— И один никуда не ходи, слышишь? Город чужой, миллионный…

— Не буду, мам. Не переживай.

— Вот и хорошо.

— А ты завтра в телевизоре будешь? — отвоевала трубку Таська. — Я всему двору сказала, что будешь.

— Буду, Тась. Если покажут.

— Покажут. Куда они денутся. Ром, а княжна — она красивее Киры?

— Тася! — ахнула мать где-то рядом.

— А что такого? Мне интересно.

— Она старше, Тась. Ей лет двадцать пять. Но да, она очень красивая.

Дежурная выразительно постучала ногтем по циферблату часов.

— Мам, тут очередь, у нас по три минуты. Дай отца, если рядом.

— Рядом, рядом… Петь! Петя! Рома звонит!.. — И уже в сторону, тише: — Спроси, тепло ли одевается!

Трубка перешла из рук в руки.

— Ну че там, Ром? — спросил отец так, словно я звонил с соседней улицы.

— Нормально, бать. Завтра первая работа.

Отец помолчал. Слышно было, как дома бубнит телевизор и как мать подсказывает ему вопросы.

— Не суетись там, Ром, — проговорил он. — Делай свое, как дома делал. Остальное приложится.

— Понял, бать.

— Ну и все. Ешь нормально, а то мать переживает.

Повесив трубку, я уступил кабину Гридину и поднялся к себе на третий этаж.

Довольный Гридин явился минут через десять и уселся к окну со своим приемником, убавив звук почти до нуля.

— А здорово тебя сегодня объявили, — сказал он, не оборачиваясь. — Отдельной строкой, как чемпиона. Я чуть не заорал на весь зал, Яша удержал.

— Лучше бы заорал, Миш. Было бы не так страшно вставать.

— Да понятное дело, — хмыкнул Гридин и покрутил ручку настройки. — Слышь, Ром, а если между нашим корпусом и соседним антенну растянуть? Там метров двадцать, я прикидывал. Дежурному, конечно, не понравится, но он же спит когда-нибудь, или… — На этом месте Гридин зевнул, лег и уснул на середине фразы.

Выключив его приемник, я погасил свет и постоял у окна. Где-то в этих корпусах наверняка не спал сейчас и Вяземский, которому завтрашний день был нужен не меньше, чем мне. Только совсем для другого.

И тут проснулась система.

Персональное задание.

Наименование: первое место.

Основная цель: первое место в сводном рейтинге Всесоюзного подтверждения.

Срок исполнения: 05.08.2003.

Награда: повышение уровня обслуживания (в связи с неоднократными запросами пользователя разблокируется: состав и основание операции от 07.06.2003).

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:01:00… 00:00:59…

[Принять] [Отклонить]

Вот, значит, как. Еще недавно, в поезде, она отбилась от меня уровнем обслуживания, а теперь сама предлагала ответ в награду за первое место. Седьмого июня с меня списали что-то, чего я не знаю до сих пор, и прижать систему в вагоне не вышло. Оставалось всего ничего: стать первым среди тысячи лучших в стране.

«Принять» я выбрал, не дожидаясь конца отсчета.

Задание принято. Срок исполнения: 05.08.2003.

Окно мигнуло и сменилось другим.

Персональные предложения: пересмотрены.

Прайс, стало быть, обновился.

1. Полное владение предметом (один из пяти, на выбор).

Уровень: выпускник школы с золотой медалью.

Оплата: острое заболевание тяжелого течения.

Начало: 06.08.2003.

Длительность: не менее четырнадцати суток.

Система била прицельно: к химии я сейчас был готов хуже всего, и она это прекрасно знала. Но валяться пластом две недели… Начало — шестого августа, сразу после подтверждения. То есть закончить все дела здесь и слечь на обратной дороге, прямо в вагоне. Почти заботливо с ее стороны.

2. Полное владение предметом (один из пяти, на выбор).

Уровень: выпускник высшего учебного заведения, диплом с отличием.

Оплата: полная двусторонняя потеря слуха.

Восстановление: не предусмотрено.

На второй строке я задержался. Это значило никогда больше не услышать, как Таська орет в трубку «Ромка!» на весь подъезд. И шум моря на Косе — тоже никогда. За один предмет из пяти. А не пошла бы ты?

3. Полное владение предметом (все пять).

Уровень: профессор.

Оплата: перенос списания на носителя из круга первой линии.

Вид списания: необратимая утрата массива автобиографической памяти.

Выбор носителя: за пользователем. Список: мать, отец, сестра.

Ах ты ж… Я сквозь зубы выругался, осознав, что предлагает система: платить буду не я. Кто-то из Ромкиной семьи забудет кусок собственной жизни, а какой именно, система не уточняла. Может, год. Может, всю жизнь. И выбрать, кто именно заплатит, она любезно предлагала мне.

Что значит платить памятью, я знал на себе: в июне система уже забрала у меня час детских воспоминаний. Но тогда я платил своим. Теперь — чужим.

Отведя взгляд от окна, я добрался до кровати и полежал в темноте, дыша размеренно, с длинным выдохом.

Мать, отец, Тася. Совсем недавно я слышал в трубке все три голоса.

А самое поганое случилось потом. Я поймал себя на том, что читаю эти три строки не как гадость, а как прайс. На какую-то долю секунды — не выбирая, упаси боже, а просто потому, что голова так устроена, — я начал прикидывать. И этого хватило, чтобы подскочить и сидеть на кровати, пока не прошло.

Отклонять сразу я не стал, но и принимать — тоже. Времени до восьми утра оставалось достаточно.

Система, сдается мне, и не ждала ответа прямо сейчас. Просто показывала, где именно проходит граница дозволенного моими же моральными ценностями и принципами.

Дешевый старый фокус. Знаю. И работает же.

Срок действия предложений: до 08:00 01.08.2003.

Окно погасло само, и остались только город за стеклом да ровное сопение Гридина.

Завтра утром комиссия огласит список участников на всю страну, и в нем будет моя фамилия. Дома сядут к телевизору всей семьей — мать, отец и Таська, которая уже пообещала меня всему двору.

А я в это время буду сидеть в экзаменационном зале, и передо мной лягут лист со штампом и задачи, которые я должен решить сам. Своей головой, за которую пока, слава богу, плачу один.