Уговорить меня тоже сыграть что-нибудь, хотя бы «Я — свободен», которую ребята слышали по телевизору, им не удалось. Даже когда Пападаки сложила руки в молитвенном жесте и, сделав трогательное личико, проговорила: «Ромочка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» — я все равно не поддался. Так и зубрил физику.

— Ну ты кремень, — одобрительно кивнул Гриша. — Перед такой дивчиной устоял!

Ленка Пападаки, жгучая фигуристая гречанка, как я заметил, прекрасно осознавала свою красоту, а потому крутила остальными парнями как хотела. Но вот со мной не вышло.

Горы кончились перед самым Челябинском. Дорога выпрямилась, вагон перестало раскачивать на поворотах, и Кира к стоянке вышла в коридор уже не такая бледная, поэтому к Руденко я решил пока не идти. Да и, может, это уже не имело смысла, раз дело было не в здоровье, а в «лечебном голодании».

Челябинск встретил нас длинным перроном, заводским дымом за путями и такой толпой, какой мы с самого Батайска не видели. На доске у самовара было написано: «Челябинск — 12:41. Стоянка 30 мин».

Из вагона высыпали все. Первые минуты просто ходили вдоль состава и озирались, потому что после двух суток в вагоне было на что посмотреть.

— Ничего себе, — остановилась посреди перрона Оксана Бондарь. — Да в один этот вокзал войдет весь наш поселок, и еще место останется. Тридцать минут стоим, чего зря топтаться. Пошли по киоскам, посмотрим, чем тут торгуют.

Торговали, как выяснилось, всем сразу. В первом киоске лежали газеты и открытки, во втором — минералка, печенье и мороженое в бумажных стаканчиках, а в третьем, у самого выхода в город, — изделия из зеленого камня с прожилками: бусы, шкатулки и пепельницы.

— У нас такого не продают, — сказала Пападаки, задержавшись у витрины дольше всех. — Взять, что ли, родным сувениры?

Яша Кац застрял у первого киоска — купил там открытку с челябинским вокзалом.

— Маме, — объяснил он, спрятав открытку в карман рубашки. — Я с каждой большой станции беру, эта уже третья. Приеду — она их на буфет поставит, по порядку, а я буду рассказывать, как ехал.

— Ты бы лучше отправил ей по почте, — посоветовал я. — Открытки придут, когда ты уже вернешься, наверное, со штампами и марками. Так интереснее.

— А это идея! — просиял Яша. — Отправлю на обратном пути, чтобы города и штампы совпадали.

Тут же, вдоль всего перрона, стояли торговки, у каждого вагона свои: вареная картошка с укропом, огурцы, пирожки, вобла на расстеленной газете…

А горячее было только у двух теток в платках, у которых дымились укутанные в одеяла кастрюли с пельменями. Возле них Оксана и оказалась раньше всех.

— Божечки, да тут пельмени! — радостно воскликнула она, наклонившись над кастрюлей так, что пар пошел в лицо. — Домашние! Беру, и не отговаривайте! У меня уже слюнки текут!

Она выпрямилась и обернулась к остальным.

— Кто еще будет?

— Меня считай, — отозвался Миша Гридин, и следом за ним откликнулись еще несколько голосов.

Тут к кастрюлям подошла Руденко, и Оксана выжидательно на нее посмотрела.

— Погодите, девушка, — наклонилась над паром Лариса Матвеевна. — Горячие, пахнут нормально. Если уж берете, то ешьте сразу. До вечера не оставляйте ни в коем случае, а то все подтверждение рискуете провести в инфекционном.

Потом погуляли еще, разминая ноги, а вскоре нам замахала Валентина Егоровна, и мы вернулись в вагон.

Когда тронулись, я пошел к самовару заварить Кире чаю покрепче и с сахаром, как вчера. Из третьего купе на весь коридор шел перебор, это Дима Ковальчук опять взялся за гитару и не отпускал ее до самого обеда.

