— Лауреаты, ко мне, остальные проходят и располагаются! — Распорядитель с серебряным жезлом развернул людской поток у высоких дверей. — Не толпимся, молодые люди, места хватит всем!
Пока в зале у чаши снимали на фото и видео лауреатов, театральное фойе успели полностью переоборудовать под бал. Вдоль окон выстроились столы с угощением, у дальней стены теперь красовалась небольшая сцена, на которой деловито занимали места оркестранты.
Люстры теперь горели во всю мощь, а делегации мгновенно перемешались, и сотни выпускников, выдохнув, заговорили свободнее, чем в зале, ведь прямой эфир кончился. Снимать нас, впрочем, не перестали, и операторская пара «Первого экрана» бродила между группками молодых людей, а фотограф со вспышкой наперевес выцеливал лауреатов. В вечерний репортаж, стало быть, попадет и бал. Ну что ж, Таська будет довольна.
Папки, футляры и свидетельства помощники собрали и передали сопровождающим, оставив нам только знаки на лацканах. И правильно, а то танцевать с футляром я бы не решился. Впрочем, и с пустыми руками сие мероприятие особого энтузиазма у меня не вызывало. Откровенно говоря, я бы предпочел пересидеть все это максимально незаметно, без риска опозориться перед такой толпой, да еще и на камеру. Танцевать я в той жизни так и не научился, а на тело юного Ромки надежды было еще меньше.
К тому же у меня было чем заняться. Сообщение системы все еще оставалось неизученным, отчего любопытство разъедало меня изнутри почище любой кислоты.
Тихий уголок я присмотрел за крайней колонной у запертой гардеробной стойки. Окошко системы так и висело перед глазами свернутой строчкой, и не разворачивать его становилось все труднее.
Но, увы, не все желания в этой жизни сбываются — дойти до колонны мне не дали. Суетливые сотрудники министерства в рекордные сроки выхватили из тысячной толпы основных победителей и, не слушая возражений, потащили к дальней стене.
А там нас уже ждали.
— Теперь о порядке вечера, — начал распорядитель, собрав нас шестерых у сцены. — Церемония шла в прямом эфире, там каждая минута расписана протоколом, поэтому ответное слово там не предусмотрено. По традиции лауреаты говорят его тут, на балу, перед своими. Выступать будете по порядку номинаций, коротко и без бумажек. Справитесь. После — первый вальс, потом оркестр играет до одиннадцати. Ближе к концу вечера начнется пресс-конференция в малом зале, об этом я объявлю отдельно.
— А кто не танцует, тому что делать? — спросил Дима Юсупов.
— Кто не танцует, тот ест, — невозмутимо ответил распорядитель. — Столы накрыты на всех. Прошу на сцену, начинаем.
Вот тебе и тихий угол. Говорить я умел и в прошлой жизни, а после того интервью на крыльце отделения Городовой службы система усилила мне этот навык. Только одно дело камера и десяток журналистов, и совсем другое — тысяча ровесников, которые пять дней сидели за теми же столами, что и я. Что я им скажу? Ребята, так и так, я читер?
Задачка похлеще той, что с серого листа Большого жюри.
Размышляя над этим, я вполуха слушал других. Пятеро до меня благодарили комиссию, учителей и друзей. Костя Вяземский говорил так гладко, что хоть в учебник этикета записывай для будущих поколений, а Вадиму Осокину в группе приазовских, смешавшихся с самарскими и уральскими, хлопали громче всех, просто потому что свой.
Последней вышла Нина Ланская и без разбега заговорила:
— Знаете, я кое-что сегодня поняла и хочу этим поделиться. Так вышло, что дополнительную задачу по химии я не дорешала и наполовину, а она все равно принесла мне четыре балла сверх максимума. Так что беритесь за задачи, которые не успеваете решить, — это, как выяснилось, окупается.
В зале рассмеялись, Нина, не растягивая резину, пошла к спуску в зал, и кто-то из министерских работников тут же подтолкнул меня в спину, поторапливая занять ее место. Конвейеру волнения и благодарностей простаивать не полагалось.
