Автобусы вернули нас в студгородок глубокой ночью, и спать уже не ложился, по-моему, никто.

Во дворе между корпусами было не протолкнуться. На скамейках сидели по десять человек, у входа в третий корпус кто-то растянул гирлянду из флажков, оставшихся от открытия, в распахнутых окнах пятого этажа орали сразу два приемника на разных станциях, а перекрывал все это парень с гитарой у дальнего подъезда. Подтверждение закончилось. Тысяча человек, которые пять дней ходили по линейке, разом выдохнули.

Совсем без пригляда двор, конечно, не оставили. Дежурные с повязками ГКИ прохаживались по дорожкам парами, и один остановился у самой веселой скамейки, где под лавкой что-то подозрительно звякнуло.

— Потише, молодые люди, — сказал он, глядя поверх голов. — Люди спят. И не мусорите.

И пошел себе дальше, не заглянув ни в один стакан, хотя, судя по лицу, прекрасно понимал, что там не лимонад. Я хмыкнул: за пять дней такое случилось впервые, чтобы взрослые люди старательно смотрели мимо.

Наши заняли лавки у своего подъезда. Корнеев ушел сдавать какие-то ведомости, зато Лариса Матвеевна задержалась взглядом на кружке в руках у Арама, забрала ее, понюхала и вернула.

— Так, — сказала она. — Запрещать не стану, все равно по кустам разбежитесь. Но норму свою прошу помнить. У кого опыта пока нет, у того норма — ноль.

— А если норма есть, Лариса Матвеевна? — уточнил Ковальчук.

— Если есть, то откуда, Ковальчук? — повернулась к нему Руденко. — Вы же отличники, гордость страны! Ведь так?

— Конечно!

— Вот я и говорю: ноль.

Все рассмеялись и пообещали, что будут соблюдать аккуратность — никаких перегибов. Лариса Матвеевна с сомнением покачала головой, но милостиво сделала вид, что поверила, и неторопливо направилась к другой группе.

Мне в ту же минуту сунули в руки кружку. Я из вежливости пригубил. Сладкий теплый портвейн, от которого наутро трещит голова. В прошлой жизни свою норму — ноль-пять под хорошую закуску максимум — я прекрасно знал, но тело у меня теперь было чужое, семнадцатилетнее, ни разу не проверенное. Прибор не калиброван, показаниям верить не рекомендуется. Так что я вернул кружку Шульге, решив пройтись по двору, размять ноги после автобуса.

Но далеко уйти не получилось. У фонаря между корпусами обнаружилась знакомая пара: Захар из самарской делегации что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, а наша Оксана Бондарь слушала и смеялась на весь двор. Заметив меня, Захар сказал ей пару слов и перехватил меня на дорожке.

— Ну че, Ромка, как твое ничего? — Он сгреб мою ладонь своей лапой и оглянулся на фонарь. — Слышь, дело есть. Мы с Оксаной вашей адресами поменялись. Как думаешь, напишет? Или это у вас в Приазовье принято просто из вежливости обещать?

— Напишет, — сказал я. — Бондарь слов на ветер не бросает. Ты только сам первым напиши, а то она же девчонка, ей первой писать будет неловко.

— О! Дельно! — просветлел Захар и хлопнул меня по плечу так, что стало ясно: свою норму он сегодня уже нащупал, а может, даже преодолел. — Ну все, иди, Ромка, а то она там мерзнет.

Я сомнением посмотрел на землячку, прикинул температуру — градусов двадцать пять, хмыкнул: Оксана, судя по смеху, не мерзла, — но спорить не стал.

Обратно пошел через гуляющий двор. Дым там стоял коромыслом: где-то пели, где-то горячо спорили, на дальней скамейке, кажется, уже кто-то целовался, хотя не поручусь — в темноте было трудно разобрать, а я не приглядывался.

У нашего подъезда нестройно, но с душой вопил хор под командованием Арама, который уже до этого успел сыграть в волейбол один против всех уральских. И чуть не победил.

Мкртчян дирижировал обеими руками сразу и сам же пел громче всех что-то протяжное про степь. Гриша гудел вторым голосом, Люда выводила сверху, и даже Альфия, самая тихая из нас, повторяла слова одними губами. Гридин с Аней сидели на дальней скамейке, причем Мишка делал вид, что слушает хор, Аня — что не замечает его крадущейся руки, и получалось у обоих плохо.