После Челябинска, как Кира и обещала, мы с ней занялись математикой. За окном пошла зауральская равнина — степь, березовые колки, редкие озера с белыми от соли берегами.

Кира отработала свое расписание сполна и за час с лишним прогнала меня по такой подборке зубодробительных задач, что я взмок.

А потом в дверь заглянул Гриша Шульга со своей карточкой из дорожного практикума.

— Можно, Ром? — спросил он, красный уже на пороге. — Задачу-то я решил, а вот сказать вслух… Ты же говорил, тренироваться надо.

— Заходи, Гриша, садись, — сказал я и подвинулся. — И представь, что рассказываешь не нам, а кому-нибудь своему, кто тебя дома всегда слушал.

— Понял, расскажу как деду, — согласился Шульга, сел, длинно выдохнул и рассказал: сначала сбивчиво, потом ровнее, а на выводе даже голос поднял.

— С обоснованием, по шагам, ничего не пропустил, — подвела итог Кира, сверившись с карточкой. — Гриша, если так же расскажешь на защите, краснеть тебе будет не за что.

Тут к нам, постучав костяшкой по косяку, заглянул Вадим Осокин.

— Кира, есть предложение, — сказал он. — Вчерашняя задача из конверта Корнеева решалась и вторым способом, через график. Хочу сверить ход именно с тобой.

Кира посмотрела на меня, пожала плечами и кивнула Осокину.

— Через график? Интересно. Пошли к вам, у нас тут занято. Рома с Гришей занимаются.

Тем временем Ковальчук со своей гитарой уже успел перебраться к Араму, так что третье купе, куда ушли Осокин с Кирой, освободилось, и оттуда еще долго доносилось «а если по оси взять время…» пополам со смехом. Смеялась, между прочим, Кира.

Я уткнулся в физику и обнаружил, что задачи, которые только что легко решались, теперь почему-то даются со скрипом. Да ладно. Я аж не поверил ощущениям, прислушавшись к себе. Ты чего, Гончаров, ревнуешь?

Улыбнувшись своим мыслям, выкинул эмоции из головы и сосредоточился на задачах.

Курган мы прошли почти без остановки, и до самого ужина за окном не менялось ничего, кроме облаков…

После ужина ребята, не сговариваясь, собрались между нашим и пятым купе. Кто устроился у нас, кто у Арама, а кто остался в коридоре у окон. Проводница Валентина Егоровна принесла из ресторана сушек и угостила.

Оксана уселась в нашем с Кирой купе, высыпала на стол семечки из очередного кулька и, пока рассаживались, завела вчерашнюю протяжную казацкую песню про степь и дорогу.

А когда довела до припева, оборвала и повернулась ко мне.

— Слушай, Гончаров, а спой ты, — попросила она. — Мы же все по телику видели, как ты у себя в городе пел. Я тот сюжет раз пять посмотрела, песню ты тогда спел такую еще бодрую. Тот самый Гончаров, который поет, — это же про тебя говорили? Ну не просто же так ты с собой гитару взял?

— Точно! — обрадовалась Аня Лемешко. — Я тоже видела! Ну правда, Рома, спой, а?

— Ребята, давайте не будем, — подняв обе ладони перед собой, покачал я головой. — Не буду я сегодня петь, не обижайтесь.

Славы этой мне и дома хватило по самые уши. Последние недели из телевизора не вылезал и наелся этого с лихвой. Объяснять это я не стал, но Оксана, кажется, что-то поняла и тоже не стала настаивать.

— А может, он без телевизора не поет, — сказала Ленка Пападаки со своего места, ни к кому не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Там, говорят, и не такое умеют. Споют за тебя, подрисуют.

— Монтаж, Лена, страшная сила, — согласился я, не оборачиваясь. — Спою на обратном пути, после подтверждения, тогда и проверишь, умею ли я без телевизора.

В коридоре откатилась дверь третьего купе.

