Ровно в пять Корнеев построил нас в холле и, оглядев строй, достал из папки отпечатанный лист.

— Начало церемонии в семь, но приехать положено заранее. Рассадка по регламенту, — объявил он. — Теперь слушаем внимательно, молодые люди, говорю один раз. К государю не обращаться, пока он сам с вами не заговорит. Если такое случится — радоваться, отвечать коротко и ясно. Вручают награду — принимаете, благодарите, сдержанно кланяетесь. Вопросы?

— А вызывать как будут, Арсений Валентинович? — подняв руку, спросил Гриша Шульга, мандраж которого начал уже передаваться остальным приазовским. — Всех по одному? Нас же тысяча человек, это же всю ночь стоять!

— Порядок объявят на месте, Шульга, — отрезал Корнеев. — Ваша задача — сидеть, слушать и не позорить область. По автобусам.

Когда мы расселись, в режиме нервного беспокойства принялась метаться уже Оксана.

— Кира, а вы с Вадиком там ничего не перепутаете? — возбужденно перегнулась она через спинку сиденья. — Я бы от одного взгляда императора все слова растеряла… Он же государь. Живой.

— Не перепутаем, Оксан, — спокойно сказала Кира, у которой предстоящее мероприятие, казалось, не вызывало никакого волнения. — Нам все на бумажке расписали, а Вадик вон с самого обеда молчит и про себя повторяет.

— А тебе и путать нечего, Оксан, — ровно добавила Люда Крамаренко. — Сиди и хлопай, за это еще никого не наказывали.

Я слушал их вполуха и понимал, что из всей нашей делегации только мне удалось отрепетировать эти поклоны заранее, причем не по книжке, а с человеком, которого учили этикету с детства. Спасибо, Костя. Интересно только, во сколько мне еще обойдется это спасибо.

Город за окнами разворачивался непривычно парадный: флаги на столбах, перекрытые перекрестки да постовые через каждые сто метров. Белый театр был виден издалека, он возвышался над площадью величественной громадой, закрывающей небо.

— Передвижная станция, гляньте! — ткнул пальцем в стекло Мишка Гридин. — Целых две! А камеры на кранах видали? Это же прямой эфир на всю страну, Ром. Вообще на всю!

— На всю, Миш, — согласился я, и внутри у меня потеплело. Дома сейчас был самый разгар рабочего дня, мать с отцом на сменах, а отпрашиваться ради телепередачи у нас в семье не принято. Но я почему-то ни секунды не сомневался, что Тася заняла пост перед экраном еще с обеда, а вечерний повтор наша улица будет смотреть целиком, всеми дворами.

У входа в театр выстроился коридор из журналистов, и камер там было столько, что я невольно поискал логотип «Первого экрана». Нашел сразу, и не один. Улыбнулся в ближайший объектив — Таське понравится — и пошел сквозь вспышки следом за Корнеевым.

В фойе, у зеркал, ко мне шагнул Вяземский.

— Про левую руку не забудь, Гончаров, — сказал он вполголоса. Поправляя мне галстук одним точным движением, Костя смотрел поверх моего плеча, туда, где у входа теснились камеры. Потом ушел к своим, не дожидаясь ответа.

В зале нас областными делегациями рассадили по секторам, над каждым из которых стоял маленький штандарт. Передние места у проходов были помечены серебристыми карточками: кто выше в итоговом рейтинге, тот ближе к проходу, а остальная делегация позади.

Кира и Осокин сели неподалеку от меня, а мне досталось самое крайнее кресло у центрального прохода. Первая строчка — боковое место. Чувствовал я себя на нем как экспонат. Надеюсь, тут не будут проводить экскурсий: «Посмотрите налево, вот сидит мальчик, который выжил на подтверждении». Господи, какая чушь подчас лезет в голову, когда ты изо всех сил делаешь вид, что не волнуешься, но сидеть спокойно с каждой минутой все сложнее.

Сцена, ожидавшая нас, как гильотина, была затянута темно-синим бархатом. В центре висел герб, справа от него — штандарт государя, слева — флаг Госкомиссии, все три на одной высоте. Посреди на черном каменном постаменте возвышалось что-то большое, спрятанное под темным покрывалом, а вокруг полукругом стояли пять узких тумб. Ближе к рампе торчал пюпитр с микрофоном, справа от него — кресло, а вдоль самого пола тянулась цепочка низких микрофонов.