Кира сидела с краю, кутаясь в кофту, и на мой вопросительный взгляд покачала головой: все, мол, в порядке, сиди слушай. Я молча устроился рядом, не столько включаясь в веселье, сколько наслаждаясь атмосферой всеобщего безоблачного юного счастья.

Разошлись мы в четвертом часу, когда небо над корпусами уже начало сереть.

* * *

А ровно в восемь утра передо мной развернулось серое окно.

Обязательное задание № 2.

Наименование: опора.

Условие: до 23:59 выполнить пятьсот приседаний. Допускается выполнение частями.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Я полежал, глядя в потолок. Пятьсот приседаний? После четырех часов сна. Система выдержала паузу ровно до конца церемонии, вручила награду… и на следующее же утро выкатила счет за профессорскую химию. Четырнадцать заданий, значит… Первое было издевкой, второе, выходит, сойдет с меня семью потами, что тоже можно воспринять как троллинг. Или издевательство.

— А спортзал в поезде ты мне тоже предоставишь? — спросил я вполголоса.

Способ выполнения определяется исполнителем.

— Кто бы сомневался.

Ну что ж, приседания так приседания. Уже засыпая, я подумал, что это вполне неплохой вариант — в конце концов, она не заставила меня целовать княжну, бить государя по физиономии, набиваться в друзья Никите Трубецкому или голым плясать на перроне. Учитывая своеобразное чувство юмора Системы, можно считать, что мне повезло.

Наутро все корпуса гудели, и даже в воздухе ощущалось странное настроение: всеобщее дорожное возбуждение, смешанное с толикой какой-то странной грусти — подтверждение закончилось, и каждый чувствовал, что ничего подобного в наших жизнях уже никогда не случится.

Прощаться с нами у автобуса подошли даже столичные. Нина Ланская приблизилась первой.

— Держи, Роман, — протянула она небольшой листок. — Здесь мой номер коммуникатора, ниже — сетевой адрес.

Благодарно кивнув, я убрал его в карман, чтобы не потерять. В этом коротком жесте была вся Ланская: номер, сетевой адрес и ни одного пустого слова. Ни «пиши», ни «звони» — выдала свои контакты, и все, дальше сам. Коммуникатора у меня не было, а где в Светлогорске водится сеть и как в нее попадают, я представлял смутно, но это уже мои трудности.

— И учти, я по-прежнему хочу узнать, откуда у школьника из приморского городка без какой-либо теннисной школы такой прием справа, — сказала Нина. — Наверное, потому и хочу продолжить общение. Не сегодня, но когда-нибудь ты проговоришься, я в это верю. Счастливо, Роман. Первое место тебе по-прежнему идет.

Она ушла, и ее место занял свежий и отглаженный Вяземский. Возможно, единственный человек, который проспал всю ночь.

— Уезжаешь, — констатировал Костя вместо приветствия.

Вот это кремень. Ну и натура. Какое спокойствие и хладнокровие, будто вчера ничего не случилось и помог он мне от чистого сердца. Ах да, из любви к порядку.

— Уезжаю, Костя. А ты, надо думать, летишь.

— Лечу, Ром, лечу. — Он подал ладонь, и наше рукопожатие вышло сухим и коротким. — До встречи. Не здесь, так в Москве. Мир тесен.

— Это уж как повезет, — сказал я.

Он коротко кивнул и пошел к своему корпусу. Последнее слово Костя приберег, и мы оба это знали.

На вокзал нас привезли к десяти. Перрон Новосибирска-Главного был забит людьми: делегации разъезжались весь день, дежурные с повязками ГКИ стояли через каждые пять метров, а над головами одну за другой несли таблички областей. Корнеев построил нас у вагона и пересчитал по списку, как в первый день.

— Четырнадцать, — сказал он, закрывая папку. — Все на месте, все с вещами. Грузимся, молодые люди. Домой.

У вагона номер девять, сложив руки на груди, стояла Валентина Егоровна.

— Ну вот мы и снова встретились, ребята, — сказала она, и было видно, что ей приятно. — Проходите, размещайтесь, места ваши же. Пряники в этот раз с меня. Заслужили.

Вагон был тот же самый вплоть до царапины на двери третьего купе, и полка моя та же, и на доске у самовара знакомым округлым почерком Валентины Егоровны было выведено: «Барабинск — 15:20. Стоянка 20 мин.». Только ехали мы теперь в другую сторону, и от этого все в вагоне казалось чуть-чуть перевернутым.