— Да чего вы к человеку пристали? Не поет — и не надо, — сказал, выбравшись в коридор с гитарой наперевес, Дима Ковальчук. — А я ведь предлагал еще вчера, что зарубимся на гитарах в другой раз. Вот он, другой раз, Гончаров. Ты отказался — дело твое. Сиди теперь и слушай, как у нас во дворе играют.

Он заиграл… и оказался хорош. Три аккорда, зато какие уверенные, голос дворовый, с хрипотцой, а главное — кураж. Начал со старой станичной, про степь и атамана, и Шульга, к моему удивлению, знал ее всю и загудел снизу вторым голосом — дед, объяснил он потом, поет ее, когда сети чинит. Потом пошла портовая, про то, как уходят в море и не все возвращаются, и у Лемешко заблестели глаза.

— Не обращайте внимания, — всхлипнула Аня, отмахнувшись от Людмилы Крамаренко, которая штопала рядом воротник Гришиной парадной рубахи. — Я на песнях про дом всегда реву. Пойте дальше.

А на третьей, веселой, где припев подхватывается сам, пел уже весь вагон, даже сонный Марк Соболевский выводил что-то со своей полки, не просыпаясь до конца.

Я подпевал, где знал, а больше слушал. Перебор в запеве у Ковальчука оказался хитрый, с подцепом, — я бы такой с ходу не повторил. А еще я запоминал, что здесь поют и на каких словах слушатели включаются. У меня в голове лежала музыка на двадцать лет вперед, которые здесь уже никогда не случатся. Целый плейлист, как сказали бы у нас, и половины из того, что я слушал всю свою жизнь, в этом мире просто не было.

После веселой песни Ковальчук раскраснелся, перебрал струны и коротко покосился на дверь третьего купе, где стоял, прислонившись к косяку, Вадим Осокин.

— А теперь старая. Дворовая, — объявил Дима и посмотрел уже на меня. — А знаете, как ее у нас поют?

И завел вкрадчиво, с оттяжечкой:

— Чужой билет — счастливый путь, садись, пока не сняли. Чужим умом легко блеснуть, пока не проверяли…

На «чужом билете» я напрягся, догадываясь, о чем песня, и поставил стакан на столик, пока не дрогнула рука. Песня была, судя по всему, дворовая, а попала так, как Ковальчук при всем желании попасть не мог.

Я сидел с ровным лицом и слушал дальше, но Кира, я видел краем глаза, уже смотрела не на Диму, а на меня. А следом за ней и остальные начали бросать на меня взгляды, оценивая реакцию.

— Пускай горит твоя звезда, и все твердят о чести… — дерзко тянул Ковальчук, скалясь мне в глаза. — Но проводник спросил тогда: «А ты на чьем здесь месте?»

К концу второго куплета уже все все поняли. Лемешко перестала подпевать на середине строчки. Кира закрыла сборник, который держала на коленях, и щелчок обложки в наступившей тишине вышел громче, чем надо. Стало слышно колеса.

— Ты, Дима, сейчас этой песней сам и подавишься, — процедил и начал подниматься со своего места Миша Гридин. — Спой ее еще разок в Кущевской, у нас за такую…

— Да что вы все как на собрании⁈ — хохотнул Ковальчук и обвел взглядом коридор, но поддержки не нашел нигде, даже у Ленки Пападаки. — Песня такая, она вообще ни про кого! Дворовая, ей сто лет в обед. Не про тебя песня, Гончаров, ты не думай.

— А я и не думаю, — ухмыльнулся я. — Это ты решил, что я подумаю.

Осокин в дверях третьего купе молчал и не двигался, а я смотрел уже не на него, а на Ковальчука. Злобы в нем, похоже, никакой и не было, так что унижать его в ответ мне не хотелось.

Отставив стакан, я вышел в коридор, тронул Гридина за плечо, чтобы сел, и протянул руку.

— Дай-ка.

