Корнеев вскрыл конверт и заулыбался. А прежде чем заговорил, я понял, что этот человек здесь не просто так. Гляди ж ты, и задачки у него при себе, и замашки… скажем так, людей особого сорта. Неужто ради меня его приставили? Решили ненавязчиво проверить, не пустышка ли Гончаров?

— Ну надо же… — проговорил Корнеев. — И в задачке мост, и тут у нас мост впереди. Да. В общем, задачка про поезд и мост, ребята.

— Фу-у-ух… — вытер лоб рукавом Миша Гридин. — Пять раундов держались, а рассудит нас, похоже, мост. Чертовски красиво вышло, а, ребят?

— Но-но, Гридин, — донесся голос Руденко. — Поругайся мне тут!

Все еще улыбаясь, Корнеев зачитал условия задачи, чеканя каждое слово:

— Значит так. Состав длиной четыреста двадцать метров движется равноускоренно. Голова состава проходит мост за сорок секунд, а хвост — за тридцать. От въезда локомотива на мост до момента, когда хвост состава покидает мост, проходит шестьдесят секунд. Найти длину моста, скорость состава при въезде и ускорение.

На некоторое время в вагоне повисла тишина, а потом заговорили сразу все.

— Стоп, стоп, стоп! — замахал руками Ковальчук. — Как это: локомотив едет по мосту сорок секунд, а хвост — тридцать? Они же одним составом прицеплены, им положено одинаково!

— Опечатка в карточке, наверное, — предположила Аня Лемешко. — Так же не бывает.

— Условие противоречивое, я считаю! — поддержала Оксана уже из нашего лагеря. — Пусть Арсений Валентинович перечитает!

А за окном тем временем белые от полуденного солнца пакгаузы Сызрани ушли назад, полотно легло под уклон, и открылась широкая, слепящая Волга с далеким бакеном на стрежне. Вагон качнуло, потому что состав придержали, а потом меня мягко потянуло назад, и ферма Александровского моста, который, кстати, в свое время считался самым длинным в Европе, встала впереди.

— Никакого противоречия нет, — тихо сказал я, когда собрал команду в нашем купе. — Хвост просто отстает на четыреста двадцать метров. Поезд разгоняется — вот как наш сейчас, чувствуете? Перед мостом придержали, теперь набираем.

— Точно… — Кира подняла голову, и глаза у нее загорелись. — Хвост въезжает на мост позже, когда ход уже набран, потому и секунды у него другие. Ромка прав, это легко решается. Дайте мне листок или салфетку, любую.

— Дайте Кире салфетку, а от тебя, Гриша, нам нужны три момента времени, — распределил я. — Ты числа в уме держишь лучше всех в команде, сам сегодня показал.

— Угу, — сглотнув, кивнул и начал загибать пальцы Гриша Шульга. — Хвост сошел с моста на шестидесятой секунде, а пробыл на мосту тридцать. Значит, заехал на тридцатой. Локомотив сошел на сороковой. Вот и все моменты: тридцатая, сороковая, шестидесятая.

— Дальше объясняю на пальцах, без всякой алгебры, — продолжил я. — Пока хвост доехал до моста, локомотив прошел ровно длину состава: четыреста двадцать метров за тридцать секунд. А с сороковой по шестидесятую, пока хвост докатывался, локомотив снова прошел ровно состав: те же четыреста двадцать, но уже за двадцать секунд. Альфия, подели.

— Четыреста двадцать на тридцать — четырнадцать метров в секунду в среднем, — тут же отозвалась Галиева, не заглядывая в черновик. — Четыреста двадцать на двадцать — двадцать один. Один и тот же поезд, а средние разные. Значит, и правда разгоняется, и разгоняется ровно, раз в условии так написано.