Приседать я начал, едва поезд тронулся.

Наука эта оказалась сложнее, чем помнилось. В купе было тесно, в коридоре толпился народ, и я обосновался в тамбуре: пятьдесят приседаний за подход, перерыв, еще пятьдесят. На третьем подходе меня застукал Гридин, заглянувший в тамбур с кульком семечек.

— Ты чего это делаешь, Ром? — спросил он с интересом естествоиспытателя.

— Форму набираю, — выдохнул я, не прерываясь. — Студенту… фух… пригодится… фух… в институте, говорят… ф-ф-физкультура-ух строгая…

— А. — Мишка подумал и встал рядом. — Давай тогда вместе, чего ты один мучаешься. Мне тоже пригодится.

До Барабинска я сделал шесть подходов. Мишка выдержал два, объявил, что для институтской физкультуры этого хватит, и вернулся к семечкам. На перрон я вышел уже на ватных ногах.

Бабка с краю стояла на своем месте, будто и не уходила никуда с прошлого раза, и копченая пелядь у нее была такая же — золотая, с прозрачной слезой на боках.

— Рыбу брать только у крайней, — распорядилась Руденко, обходя торговый ряд. — Остальных не слушайте, у них рыба лежалая. Мне Валентина Егоровна еще в тот раз целую лекцию прочитала, и как врач я с ней согласна…

А вечером был общий стол в коридоре у пятого купе — пелядь на газете, пряники Валентины Егоровны и чай в казенных стаканах.

— Хорошая рыба, — авторитетно сказал Арам, разделывая свой кусок. — Жирная. Но наша азовская все равно лучше, вы не спорьте даже.

— А как же мамина пахлава? — подначил его Ковальчук.

— А мамина пахлава еще лучше! — возмущенно отозвался Арам.

— А никто и не спорит, — отозвалась Оксана. — Только пахлаву с рыбой еще никто сравнивать не додумался. Но к чаю и правда пахлава была бы кстати.

Я досидел до девятого часа, извинился и ушел в тамбур — добивать приседания до пятисот. Последнюю сотню брал подходами по десять, держась за поручень, и в последний раз уже не встал бы, если бы не помогли узкие стены тамбура. Теперь у меня вместо ног был холодец.

Обязательное задание № 2 выполнено. Осталось: 12.

— Душевно, — сказал я стенке и пошел спать.

Наутро мне во всей полноте открылось, что такое «отвалились ноги», не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Ноги были, я их видел, но принадлежали они, судя по ощущениям, кому-то другому, причем этот другой вчера таскал рояли на сто первый этаж по лестнице. С полки я слезал, как водолаз в костюме, по частям. Дебаф на сутки, все по тарифу, и никакой каталог тут не поможет. Хотя я малодушно подумывал заказать у системы что-то против крепатуры.

А ровно в восемь утра чертова система выкатила продолжение своей серии издевательств.

Обязательное задание № 3.

Наименование: упор.

Условие: до 23:59 выполнить пятьсот отжиманий от пола. Допускается выполнение частями.

Полтыщи отжиманий? В поезде? Капец.

Ноги мои системе, значит, вчера сломать удалось, теперь она взялась за руки. Что дальше? Я буду кивать на скорость и две тысячи раз повторять скороговорки, пока язык узлом не завяжется? Или нужно будет пробежать пятнадцать километров в условиях поезда?

Но долг есть долг, и я, скрипя и кряхтя как старый дед, полез с полки выплачивать этот кредит. И не спрашивайте, как мне это удалось и как я объяснял это Кире. Главное, у меня получилось делать такие отжимания, которые система засчитывала.

— Опять форму набираешь, Ром? — сонно спросил Гридин, заглянув в наше купе по дороге к умывальнику.

— Набираю, Миш, — выдохнул я, не сбавляя счета. И подумал, что в голосе моем, кажется, слышится не спортивный энтузиазм, а желание убивать.

— Ты вчера ее уже набрал, я видел, как ты до купе шел. Как Валентина Егоровна с полным подносом.

За завтраком моя походка не укрылась и от Руденко. Она дождалась, пока я доковыляю до стола, и кивнула на место напротив.

— Так, Гончаров. Что с ногами? Только не рассказывайте мне, что отлежали. Такую походку я знаю: перезанимались. С чего вдруг прямо в дороге?