— Главная премия. Гончаров Роман, — объявил распорядитель.
Поднимаясь на сцену, я успел подумать, что план у меня есть только на первую фразу.
— Ребята, вы пять дней слушали чужие инструкции, так что постараюсь коротко, — сказал я, и вокруг засмеялись.
Передо мной стояла вся тысяча лучших учеников этого поколения — по крайней мере, по знаниям и характеру, без которого они вряд ли бы вообще здесь оказались.
— Я когда-то вычитал одну мысль, уже не скажу где, — сказал я, не рискнув называть того, кого в этом мире могло и не быть. — Судить о человеке надо не по тому, как складно он разбирает чужие ошибки со стороны, а по тому, вышел ли он сам на арену. У каждого из нас эта арена была на экзамене. И каждый вышел на нее пять раз подряд, один на один с работой. Уже за это есть повод гордиться собой.
У столов перестали звенеть стаканами, и я наконец начал слышать собственный голос.
— Кому-то сегодня повесили знак на груди. Кому-то не хватило одного балла. Разницу между нами посчитали точно, на то и подтверждение.
Я нашел глазами уральца Степана. Он не отвел взгляда, только скрестил руки на груди.
— Вот только определяет нас не сегодняшняя строка в ведомости, а то, что мы сделаем дальше. Да, кому-то победа шепчет: ты уже все доказал, а поражение твердит, что ты проиграл и больше ничего не докажешь. Не слушайте их. Врут оба.
В ближнем ряду стоял Боря Долгоруков, держа в руке стакан с ситро. Он смотрел на меня и хмурился, думая о чем-то своем, и тогда я обратился к нему:
— Мы все на одном месте! Никто не хуже, никто не лучше, тут нет победителей и проигравших. Кому-то повезло, кому-то не очень. Но все это ерунда. Жизнь еще впереди, работа впереди, учеба, даже Луна. Никто из нас пока не знает, доберется ли до нее и кто сделает это первым. Наша настоящая арена еще впереди! И пока меня не согнали со сцены пинками за нарушение регламента, хочу сказать, что классные здесь все!
Боря перестал хмуриться и слегка улыбнулся, и тут остальные ребята рассмеялись, потом захлопали, только не так, как министру, а вразнобой, руками и голосами, и через этот шум прорезался рев Гриши Шульги:
— Ромка-а!
Дирижер, не дожидаясь отдельной команды, поднял палочку.
Со ступенек эстрады меня перехватил Степан. За его плечом держались Витек с Лехой.
— Ловко ты про один балл ввернул, Гончаров… — проговорил он и протянул руку. — Только не думай, что я тут сижу и сопли на кулак наматываю.
— И в мыслях не было. Приемная комиссия еще пожалеет, что с тобой связалась.
— Это уж будь спокоен, — согласился Степан. — Бумаги подам туда же, куда и собирался. Не возьмут в этом году — приеду в следующем.
Я протянул ему кулак, и он коснулся его своим.
— Мировой ты мужик, Гончаров, — сказал он.
И тут раздался сигнал к танцам.
— Первый вальс! — объявил распорядитель. — Открывают лауреаты и стипендиаты!
Оркестр заиграл вступление, народ хлынул в стороны, освобождая середину зала, и мы с Осокиным с двух сторон двинулись к одной и той же цели. Кира ждала своих поодаль, серебряный знак блестел у нее на груди, и она поняла все раньше, чем мы дошли.
— Вадик, ты не обидишься? — спросила она, глядя на меня.
— Обижусь, — сказал Осокин, развернулся на каблуках и пошел к Ленке Пападаки, изо всех сил стараясь не оглядываться. Уже успевшая помрачнеть девушка расцвела так, что за Осокина можно было не волноваться: утешат быстро.
Вальс я танцевал второй раз в жизни. Первый был на собственной свадьбе в прошлой жизни, и тогда я выучил ровно три шага. Выяснилось, что этого запаса хватает, если не жадничать и не претендовать на лавры солиста балета.