Хмыкнув, Ковальчук отдал гитару и отступил к окну. Гитара оказалась легче моей и старше, с потертым до дерева верхом, но строй держала. Я перехватил гриф и попробовал струны. Петь я сегодня не собирался, но вот стоял с чужой гитарой и не помнил, в какую секунду передумал.

Песня подвернулась сама, хотя была она совсем про другое. В прошлой жизни ее пели про армию: парня забирают из дома, стригут под ноль и ставят в строй, и вся его юность разом оказывается в сапогах. Мне было двадцать три, когда она загремела из каждого окна, и мы с ребятами разучили ее в тот же вечер.

Прикинув, что на что заменить, я начал играть. Переделывал на ходу, экспромтом, а потому вышло кривовато, но главным в песне было настроение, а не слова.

Гридин поднял голову. Оксана перестала щелкать семечки и подалась вперед, ловя мелодию, когда я дошел до припева:

— Здравствуй, утро в облаках! Здравствуй, юность на парах! Пропади, моя тоска, вот я и студент, ура!

— … студент, ура! — повторила за мной Оксана, примериваясь, и я кивнул ей, чтобы подхватывала.

— Кто со станции, кто с моря, кто из степи без огней, — заражаясь настроением песни, весело пропел я. — Всем нам ехать, всем нам спорить, вместе легче, веселей!

На втором припеве Оксана уже пела со мной в полный голос, а сбоку загудел Шульга. К концу подхватили остальные.

Осокин послушал еще немного и отступил в купе. Дверь за ним мягко откатилась и встала на место. А Пападаки поднялась со своего места, пересела на край нижней полки ближе к проходу и смотрела на меня уже без всякой насмешки.

Потом попросили, уже и не понять кто, потому что требовали хором, и я спел им и «Свежесть без сахара», и «Я — свободен», но больше петь ничего не стал. Решил, что пока не придумаю достоверно, что и откуда я услышал, новых песен петь не буду. Как и говорить, что я автор. Как-то претило мне присваивать чужое, пусть в этом мире от этого никто и не пострадает.

Разочарованно гудя, народ из протеста даже хлопать после последней песни не стал. Но и расходиться не спешили, пока Руденко не напомнила про десять часов. Оксана с Кацем успели записать слова к себе в тетрадки, а я вернул гитару Ковальчуку грифом вперед.

— Держи, Дима. Гитара у тебя хорошая, голосистая. Научишь перебору, который в запеве у станичной?

— Вторая струна у нее плывет… Дорога длинная. Может, и научу, — проворчал, принимая инструмент, Ковальчук.

Без пяти десять мы с Кирой наконец остались в купе одни.

— Заметил, кто чем занялся после вчерашней викторины, Ром? — спросила она, убирая расписание. — Пападаки весь день просидела с задачником. А Ковальчук взял гитару. В Новосибирске эта разница станет видна еще лучше.

— Пожалуй, — согласился я, забираясь на свою полку. — Только Ковальчука я бы не списывал, Кира. Мозгу нужно переключаться, и песни его станичные — способ подготовки.

— А я никого и не списываю. Просто смотрю, кто как готовится, и прикидываю, кто нам там будет соперник, а кто попутчик. — Кира щелкнула своим выключателем, и в купе остался только синий свет ночника. — Спокойной ночи, Ром… — И добавила уже из темноты, совсем другим голосом: — Ты же говорил, петь не будешь.

— Я и не пел. Просто ответил.

Под стук колес я уснул почти сразу.

Петропавловск мы миновали ночью, Омск я проспал тоже, а проснулся уже среди плоской Барабинской степи, в озерах и камышах до горизонта.

Вагон с утра жил по-новому. Гриша Шульга принес мне новую карточку сразу после завтрака, сел напротив и рассказал решение почти без запинок, а сбился всего раз, и то на середине.

— Дед говорит, что и язык мозоль набивает, — сказал он, краснея уже от удовольствия. — Кажется, до меня дошло, о чем он.