— Поспорил сам с собой, Лариса Матвеевна. Что к институту буду в форме. Вчера начал с ног, сегодня взялся за отжимания.

— Ноги показывайте.

Спорить с ней было бесполезно. Она помяла мне икры сильными пальцами прямо в коридоре, прощупала квадрицепсы, и я зашипел.

— Понятно, — сказала Лариса Матвеевна. — Слушайте меня внимательно, спортсмен. Форму набирают месяцами, а не за три дня в поезде. Хотите отжиматься — по двадцать пять за подход максимум, между подходами не меньше двадцати минут. Закружится голова, затошнит или заболит в груди — сразу ко мне. И никаких приседаний, пока ноги не отпустит. Все ясно?

— Ясно, Лариса Матвеевна.

— Вот и хорошо, — кивнула она и добавила: — Упрямый, как мой первый заведующий. Тот тоже сначала грыжу заработал, а потом уже спросил, как заниматься правильно.

Так у моих тренировок появилось расписание: двадцать пять отжиманий, двадцать минут отдыха. Рекомендация ноги до дома не трогать роли не играла, я при всем желании не смог бы без поддержки подняться даже со стула. К Челябинску вагон привык к этому зрелищу, как части пейзажа: поля за окном, ковровая дорожка под ногами, стук колес, Гончаров отжимается…

В Челябинске стояли полчаса. Яша Кац потратил их с толком. Открыток у него было семь — по одной с каждой большой станции, — а свой амбициозный план он исполнял с самого Новосибирска: на каждой остановке отправлять ту открытку, которая там куплена, чтобы города на картинке и штампы на марке совпали. Четыре восточные уже ушли, и теперь в синий вокзальный ящик торжественно отправилась пятая, челябинская, с каменным цветком.

— Пятая пошла, — сказал Яша с чувством исполненного долга. — Мама выложит их на буфет по порядку, как я и задумывал.

— Так ты же раньше открыток приедешь, Яша, — сказал я.

— Ну и что? Сам приехал, а привет еще идет. — Чуть подумав, он уточнил: — Даже семь приветов. И каждый со своей станции.

После Челябинска начались горы, вагон закренило на поворотах, и Валентина Егоровна прошла по коридору с объявлением:

— Через час — столб, граница континентов. Смотреть в левую сторону. И окна на перегоне не открывать.

Смотреть столб собрался весь вагон. Я проковылял к окну на все еще чужих ногах и встал рядом с Кирой; Гридин занял позицию заранее и держал наготове голос.

— Внимание, граждане азиаты! — объявил он, когда за стеклом мелькнула знакомая скала. — Приготовиться к смене континента!

Серый обелиск вылетел из-за поворота и пронесся мимо — теперь другим боком.

— «Азия»! — торжествующе выкрикнула Оксана. — Целиком прочитала!

— А Европу, Оксан? — спросил Гриша.

— А Европа мимо проехала, — вздохнула Оксана. — Ну и пусть. Азию я теперь запомнила, а в Европе, считай, живу.

— Поздравляю, граждане европейцы, — подытожил Гридин. — Часть света у нас снова своя, а поезд все тот же.

— Ноги вот только у Гончарова остались в Азии, — негромко сказала Кира, глядя, как я перехватываюсь за поручень. — Ром, я не спрашиваю, зачем ты вторые сутки истязаешь организм по углам, как ты не спрашивал, почему я морила себя голодом по дороге туда. Но все-таки… надолго ли тебя хватит?

— До дома доеду, Кир.

— Ага. Только смотри, чтобы из вагона тебя не выносили, — сказала она и ушла к себе.

Пятьсот отжиманий я добил после Уфы, уже в сумерках — строго по расписанию Ларисы Матвеевны, — и счетчик оставшихся заданий перещелкнулся на одиннадцать.

Утром третьего дня в пути система разбудила меня новым издевательством.

Обязательное задание № 4.

Наименование: дистанция.

Условие: до 23:59 пройти пешком не менее десяти тысяч шагов.

Десять тысяч шагов. В поезде. Что я говорил про ее чувство юмора? Накаркал. Ну, хорошо хоть не бегом.

Число, кстати, было знакомое: в прошлой жизни ровно столько с меня каждый день требовали умные часы. Я смерил вагонный коридор — тридцать пять шагов в один конец. Пять раз туда-обратно — триста пятьдесят шагов, повторить двадцать девять раз. Ничего сложного, еще бы поезд не шатало…

Так началась моя маятниковая жизнь.