— Раз-два-три, Ром, — подсказала Кира. — И не смотри под ноги, шагам это не помогает.
— А что помогает, Кира?
— Партнерша, — ответила она, и мы двинулись по кругу вместе со всеми. — Хорошо ты сказал про арену. Сам придумал или тоже вычитал?
— Половину вычитал, половину прожил.
— Вот и я все думаю, Ром, где ты столько успел прожить? — хмыкнула Кира, уставившись на меня спокойным взглядом, и я порадовался, что мысли она читать не умеет. — Ладно, не отвечай. Считай шаги, а то опять мне на ногу наступишь.
— Когда это я тебе на ногу наступал?
— Сейчас, — сообщила Кира, и мы оба засмеялись.
Вальс кончился, оркестр перешел на что-то попроще, и народ задвигался свободнее. Нас, лауреатов, распорядитель собрал у сцены, потому что вдоль ряда шла великая княжна Евгения Георгиевна. Темно-синий костюм она сменила на платье того же цвета и с каждым гостем на пути успевала обменяться парой слов.
Возле меня она остановилась.
— Поздравляю, Роман. Я обещала болеть за вас — и, как видите, не зря.
Вот он, момент. Пока не струсил, я заговорил первым:
— Ваше императорское высочество, я должен извиниться за тот вечер после разбора. Мне тогда стало дурно — внезапно и по-глупому, до сих пор объяснить не могу. Переволновался. Это не имело к вам никакого отношения, а выглядело, наверное, именно так.
— Выглядело так, будто я пугаю вас сильнее всякой комиссии, — проговорила она, и в глазах у нее появились смешинки.
— Комиссия была страшнее. Но вступились за меня вы, а я сбежал. Некрасиво вышло. Спасибо вам. Думаю, без вас меня бы сжевали там вместе с моим разбором.
— Я вступилась не за вас, а за работу, — поправила княжна. — На открытии я на всю страну назвала вас обычным выпускником, который показал необычный результат. Должна же я была убедиться, что не ошиблась хотя бы наполовину. — Она чуть наклонила голову, с интересом меня разглядывая. — А ваши слова о победе и поражении я, пожалуй, запомню. Отдыхайте, Роман. Вечер сегодня ваш.
С остальными она говорила мимоходом, а около меня задержалась. Заметил это не я один.
— Гляди, гляди, — зашептались у столов, — около Гончарова встала…
А Ленка Пападаки смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах достал из рукава живого голубя. Я не особо разбираюсь в женщинах, и ходоком никогда не был, но ставлю всю государеву стипендию, что только что мой рейтинг в глазах Ленки вырос вдвое.
Дальше вечер пошел своим ходом. Взяв стакан ситро, я попробовал бутерброд с черной икрой. Это была настоящая, не чета той, что подавали на банкетах НИИ у нас в две тысячи двадцать шестом.
Приазовские заняли угол у крайнего стола, туда я и отступил.
— А микрофон-то у государя работал, — заметила Альфия Галиева. — Мы каждое слово слышали. Про теннис он тебе хорошо ответил, Рома.
— Я в этих доспехах скоро сварюсь, — пожаловался Гриша, оттягивая ворот. — Зато не споткнулся! Кира, ты видела? Ни разу!
— Видела, Гриш. Это успех почище Испытания, — подтвердила Кира, и Гриша просиял.
— Между прочим, сейчас белый танец объявят, — сообщила Люда Крамаренко, спокойно отбирая у Гриши третье пирожное. — Я слышала, как распорядитель договаривался с дирижером. Так что готовьтесь, кавалеры. Приглашать будут вас, и отказываться неприлично.
— Меня можно, я не гордый, — тут же вызвался Яша Кац. — Правда, танцевать толком не умею, но кто тут из нас умеет?