Осокин опять увел Киру в третье купе со своим графиком, и это, похоже, становилось у них привычкой, а я, к собственному удивлению, поймал себя на том, что прислушиваюсь к их разговору чаще, чем к своей физике. А Дима Ковальчук после завтрака все-таки показал мне станичный перебор, и полчаса мы по очереди мучили его гитару, пока в дверях не встала Руденко.

— Инструмент убрали, — распорядилась она. — У меня от вашей музыки дисциплина в вагоне падает.

В Барабинске Валентина Егоровна высунулась из тамбура и показала нам в дальний конец перрона.

— Рыбу берите у бабки с краю, — распорядилась она. — Пелядь копченая, другой такой до самого Тихого океана не будет. Остальных не слушайте, у них вчерашняя.

Пелядь у бабки с краю смели всю, и последний общий стол вышел рыбным и шумным.

— У нас такую не поймаешь, — вынес приговор Гриша Шульга, обгладывая хребет, и добавил что-то еще из дедовских прибауток про чужую рыбу, которая кажется вкуснее, чем своя.

До Новосибирска оставалось еще несколько часов, и вагон понемногу затихал, а степь за окнами только к вечеру начала густеть поселками и заводскими окраинами. Вот тогда все и полезли за чемоданами. Гридин уложил приемник в фанерный ящик и объявил на весь коридор:

— В Новосибирске я вам Японию поймаю. Оттуда до нее ближе, я по карте мерил.

А Кира сняла с крючка приготовленное платье и выставила меня в коридор.

В коридоре у окна стоял Вадим Осокин и смотрел на первые пригороды.

— Волнуешься? — спросил я, вставая рядом.

— Готовлюсь… — поправил Вадим, не поворачивая головы, после чего добавил: — А ты нормальный, Ром. Лучше, чем я думал.

— Не такой уж нормальный, — не согласился я и улыбнулся. — Моя сестра Таська с тобой бы тоже поспорила.

Осокин кивнул и ушел к себе, а я вернулся в купе, где Кира уже переоделась, достал оба чемодана и поставил их у двери, а чехол с гитарой закинул за плечо. За окном пошли заводы, мосты, пути в десять рядов…

Вскоре поезд, простояв минуту у красного входного светофора, тяжело подкатил к перрону. Новосибирск-Главный оказался огромным — зеленый вокзал с башней стоял над путями, как дом культуры размером с порт.

На перроне нас уже ждали. Вдоль вагонов шли люди с повязками ГКИ и табличками областей, которых я насчитал десятка два только в нашем конце состава. У соседнего вагона строилась делегация с Волги, а на другом пути разгружался еще один состав, и оттуда гортанно перекликались ребята с Кавказа, а за ними выходила целая толпа с одинаковыми спортивными сумками — эти, судя по табличке, приехали из самой Москвы. Тысяча лучших выпускников страны съезжалась сюда сегодня и завтра, и перрон был забит делегациями.

— Приазовская область, четырнадцать участников, двое сопровождающих! — доложил уполномоченный Корнеев человеку с папкой-планшетом и повязкой.

— Приазовская область, четырнадцать и двое, принято, — отметил что-то в списке тот. — Автобусы за вокзалом, посадка по табличке своей области. Медицинские карты примут в студенческом городке при регистрации. Заезд у нас сегодня и завтра, так что на перроне не задерживаемся, следующий состав уже на подходе.

Сверив свой список с перронным, Корнеев убрал папку и впервые за всю дорогу разрешил себе выдохнуть.

— Четырнадцать голов довез, — заулыбался он облегченно. — Теперь пусть страна за них отвечает.

— Медицинские карты все у меня, при регистрации и сдам, — прибавила Руденко. — Все четырнадцать на ногах, что при таком питании с перронов — отдельное достижение.

Валентина Егоровна вышла в тамбур провожать нас.