Внизу за длинными столами рассаживались комиссия и представители вузов. Я нашел взглядом Кологривова, который говорил что-то соседу, но вдруг, подняв голову, отыскал меня в зале и коротко кивнул. Я ответил тем же.

Выше, в гостевой ложе, обмахивались программками нарядные незнакомцы. В проходах и у кулис стояли люди в штатском и смотрели, как и на открытии, не на сцену, а в зал.

Тем временем трижды прозвенел театральный звонок. Люстру медленно пригасили до четверти, разговоры стихли, и к центральному микрофону вышел председатель Госкомиссии — грузный человек с усталым лицом.

— Добрый вечер, участники Всесоюзного подтверждения, — сказал он. — Пять дней назад вы сели за первую работу. Сегодня страна подводит итог и называет лучших. Прошу внести ведомости.

Из разных проходов одновременно вышли главы предметных комиссий, пятеро немолодых мужчин с одинаковыми томами в руках. С корешков свисали на шнурах большие сургучные печати.

— Ведомость испытания по русскому языку! — объявил невидимый диктор, и первый из пятерых, поднявшись на сцену, положил том на крайнюю тумбу, прижав печать к металлическому гнезду у постамента.

Над гнездом поднялся узкий сине-белый язык пламени.

— Ведомость испытания по истории!

Второй том, второе гнездо, второй огонь. Потом тем же порядком внесли физику, математику и химию, и с пятым огнем служители сняли с постамента покрывало. Под ним оказалась чаша. Черненое серебро, широкий край, кольца по основанию…

В этот момент я окончательно почувствовал себя в Хогвартсе.

В программке церемонии было написано, что на кольцах выбиты фамилии победителей прошлых лет, но из зала эти надписи казались просто частой насечкой, чем-то вроде кельтских рун. Пять огней горели вокруг чаши, каждый напротив своей тумбы.

Я, конечно, машинально прикинул, где у этого хозяйства газовая магистраль и почему пламя не плывет от сквозняка, но додумать мысль не успел.

— Газ, — шепнул сзади Ковальчук. — И розжиг электрический, точно говорю, я такой на элеваторе видел.

Я кивнул не оборачиваясь, потому что думал ровно о том же. Сделано тут все было всерьез, без дешевых фокусов, и выпускники смотрели на эти огни не дыша.

Председатель развернул на пюпитре итоговый протокол и тут же подписал его на виду у всех.

— Всесоюзное подтверждение результатов Единого испытания завершено, — сказал он. — Поздравляю всех участников: за эти пять дней вами была проделана огромная работа, и ее видела вся страна. Итоговый протокол подписан. Результаты признаны окончательными. Июньские результаты участников, не выполнивших условия подтверждения, считаются неподтвержденными; их условное зачисление отменено. В общем конкурсе текущего года им засчитываются четыреста семьдесят девять баллов либо сумма пяти августовских работ, если она выше, без учета дополнительной задачи Большого жюри. — Он перевернул лист и продолжил тем же тоном: — Для участников, подтвердивших июньский результат, условное зачисление становится окончательным, а стипендия устанавливается в размере семидесяти рублей в месяц.

И все. Ни фамилий, ни числа неподтвердившихся, ни утешений. А во многих секторах сейчас сидели ребята, которые только что лишились гарантированного места и семидесяти рублей стипендии.

Я нашел взглядом уральцев — их места были через проход от наших. Степан выслушал формулу, не шелохнувшись и не отведя глаз от сцены, зато Витек с Лехой разом повернулись к нему. Парню не хватило всего балла… но теперь это уже не играло никакой роли.

Если отжать канцелярит, выходило вот что. Подтвердился — июньский результат признан окончательным: можешь учиться в выбранном вузе и получать семьдесят рублей стипендии, а это почти зарплата взрослого человека. Остальным таких денег не платят.

Не подтвердился — гарантированное место сгорело, но в общий конкурс тебя все равно пускали, и не с пустыми руками: как минимум с четырьмястами семьюдесятью девятью баллами, а если августовские работы дали больше, засчитают их сумму. Год не потерян, поступаешь этим же летом, только со всеми наравне.

С четырьмястами семьюдесятью девятью можно было пройти почти куда угодно, но именно почти. Подтвержденный здесь, в Новосибирске, результат от четырехсот восьмидесяти позволял выбрать вуз самому и больше ни с кем за него не бороться. И деньги при здешних зарплатах приложением не были, только право выбора все равно стоило дороже.