К обеду на меня уже оборачивались. Соболевский, обложившийся у окна своими записями, поднял голову на очередном проходе:

— Гончаров, ты мне ритмично свет загораживаешь. Я под тебя уже считать приноровился, как под метроном. Пройдешь еще раз двести — я как раз бюджет на первый семестр закончу.

— Пройду, Марк, — пообещал я. — Даже не сомневайся.

Лариса Матвеевна на этот раз ничего не выговаривала — ходьба ее устраивала, — только на очередном круге велела сесть и выпить чаю. А ближе к вечеру посмотрела с прищуром и покачала головой:

— Я бы на вашем месте, Гончаров, сама с собой больше не спорила. Не сложилось у вас с этим.

— Поздно, Лариса Матвеевна, я уже новый заключил, — сознался я. — До самого института. И ведь знал же, с кем связываюсь…

— Теперь понятно, откуда взялся ваш рекорд, — понимающе кивнула Руденко и перешла на ты. — Упертый ты парень, Ром.

За Самарой прогрохотал под колесами Александровский мост, и Гриша, не отрываясь от окна, мечтательно вздохнул:

— Вот бы Корнеев снова конверт достал. С задачкой. Я бы теперь первым руку тянул, честно-честно.

— Кончились для вас школьные задачки, Шульга, — отозвался Корнеев, проходивший мимо с папкой. — Других мне для вас не выдали, да и вообще, иные вас всех уже ждут задачи и… проблемы. Взрослые.

И это прозвучало почти печально.

В Саратове я нарезал круги по перрону — тридцать пять минут стоянки, но приходилось в толпе постоянно лавировать, поэтому вышло лишь тысячи три шагов чистыми.

А вокруг шумели торговки рыбой, выстроившиеся в целый ряд:

— Лещик утрешний, с садка, сама коптила! Молодой человек, да что же вы все кругами ходите — возьмите рыбки!

— Не слушай ее, студент, у нее вчерашние! У меня бери, тебе учиться — фосфор нужен!

Лещи лежали на расстеленных газетах золотыми рядами, и Лариса Матвеевна шла вдоль них, нюхая жабры с лицом таможенника. Один лещ отправился обратно к хозяйке без объяснения причин, три поехали с нами.

— Берите смело, — сказала Люда, отсчитывая мелочь. — Что Лариса Матвеевна пропустила, то уже проверено лучше всякой санстанции.

Тут же, у вокзальной почты, Яша отправил саратовскую открытку — последнюю, седьмую. Самарская ушла несколькими часами раньше.

А вечером сам собой случился концерт.

Никто его не объявлял. После ужина, когда последний общий стол был свернут, а лещи разобраны до газетного листа, Ковальчук просто вышел в коридор с расчехленной гитарой, сел у окна и заиграл. Негромко, для себя. А потом затянул одну из тех песен, что поют не слушателям, а всему миру за окном. К третьей песне в коридоре стоял весь вагон, даже Валентина Егоровна подошла на шум и осталась.

Я сходил за своей гитарой, никого не дожидаясь. Обещание есть обещание: на обратном пути, после подтверждения. Вот он, обратный путь.

Пели все, что вагон знал наизусть еще с дороги туда, и станичный перебор, который Ковальчук показывал мне в поезде, мы сыграли на двух гитарах: он вел, я держал низ. Гриша гудел вторым голосом, Аня проревела всю песню про дом от первой строчки до последней.

— Это от счастья, — объяснила она, когда песня кончилась. — Вы пойте, не смотрите на меня.

— Хорошо у тебя выходит, Гончаров, — сказала Ленка Пападаки, когда стало тихо, подсев ко мне так плотно, что наши тела соприкоснулись. — Даже обидно.

— Почему обидно?

— Потому что зря ты такой правильный, — сказала она, дерзко уставившись мне в глаза. И добавила, понизив голос: — С тобой даже пококетничать толком не выходит. Жаль, что столько дней безвозвратно потеряно… и даже вспомнить нам друг о друге будет нечего.

Сказав это, быстро чмокнула меня в губы и ушла к девочкам, гордо задрав голову, а я остался сидеть с гитарой и с подозрением, что легко отделался. Хотя, чего скрывать, юный Ромка во мне искренне жалел, что нам с Ленкой вспомнить друг о друге будет нечего. Очень жалел. До скрежета зубов.