Белый танец в моей прошлой жизни назывался так же, и парни вокруг точно так же заозирались в поисках безопасного угла. Я поставил стакан и прикинул расстояние до колонны с гардеробной стойкой. Не успел.
— Белый танец! — объявил распорядитель, и оркестр заиграл что-то плавное. — Дамы приглашают кавалеров!
Ко мне шли с трех сторон. Справа — Нина Ланская, с тем же азартом, с каким выходила на корт. Слева — высокая блондинка, кажется, из московских. И прямо по курсу — невысокая, но очень ладная черноволосая девушка, которую я видел только в очереди у ведомостей. Все три заметили друг друга на полдороге и прибавили шагу. Одновременно я увидел направившихся ко мне, но приостановившихся Ленку, Киру и Оксану Бондарь.
— Я первая шла, — заявила блондинка, останавливаясь передо мной.
— А я раньше решила, — не согласилась черноволосая. — Еще в зале. И ждала белого танца, чтобы пригласить Романа.
— Девочки, вы бы еще подрались, — рассудила Нина. — Мирить вас не возьмусь, я и сама сюда за тем же шла.
Я стоял между ними, как столб «Европа — Азия», и лихорадочно соображал, существует ли протокол на такой случай. Костя Вяземский про белый танец мне ничего не говорил.
Спор разрешился сам собой. Девушки вдруг разом замолчали, глядя мне за спину, и отступили на шаг, а высокая изобразила что-то вроде книксена.
— Прошу простить, что пользуюсь положением, — сказала великая княжна Евгения Георгиевна, останавливаясь рядом. — Роман, белый танец. Приглашаю.
— Для меня это честь, ваше императорское высочество, — ответил я и мысленно сказал Косте спасибо за урок.
Нина только развела руками. Девушки растворились в толпе, и мы вышли на середину зала, а я спиной почувствовал, как по всему фойе к нам обернулись головы.
Танцевала княжна легко, а повороты подсказывала движением плеча, и при моих трех выученных шагах помощь была очень кстати.
— Не считайте шаги, Роман, — сказала она вполголоса, глядя на меня чуть сверху. — Собьетесь. Лучше расскажите, куда собираетесь поступать. Книжку предложений вам наверняка заполнили от и до.
— Заполнили, только выбор все равно между Москвой и Новосибирском. Решать буду дома, с семьей. Время есть — предложения действительны до двадцатого августа.
— С семьей — это правильно, — согласилась княжна. — А если спросите моего мнения, то выбирайте Москву.
— Почему?
— Знания вам дадут и там и там. Причем в Новосибирке вы получите даже больше практики. Но в жизни этого мало, вам понадобятся нужные контакты и доводы, чтобы работать над своими проектами, а не чужими. А для этого доказывать свою точку зрения надо так, чтобы от ваших доводов нельзя было отмахнуться, и этому лучше учат в Москве. — Сказано было легко, будто между делом, но вот следила она за моей реакцией при этом очень внимательно. — Людей, которые умеют считать, у страны достаточно, Роман, а вот тех, кого по-настоящему слушают, — ничтожно мало.
Где-то на краю сознания шевельнулась мысль о том, что эти слова я уже слышал от Кологривова. Они заодно, что ли? Додумать не успел, потому что княжна повела нас на новый круг и спросила прямо:
— И все-таки, Роман, к чему вы склоняетесь?
— Вы правы, ваше императорское высочество. Но я обещал решить, куда поступать, вместе с семьей и нарушать это обещание не хочу. Даже ради вашего совета.
Несколько тактов она молчала.
— А вы упрямый, — сказала наконец княжна, по-моему, с одобрением. — Это хорошо. Упрямство вам еще понадобится, причем раньше, чем вы думаете.
Через ее плечо мой взгляд зацепился за молодого мужчину у дальней колонны. Тот не шевелился и смотрел на меня в упор. Я узнал его — Никита Трубецкой. Дачник с Косы, любитель наводить порядок на чужом берегу.