— А раз разгон ровный, то средняя скорость — это скорость точно на середине времени, — подхватила Кира, уже черкая свои уравнения. — Четырнадцать метров в секунду поезд шел на пятнадцатой секунде, посередине первого куска. Двадцать один — на пятидесятой, посередине второго. Семь метров прибавки за тридцать пять секунд дают по двадцать сантиметров в секунду за каждую секунду. Теперь откатываем от пятнадцатой секунды к нулевой… минус пятнадцать раз по двадцать сантиметров… минус три метра. Одиннадцать метров в секунду на входе. Одиннадцать на три и шесть… тридцать девять и шесть километров в час.

— А мост, Ясенева? — не выдержал Гридин. — Мост-то сколько?

— А мост… — задумчиво сказала Кира, дописав на салфетке последнюю строчку. — Его сорок секунд… посередине, на двадцатой, он шел пятнадцать метров в секунду. А пятнадцать на сорок дают нам шестьсот метров ровно.

На последних словах Киры под колесами грохнул мост, после чего я громко объявил ответ на задачу.

Наша команда высыпала в коридор. Там Корнеев перевернул карточку, сверился и поднял глаза.

— Сходится, — раньше него нехотя сказала Пападаки, выглянув в коридор.

— Шестьсот метров, одиннадцать метров в секунду, ускорение ноль целых две десятых метра на секунду в квадрате, — сказал Осокин. — У них верно, Арсений Валентинович, подтверждаю. Мы отстали на два шага.

— Сорок семь — сорок два, — объявил Корнеев и закрыл папку. При этом он бросил на меня оценивающий взгляд и едва заметно одобрительно хмыкнул, кивнув. — Значит так, молодежь. Викторина окончена. Проигравшая команда Осокина накрывает стол и угощает выигравшую команду Гончарова. Ставка есть ставка.

— Да! — заорал Арам так, что Кира вздрогнула.

— Дурак! — сказала она.

Тут же все загомонили, а Корнеев громко откашлялся и добавил:

— И еще. Разговоры о незаслуженности рекорда Романа Гончарова на этом предлагаю прекратить. На мой взгляд, парень более чем достойно себя проявил.

— Точно! — сказал Гриша и заглянул мне в глаза. — Я в тебе ни разу не сомневался, Рома. Честно-честно!

И тут ко мне протиснулся Яша Кац и протянул руку.

— Поздравляю, Рома. — Ладонь у него оказалась неожиданно крепкая. — Это было как в хорошем этюде, у тебя все фигуры работали, даже пешки. — Он бросил лукавый взгляд на Арама. — Особенно пешки, я бы сказал.

Арам Мкртчян показал ему кулак:

— Я тебе такую пешку покажу, ты ее из своей… потом не достанешь!

— Мкртчян! — среагировала Руденко.

А Яша быстро закончил:

— В следующий раз, Ром, хочу в твою команду, у меня принцип играть там, где интереснее.

После моста мы пообедали в вагоне-ресторане и ненадолго завалились спать.

Около четырех поезд вошел в Самару с ее элеваторами и портовыми кранами, а к семи все собрались, разместившись вперемешку в коридоре у пятого купе. Девчонок усадили, а парни остались стоять.

Чайный стол проигравшие накрыли на совесть. Ковальчук натаскал стаканов на весь вагон.

— В другой раз рубимся на гитарах, Гончаров, — проворчал он, расставляя их на столике. — Вот там я вас всех и сделаю. Заранее предупреждаю.

Лемешко выставила домашнее печенье, Людмила Крамаренко нарезала аккуратными дольками лимон, а Пападаки принесла ароматную заварку. Валентина Егоровна добавила к разнообразию обещанные пряники из ресторана.

— Проиграли — накрываем, — сказал Осокин, выставив на стол банку абрикосового варенья.

Саратовские лещи, прошедшие досмотр Руденко, легли на газету между семечками Оксаны и яблоками Каца. Туда же ушли последние материнские пирожки: до Новосибирска им все равно было не дожить.

— А от победителей — пахлава, — провозгласил Арам, водрузив в центр стола мамину коробку.

Гриша взял пряник и сказал:

— А здорово с мостом получилось, ребята. Дед говорит, что рыба идет косяком, а ум — артелью. Я раньше не понимал, а теперь дошло.