Кира весь концерт просидела на боковом месте, подперев щеку, и не пела, а слушала. Когда народ начал расползаться по купе, она задержалась в коридоре у темного окна.

— Ты сегодня очень хорошо пел, Ром, — сказала она. — Как тогда, на Косе. Только там ты как будто чего-то боялся, стеснялся, может, а сегодня нет. Уверенно пел.

— А ты почем знаешь, что боялся?

— Видела. Я про тебя вообще много вижу, Ром, но пока нет цельной картинки. Не складывается. Но я не тороплюсь. Сложится — сама тебе скажу, что вышло, а ты уж подтвердишь. Или нет.

— Кир…

— Спокойной ночи, Ром, — сказала она и ушла в наше купе, а я в который раз порадовался, что читать мысли она все-таки не умеет.

К этому моменту я с запасом выполнил задание.

Обязательное задание № 4 выполнено. Осталось: 10.

А утром четвертого дня, ровно в восемь, система напомнила, что расписание у нее без выходных.

Обязательное задание № 5.

Наименование: вис.

Условие: до 23:59 выполнить сто подтягиваний. Допускается выполнение частями.

Подтягивания, ага. В вагоне, где из перекладин — только багажная полка, которую Валентина Егоровна оторвать не даст. Ладно. Дома во дворе стоял турник, и я мысленно расписался: вечером, дома. Система возражать не стала. Видимо, «до 23:59» ее все устраивало и привередничать она не собиралась.

За окном уже была наша выгоревшая, рыжая степь с лесополосами по линейке. В Батайске вагон перецепили, и, когда он снова встал у перрона, началось первое прощание — самое многолюдное: приазовцы толпой уходили в свой поезд.

Арам обнял меня так, что хрустнули кости и заныли те немногие мышцы, которые еще не болели.

— Приедешь в Приазовск — заходи к нам, — сказал он. — Мама хашламу сварит. Из молодого барашка, такой ты точно не пробовал.

Ленка Пападаки прощаться подошла последней и изящно протянула ладонь, явно рассчитывая на что-то большее, чем простое рукопожатие, но получила именно его и рассмеялась:

— В своем репертуаре, Гончаров. Пиши, если поумнеешь.

Вадим Осокин задержался напротив меня, поправил лямку рюкзака и сказал:

— В Новосибирске увидимся, Ром. Я почти уверен, что ты выберешь его. И имей в виду, что там я тебе форы уже не дам. Ни в чем.

— А я и не попрошу, Вадик, — сказал я, и мы пожали руки.

Он кивнул и ушел, а я сообразил, что «Вадик» у меня вырвалось впервые: до сих пор я звал его только Вадимом.

Дальше вагон пустел, как вечерний пляж. В Кущевской сошел Мишка Гридин и долго тряс мне руку.

— Ты, Рома, себя береги, — наказал он на прощание. — Для науки. Ты теперь человек государственный!

— Да брось.

— В Кущевскую приезжай, Рома! — крикнул он уже с перрона. — Японию мы с тобой уже брали, у меня дома антенна втрое выше — Америку ловить будем!

В Староминской Яша Кац попрощался со всеми пассажирами вагона по очереди, как после сеанса одновременной игры.

— Все семь открыток уже в пути, — сообщил он напоследок. — Идут домой семью маленькими отрядами. — Улыбнувшись, добавил непонятно про что: — А красивая получилась партия!

Через две остановки собрался Гриша Шульга: рюкзак он уложил еще с утра и последние полчаса просто сидел на нем.

— Ром, я чего сказать хотел, — замялся он в тамбуре. — Долг за мной, помнишь? Ты не думай, я не зажал, я просто…

— Гриш, — перебил я. — Давай так. Как сможешь, так и отдашь. Мне вообще не горит, это же Долгорукова деньги. Отправишь почтой, как сможешь. Адресами-то мы все обменялись. А лучше сам приезжай, с ночевкой. Свожу тебя на Косу, порыбачим.

— Это да, — просиял Гриша. — Приеду.

К Светлогорску из участников в вагоне остались только мы с Кирой. Корнеев в своем купе подбивал какие-то итоговые ведомости, Руденко перебирала аптечку, и после трех суток гвалта тишина стояла такая, что было слышно, как в служебном купе позвякивает ложечка о стакан.