Костя Вяземский предупреждал, что Трубецкой обязательно приедет на награждение. Выходит, не соврал. Оставалось понять, с какой целью приехал наш спесивый аристократ и почему не сводит с меня глаз.
Первым он не отвернулся, и вежливым выражение его лица я бы не назвал. Интересно…
— Вы отвлеклись, Роман, — заметила княжна.
— Виноват. Показалось, что увидел знакомого.
— Народу сегодня много, немудрено, — легко отозвалась она, и музыка смолкла.
Сделав шаг назад, я поклонился головой и плечами, как учил Костя. Княжна кивнула и помедлила, собираясь, кажется, что-то добавить, но промолчала. Ее тут же окружили взрослые из гостевой части, а меня со всех сторон облепили наши.
— С самой княжной, Гончаров! — Арам Мкртчян хлопнул меня по спине так, что сбил дыхание и я закашлялся. — Я бы на твоем месте от одного ее взгляда язык проглотил. А ты еще и вел!
Ну да, конечно! Я в этом танце вел как слепая хромая старушка на пешеходном переходе. И только такой профан, как Арам, мог этого не заметить.
Рядом бесшумно возник распорядитель:
— Лауреаты, за мной. Пресс-конференция, малый зал.
В соседнем помещении уже поставили длинный стол с шестью табличками, а напротив теснились журналисты, так что заняты оказались даже проходы. Снимать нас начали еще в дверях. Перед первым рядом лежали диктофоны.
Сначала все шло мирно. Лазареву спросили о планах, Осокина — куда он подает документы, а Ланскую — каково быть третьей в стране.
— Нормально, — с улыбкой ответила Нина. — Даже приятно.
Про мои десять баллов Большого жюри тоже спросили, и я рассказал про бром, которого не оказалось в ответе, чем усыпил всех журналистов. Про бром они слушать не хотели.
А потом поднялся столичный репортер с бородкой из «Московской правды» и с ехидцей в голосе поинтересовался:
— Роман, на церемонии прозвучало, что вы выиграли у Бориса Долгорукова пятьсот рублей в теннис. Вся страна слышала. Скажите, лауреату главной премии государя пристало играть на деньги?
Стало тихо. Безупречно спокойный Костя Вяземский сидел через два места от меня, и вот тут у меня в голове наконец все сложилось.
Слова у чаши говорились не государю. Он мог отмахнуться и отмахнулся, а Костя метил в микрофон, и теперь эта история заживет своей жизнью, как слух про сломанную ракетку, которую никто не ломал, только уже на всю страну. А урок протокола… «Считай, что я это не для тебя делал, а для порядка». Вот для какого порядка, Костя. Красиво. Только хреново, что крепок я задним умом.
Я наклонился к микрофону.
— Мы сыграли всего один гейм, и ставку предложил не я. А деньги…
И тут я мысленно поблагодарил Корнеева, настоявшего на том, чтобы я сохранил квитанцию. Бумажка лежала во внутреннем кармане, потому что перед сбором, перекладывая вещи, я зачем-то забрал ее с собой. Теперь стало понятно зачем. Я достал квитанцию и поднял ее над столом.
— Деньги сегодня утром ушли почтовым переводом в детский дом номер шесть города Новосибирска. Вот квитанция. Могу показать поближе, если нужно.
Защелкали вспышки.
— Поближе не надо, мы вам верим! — крикнули из задних рядов, и там засмеялись.
— Нашел что спросить! — возмутилась какая-то молодая журналистка. — Тебе, Ландышев, лишь бы в чужом грязном белье покопаться!
— А что я? Вопрос был законный… — пробормотал бородатый репортер и сел.
Дальше спрашивали уже про планы на поступление, а я еще раз мысленно поблагодарил Корнеева. Он оказался прав: такие бумажки и правда находить приятно.
На Костю я не смотрел, незачем, ведь я и так знал, что лицо у него не дрогнуло. Ход он сегодня сделал и промахнулся, а значит, будет следующий. Я такой типаж знаю, Вяземский уязвлен и будет мстить, пока не добьется своего. Впрочем, его почерк я, кажется, читать научился.