— Ну, вот и доехали, молодые люди, — проговорила она, придерживая дверь. — Три ночи — и ни один не отстал, у меня такое не каждый рейс бывает. Обратно поедете — просите девятый вагон, я до сентября на этой нитке.

Мы выгрузились на перрон со всеми чемоданами, ящиками и гитарами — моя собственная, в чехле, висела за спиной, и я только теперь сообразил, что так и не доставал ее за всю дорогу. Кира встала рядом, посмотрела на всю эту гудящую, съехавшуюся со всей страны толпу, и сказала:

— Приехали. Теперь можно и поесть нормально.

Я засмеялся, подхватил ее чемодан вместе со своим, и мы пошли за табличкой «Приазовская область» сквозь чужие делегации, не растягиваясь, всем своим вагоном.

— Приазовские пошли, — долетело от москвичей с одинаковыми сумками. — Вон тот, с гитарой, который пятьсот набрал.

— Этот, что ли? Обычный какой-то. По телевизору вроде повыше был.

— Слыхал, Рома? — толкнул меня локтем Гридин. — Обычный ты, оказывается. А мы-то тряслись, что звезду везем.

— Вот и я говорю, — согласился я. — Обычный я. Тебя, Гридин, по телику покажи, ты от этого что, необычным станешь?

— Так-то телик еще заслужить надо, — вздохнул он.

Автобус повез нас через вечерний город. Этот Новосибирск активно строился. Башенные краны торчали над кварталами в обе стороны, сколько хватало глаз, на правом берегу светился круглый стеклянный зал с бегущей строкой по фасаду, а потом под нами загудел мост, и Обь развернулась в низком вечернем свете такой шириной, что Волга из окна поезда показалась мне воспоминанием.

— Вот это река, — уважительно проговорил Гридин, прилипнув к стеклу. — Тут заземление и искать не надо — кидай провод прямо в воду.

Межвузовский студенческий городок раскинулся на левом берегу четырьмя одинаковыми корпусами, и окна в них были распахнуты чуть ли не на каждом этаже. У входа в наш корпус дежурили студенты с повязками, сверяли списки и выдавали ключи.

— Юноши — третий этаж, девушки — пятый, комнаты двухместные, — объявил старший из них, найдя нашу делегацию в списке. — Отбой в двадцать три ноль-ноль. Завтра с девяти регистрация и медосмотр, столовая номер два, талоны получите там же. С вопросами — к дежурному по этажу.

После трех суток на колесах пол под ногами у меня все еще покачивался.

— Отбой в одиннадцать, девочки, слышали? — приняв свой ключ, объявила Оксана. — Ром, а нас в вагоне Лариса Матвеевна в десять спать отправляла, блин. Целый час жизни, считай, отбирала у нас!

— Вот на медосмотре завтра этот час и потратите, — пообещала, пересчитывая стопку медицинских карт, Руденко. — И чтобы мне не ругаться, Бондарь!

Пока разбирали ключи, Кира уехала лифтом на свой пятый, успев сказать мне через плечо, что расписание на нашу завтрашнюю подготовку составит после регистрации.

Нас с Гридиным поселили в одну комнату. Войдя, Миша распахнул окно, высунулся по пояс и остался доволен.

— Третий этаж, окно открывается настежь, — доложил он, втянувшись обратно. — Считай, вся Сибирь как на ладони. Не против, Ром, если я с приемником побалуюсь?

— Балуйся, — махнул я рукой. — До одиннадцати. Потом я буду спать.

Потом мы с Мишей по очереди с наслаждением мылись в душевой, а там пришло время ложиться, хотя Гридин порывался спуститься в холл и начать знакомиться с девочками.

Перед сном я выключил свет и постоял у окна. В окнах трех таких же корпусов напротив горел свет. Там приехавшие сегодня выпускники раскладывали чемоданы, листали конспекты и не спали. Всем им я пока не доказал ничего, и с пятницы это предстояло исправлять.

Но засыпал я сегодня все равно одним из своих — из тех четырнадцати, что приехали одним вагоном.