Мы начали оживленно обсуждать прозвучавшие вопросы, а потом, когда все размякли, Оксана завела что-то протяжное, про степь и дорогу, и половина ребят, не сговариваясь, начала ей подпевать. Ковальчук слушал, склонив голову, и сам не замечал, что выстукивает ритм по столешнице.

— В десять — отбой, — напомнила нам Руденко.

В свое купе мы вернулись без четверти. Кира села на свою полку, вытащила из сумки расписание и решительно перечеркнула в нем что-то ручкой.

— Завтра подъем в семь, но математику сдвигаю на девять, — пояснила она, поймав мой взгляд. — Хоть позавтракаем без гонки. И победителям тоже надо иногда есть сидя, а не на ходу.

Я снял с крючка рубашку и достал из нагрудного кармана Таськину «Аленку» — ту самую, которую полагалось съесть, когда читаешь что-то интересное. Условие сестра поставила строгое, но сегодняшний день тянул на самую интересную книжку за последний месяц, и я решил, что Таська бы зачла.

— Держи. — Я разломил шоколадку пополам прямо в фольге. — Половина твоя. Без тебя мы бы не выиграли.

Кира потянулась за своей половиной, и пальцы наши встретились над фольгой. Она не отдернула руку, и я не отдернул, а потом «Аленка» все-таки перешла по назначению, и Кира спросила, разглаживая фольгу на колене:

— Ром, а зачем ты отдал им те три балла, на русском? Мы бы выиграли и без всякого конверта, и нервы были бы целее.

— Затем, что задача по справедливости была их, — ответил я, устраиваясь на своей полке. — А еще затем, что Осокину я мог доказывать, что чего-то стою, до самого Новосибирска, и все без толку. Видно же, что я ему не нравлюсь. Так зачем давать лишний повод прицепиться?

— Ну, то, что чего-то стоишь, ты сегодня всем доказал, — признала она наконец и щелкнула своим выключателем. — Съешь уже свою половину, стратег. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Кира.

Шоколад за день подтаял в кармане, но хуже от этого не стал. За стенкой, в третьем купе, было тихо — впервые за два вечера. Поезд шел на восток, перестукивая на стыках, и где-то впереди лежали Урал, Новосибирск и тысяча тех, кому я еще ничего не доказал. Причем доказывать придется как с мостом, то есть мало решить — надо объяснить вслух и до конца. Будем считать, сегодня я потренировался. Но со своим вагоном, кажется, разобрался. Почти со всем.

Разбудило меня то, что поезд сбавил ход и пошел в гору. Вагон кренило то вправо, то влево, колеса на поворотах поскрипывали, и сквозь сон я успел понять, что степь за окном кончилась. А потом по дверям купе пошел стук, только не колесный.

— Подъем, граждане европейцы! — загремел в коридоре Миша Гридин, приложившись ладонью, судя по звуку, к каждой двери по очереди. — Через пятнадцать минут столб «Европа — Азия»! Валентина Егоровна лично обещала! Кто Азию проспит, тому потом всю жизнь придется врать, что видел!

Кира на своей полке уже сидела и переплетала косу. За окном стояло раннее утро, по склонам тянулась тайга, в разрывах ее краснели скалы, а поезд шел медленно и все время поворачивал, так что время от времени из окна был виден чуть ли не весь наш состав.

— Урал, Ром, — сказала Кира вместо доброго утра. — Уфу ночью прошли, я слышала сквозь сон, как стояли.

А я, выходит, проспал Уфу вместе со всеми остатками Европы. Ну и ладно, невелика потеря, ночных перронов у меня за спиной было много, да и впереди еще, надеюсь, немало.

В коридоре набралось полвагона, и выглядело это войско живописно. Кто в спортивном, кто в рубашке навыпуск, Яша Кац в очках и с заспанным лицом. Арам Мкртчян занял собой сразу два окна.

— А я нарочно не ложился, — протерев очки, сказал Яша. — Ну сами подумайте, когда я еще раз из Европы в Азию поеду? Может, вообще никогда.