Я снял с полки чемодан Киры и поставил рядом со своим. Ясенева не возразила, только подняла бровь, а потом села напротив, глядя в окно на знакомые лесополосы. Почему-то мы не говорили ни слова, но вот странно, молчать с ней было очень легко и даже уютно.

— Подъезжаем, — сказала Валентина Егоровна, появляясь в дверях купе. — Собирайтесь, рекордсмены. Три ночи туда, три обратно — и хоть бы один отстал, даже ни один стакан не разбили. Всю жизнь бы таких возила. Золото, а не пассажиры!

— Если поедем поступать — опять к вам попросимся, — сказала Кира.

— А вот это правильно, — одобрила проводница. — Девятый вагон, до сентября на этой нитке. Запомнили? Ну и все.

Поезд пошел вдоль пакгаузов, застучал по стрелкам, и за окном потянулись виды, которые я уже привык считать своими: водонапорная башня, портовые краны за крышами, первые акации. Я вытащил в тамбур оба чемодана, сумку и гитару в чехле с прошитым отцовским швом. Сердце колотилось непонятно с чего — уж точно не от приседаний.

Поезд сбавил ход, и за окном пошел перрон — неожиданно людный. Воскресенье, сообразил я, дачники, электрички. Вагон дернулся в последний раз и встал. Чемоданы я оставил в тамбуре, гитару перекинул за спину, сумку взял в руку. Валентина Егоровна отперла дверь, откинула площадку, и я шагнул на ступеньку…

— РОМКА-А!

Из ниоткуда прилетел маленький, тощий и голосистый снаряд, который чуть не снес к чертям чемодан, гитару и меня самого, повис на шее и громко, взахлеб заревел мне прямо в ухо. Я уронил сумку, поймал сестру обеими руками и держал, пока она рыдала, и только глядя поверх ее макушки, пахнущей земляничным шампунем, увидел, что происходит на перроне.

А там было вот что. Поперек здания вокзала висело полотнище: «СЛАВА РОМАНУ ГОНЧАРОВУ — ПЕРВОМУ УЧЕНИКУ СТРАНЫ!» Под ним стояли люди — не десяток встречающих, а толпа, сотни человек с флажками, цветами, с самодельными табличками, на одной из которых я успел прочитать выведенное гуашью «510». Духовой оркестр, сверкая на солнце трубами, с некоторым запозданием грянул марш.

У самого вагона, оттесненные Таськой, стояли родители: мать уже плакала, отец держал ее под руку и смотрел так, что у меня защипало в глазах.

За ними махал обеими руками Витек, подпрыгивал Пашка с плакатом «ГОНЧАР — НАШ!», а где-то сбоку немолодой грузный человек с букетом и лентой через плечо — городской голова, сообразил я по ленте — безуспешно пытался протиснуться сквозь толпу к вагону, и его оттирали точно так же, как когда-то меня самого от списков у школьных колонн.

Толпа кричала вразнобой, каждый свое.

— Да вон же он! С гитарой который! — надрывался кто-то сзади.

— Ромыч, мы здесь! — орал Пашка, подпрыгивая с плакатом над головой. — Ромыч!

— Ну ты дал, Гончар! — перекрывал его зычный голос Витька. — Пятьсот десять! Нет, вы слышали — пятьсот десять!

— Пропустите прессу! — пробивался сбоку решительный девичий голос. — «Светлогорский вестник»! Мне два слова от него нужно, всего два!

— Ты чего ревешь-то, Тась, — сказал я сестре в макушку. — Я же приехал.

— Я не реву! — шмыгнула носом Таська. — Мы тебя по телевизору видели! Два раза! Тебя государь за руку!.. А ты!.. А мы!.. Мы в газете вычитали, что этим поездом, и я маме сразу сказала, что встречать пойдем все, и вся улица пошла, и оркестр!..

Она говорила еще что-то, сбиваясь и глотая слова, оркестр гремел, толпа напирала, где-то щелкал фотоаппарат, и решительная девушка из «Вестника» уже пробивалась к нам со своим блокнотом, а городской голова все не мог пройти, и мать протягивала ко мне руки через Таськину спину.

Государь ошибался, подумал я, прижимая к себе сестру. Купить в этой жизни можно почти все, доказано системой. Но вот этого: матери, отца, рыдающей не по делу сестренки — не было ни в одном каталоге.

Ни в этом мире, ни в том.

И цены у такого не имелось.

Конец второй книги.

Продолжение здесь: https://author.today/work/644729