Обратно в фойе нас вернули к разгару танцев. Оркестр играл что-то быстрое, Мишка Гридин отплясывал с Аней Лемешко, Оксана с Гришей выбивали каблуками станичную, Дима Ковальчук с Марком Соболевским отдувались у стола, и даже Корнеев с лимонадом в руке оживленно доказывал что-то уполномоченному ярославцев.
А я наконец дошел до своей колонны.
За ней было полутемно и пахло пылью. В двух шагах танцевали и смеялись, а я в темном углу развернул окно, висевшее передо мной с самого театра.
Официальная церемония награждения завершена. Доступ открыт.
Награда за персональное задание «Первое место».
Уровень обслуживания повышен.
Лимит доверия: 3.
Открыт раздел «Стратегия».
Сведения уровня: состав стартового взноса — доступен по запросу.
Лимит доверия три. Раньше было два. По меркам системы почти широкий жест.
Первым я полез в раздел «Стратегия», и он развернулся в два коротких поля:
Назначенная цель: максимально доступное положение пользователя в общественной иерархии.
Ближайший рубеж: первая формальная власть над другими людьми.
Вот, значит, что ей нужно. Не химия, не баллы и не премии — мое положение в обществе. Система два месяца гоняла меня по экзаменам и рейтингам, а теперь показала, куда ведет эта лестница.
Выходит, и все ее мерзкие предложения были не проверкой нравственности. Она просто нащупывала, какую цену я соглашусь платить за следующую ступень.
«Над какими людьми нужна власть?» — спросил я.
Содержание очередного задания раскрывается в момент выдачи.
Знакомая песня… То есть власть надо мной она уже оформила договором, а вот кем распоряжаться мне — узнаю в порядке очереди. Вот же зараза.
Оставался последний пункт. «Состав стартового взноса», — мысленно произнес я и почувствовал, как вспотела спина. Седьмое июня. Тот самый день, та самая операция, о которой она отказывалась говорить с самого начала.
Стартовый взнос. Акт от 07.06.2003.
Списано: фрагмент долговременной памяти.
Объект раскрытию не подлежит (условия обслуживания).
Основание: выбор «Продолжить жизнь — Да» (п. 1.1 условий обслуживания).
Музыка за колонной играла как ни в чем не бывало.
Фрагмент памяти. Система забрала его в первый же день вместе с моим «да», а я потом целое лето жил и не знал.
«Что за фрагмент?» — спросил я.
Объект раскрытию не подлежит.
«Большой?»
Объект раскрытию не подлежит.
Я перебирал свою жизнь. Мать, отец, Тася — на месте, это здешнее. Школа, институт, работа. Женился, развелся, мотался по командировкам, жил один. Все сходилось, нигде не жало. В том и состоял ужас: если из дома вынесли вещь, о которой ты не знал, пропажи не заметишь никогда. Ни пустой полки, ни следа на пыли.
Окно свернулось в строку и погасло, посчитав разговор оконченным. А я стоял за колонной, в двух шагах от музыки, и не понимал, что мне с этим знанием делать.
Что же ты у меня забрала такого, что я даже не хватился?
Дорогие читатели, немного порефлексирую здесь, чтобы увидели все, а не только те, кто общается в комментариях, в которых всю книгу уже разобрали по косточкам и единогласно практически решили, что она получилась провальная.
Основные претензии: сюжет не движется, бытовуха заела, динамики ноль, РеалРПГ плохо качает героя, монархия и аристократы нелепы, и подтверждение глупое, и награды маленькие. Тем не менее, большое спасибо, что указываете мне на недостатки. Это лучше, чем равнодушие, хотя, чего скрывать, все это немного обескураживает. Поэтому я хочу пока притормозить и обдумать все, что требует переписывания во второй книге.
На некоторые вопросы все же ответил в блоге, там подробнее. Спасибо, что несмотря на все эти недостатки продолжаете читать книгу.