— Ты, Яша, главное, не моргни в нужный момент, — предупредил Гридин. — Моргнешь — и все, пропустил Азию, жди обратного поезда.

Проводница Валентина Егоровна прошла от самовара со своим мелом и постучала им по доске, где уже стояло написанное.

— По поездному двадцать минут седьмого, по местному девятый час, — объявила она. — Смотрите в правую сторону, молодые люди. И окна на перегоне не открывать, имейте в виду.

Столб вылетел из-за скалы — серый обелиск с двумя словами по бокам — и пропал раньше, чем Оксана дочитала вслух:

— «Евро»!.. Ну вот и все. Была Европа — и кончилась.

— Поздравляю, граждане азиаты, — торжественно произнес Гридин и пожал руку ближайшему попутчику, которым оказался Арам. — Часть света у нас теперь другая, а вот поезд тот же. Забавно, правда?

— Гриша, а голуби твои знают, что ты теперь азиат? — спросил Кац, водрузив очки на место.

— Голубям все равно, — солидно ответил Гриша Шульга. — Их хоть где выпусти, они домой полетят. Дом у них один — в Камышеватской.

Из третьего купе выглянул и Вадим Осокин. Посмотрел на пролетающие скалы, на нас, ничего не сказал и ушел обратно. Лена Пападаки выйти вышла, но встала поодаль и итог подвела за всех:

— Столб как столб. У нас на въезде в Приазовск и то виднее.

— Так то Приазовск, Лена, там и люди виднее, — не растерялся Гридин, и даже Пападаки хмыкнула.

Посмеялись и начали расходиться — кто досыпать, кто занимать умывальник. Кира от окна отошла первой, и мне не понравилось, как она это сделала. Слишком аккуратно, перехватывая рукой поручень, как будто пол под ней был ненадежный.

— Ты чего? — спросил я уже в купе.

— Ничего, Ром, — села к столику и закрыла глаза Кира. — Горы. На поворотах голову ведет. Сейчас пройдет.

Судя по тому, как она держала спину, проходить оно не собиралось…

К завтраку Кира со мной не пошла.

— Иди без меня, — сказала она, не открывая глаз. — Мне сегодня эти переходы между вагонами не по силам. И не смотри так, я не заболела. Меня укачало, это разные вещи.

Оставлять это так я не собирался, но и лезть в душу тоже. Если к Челябинску не пройдет, пойду за Руденко.

В ресторане меня определили за столик к Гридину и Кацу. Вагон мотало на поворотах так, что компот в стаканах ходил кругами, и Яша на всякий случай придерживал свой стакан двумя пальцами.

— А Ясенева где? — спросил Гридин, оглядев зал. — Заболела, что ли?

— Укачало ее, — объяснил я. — Осталась в купе, я ей потом чаю принесу.

— Слушай, а она у вас вообще ест? — Кац поправил очки и серьезно посмотрел на меня. — Я же вижу, вторые сутки на одном чае. Вчера за общим столом ни пирожка не взяла, сегодня завтрак пропускает.

— Говорит, в дороге не ест, приедет — наверстает, — ответил я.

— Бывает такое, — не стал спорить Кац. — А от укачивания средство простое, у нас его в аптеке весь курортный сезон спрашивают. Сухарь грызть и смотреть вдаль, на горизонт. Таблетки мятные еще, но где их тут взять.

— Вот и проверим, Яша. Сухари достану, а горизонта за окном на всех хватит.

В ресторане я управился быстро, а на обратном пути выпросил у Валентины Егоровны пару сухарей. Крепкий чай с двумя кусками сахара заварил сам, у самовара, и принес все это в купе, где Кира сидела над закрытым задачником, что само по себе говорило о многом.

— Так, — сказал я, выставив стакан. — Крепкий чай и сухарь. Грызи по чуть-чуть, помогает. И пересядь на мою сторону, по ходу поезда легче. А смотреть надо в окно, вдаль, а не в строчки.

— Откуда ты все это знаешь, Ром? — Кира подняла на меня глаза, но на мою сторону пересела.

— Сухарь — это Яшина аптечная наука, он за завтраком целую лекцию прочитал, — сознался я. — А про место по ходу… Таську у нас в детстве в автобусе укачивало, пока отец не догадался сажать ее вперед. С тех пор ездит как королева и еще других учит.

Про Таську я, положим, сочинил на ходу — откуда мне знать, как ее возили в чужом детстве. Но совет был верный, я его из своей прошлой жизни притащил.

Кира взяла сухарь, посмотрела на него с сомнением и вдруг усмехнулась.

— Ладно. Только не смотри на меня, как Лариса Матвеевна на перронную рыбу. Ты же со вчерашнего дня думаешь, почему я не ем, просто спросить стесняешься.

— Думаю, — не стал отпираться я. — И версий у меня нет.

— Со здоровьем у меня все в порядке, если ты об этом. — Она отпила чаю и стала грызть сухарь, аккуратно, с уголка. — Это лечебное голодание. Я про него читала прошлой зимой, там принцип простой: несколько дней на чае и воде — и голова работает яснее, а память цепче. Я перед Испытанием на себе попробовала, и это не сказки, Ром, я сама заметила. Задачи словно легче раскладываются. Вот и решила, что до Новосибирска голодаю, а на подтверждение выйду со свежей головой. Приедем — наверстаю, я же обещала.

— И как, работает? — спросил я, кивнув на закрытый задачник.

— Вчера видел же, — пожала плечами Кира. — Работает.

Крыть было нечем. В моей прошлой жизни врачи про голодание перед экзаменами сказали бы много разного, но отговаривать человека, который все проверил на себе и решил, — занятие пустое. Да и не за этим я пришел.

— Тогда одно условие, — сказал я. — Сухарь все-таки погрызи. Голодной тебя укачивает вдвое хуже, тут никакая свежая голова не поможет.

— Уговорил, но пока только один сухарь, — слабо улыбнулась Кира, отломив еще кусочек. — Только математику это не отменяет. В девять сядем, как я говорила.

В девять она, как и обещала, открыла сборник, придвинула черновик и минут пять просидела над первой же задачей, становясь зеленее на глазах. Поезд как раз вписывался в длинный поворот, и весь вагон вело широкой дугой.

— Все, — сама закрыла сборник Кира, раньше, чем я успел что-то сказать. — С горами не поспоришь. Математика не отменяется, Ром, а переносится — на после Челябинска, там, говорят, начнется равнина. И не радуйся.

— Я и не радуюсь, Кира, — отозвался я. — Сижу тихо, починяю примус, учу физику.

За стенкой тем временем Гридин гонял свой приемник. По уральским горам ловились какие-то новые станции, и аппарат трещал и свистел на весь коридор.

Я вышел и предложил:

— Миш, пошли к тебе. У твоего окна небось берет лучше.

— Одинаково там берет, я же антенну… — начал Гридин, поднял на меня глаза, покосился на нашу дверь и осекся. — А. Ну да. У меня лучше. Пошли, чего встал. И Яшу заберем, он все равно под ухом зудит про клетчатку.

Ушли к нему всем шумом — с приемником, Яшиными шахматами и Оксаниным кульком с семечками. Гридин крутил ручку, выдергивая из треска далекую станцию с музыкой, я пристроился с физикой у окна — и тут сквозь свист и перестук колес из третьего купе долетел другой звук. Струна, еще струна, подтяжка колка. Дима Ковальчук расчехлил гитару.

— Слыхал? — убавил приемник и мотнул головой в сторону звука Гридин. — Он же вчера за столом обещал: в другой раз рубимся на гитарах. Вот и готовится. Ты как, Гончаров, участвовать будешь?

— Я буду физику решать, Миш, — ответил я.

— Ну-ну. — Гридин вернул ручку на место, и музыка снова утонула в треске. — Только Дима, по-моему, уже все за тебя решил.