Степан за одну минуту потерял институт, в который мог пройти безо всяких вопросов по одному своему желанию, сохранив лишь право протиснуться туда с общего конкурса, толкаясь плечами с прочими претендентами. По бумаге не катастрофа, но вот сидеть сейчас на его месте я не пожелал бы никому. Надо будет найти его после церемонии — хотя я понятия не имел, что тут можно сказать.

Церемониймейстер во фраке ударил в пол серебряным жезлом. Зал встал раньше, чем прозвучала команда.

Государь вошел из-за кулис, следом в трех шагах семенил адъютант с переносным микрофоном. До сих пор Николая Третьего я видел только на портретах — от школьного учебника до кабинета директора. Вживую он оказался ниже и старше. Темно-синий мундир с узким золотым шитьем, одна орденская звезда и все на этом, никакой стены наград.

Оркестр сыграл один куплет гимна. Государь поклонился залу — именно залу, а не камерам — и сел в кресло сбоку от центра. Середина сцены досталась чаше и протоколу.

— Приказом министра народного просвещения от пятого августа сего года, — объявил диктор, — для пятидесяти участников, показавших высшие результаты подтверждения, стипендия в семьдесят рублей заменяется государевой — в девяносто рублей ежемесячно. Знаки отличия и свидетельства стипендиатам вручает министр народного просвещения. Участники вызываются в порядке итогового рейтинга, начиная с пятидесятого места.

— С пятидесятого… — шумно выдохнул у меня за спиной Гриша. — Значит, остальных не тронут. Слава богу, просто в зале сидеть — это я умею.

— Тише ты, Гриш, на нас уже оборачиваются, — шикнула Аня Лемешко, но по голосу было слышно, что она улыбается.

Дальше заработал торжественный и точный конвейер. Диктор называл место, имя и город, награждаемый поднимался на сцену, сухонький быстрый министр вручал свидетельство, помощник тут же прикреплял к лацкану серебряный знак — полминуты на человека, и возвращение в зал боковым проходом. Счет шел снизу вверх, и с каждым именем зал понимал все отчетливее: чем дольше тебя не называют, тем выше ты стоишь.

На семнадцатом месте наш сектор качнуло.

— Ясенева Кира, город Светлогорск-на-Азове!

Кира поднялась, прошла, приняла и слегка поклонилась, причем все с тем же спокойным выражением лица. И только на обратном пути, уже в проходе, на секунду нашла меня глазами. Я показал ей большой палец, она все-таки улыбнулась. После чего села на место, и серебряный знак блеснул у нее на груди.

На девятом месте наш сектор качнуло снова.

— Осокин Вадим, город Приазовск!

Вадим пошел к сцене расслабленной походкой, но уши у него горели так, что видно было, наверное, и с галерки.

— По девяносто рублей стипуха у Киры с Вадиком… — чуть завистливо прошептала Оксана, склонившись через Гришу. — Это же больше, чем у моей мамы в Береговом!

— Дома посчитаешь чужие деньги, Бондарь, — осадил ее Ковальчук. — Тише.

Третье место — Ланская. Второе — Вяземский. Оба прошли с той же полуминутной точностью, что и все названные перед ними, только хлопали им уже всем залом. А потом диктор выдержал паузу…

…и рычащим голосом ринг-анонсера огласил:

— Первое место итогового рейтинга. Гончаров Роман, город Светлогорск-на-Азове!

— Ромка-а! — не выдержал Мишка, и наш сектор встал целиком.

Свой стипендиальный знак я получил у министра, выполнив все формальности: поклон, свидетельство, укол булавки в лацкан. А вернувшись на место под аплодисменты, сообразил, что всю дорогу обратно улыбался в камеру во весь рот. Ну и физиономия будет в вечернем повторе. Тася оценит.

Церемониймейстер снова ударил жезлом.

— Премия государя! — объявил диктор, и зал притих по-настоящему. — Премия присуждается в шести номинациях: пять предметных и главная. Первый победитель подтверждения в предметных номинациях не участвует. Одному участнику присуждается не более одной предметной премии. При равенстве баллов лауреата определила предметная комиссия — по качеству конкурсной работы. Награды вручает государь. Лауреаты вызываются по одному и остаются на сцене.

Порядок сменился, теперь диктор называл предмет и лауреата.

— Премия по русскому языку — Лазарева Елизавета!

К сцене пошла незнакомая мне девушка — за ее спиной загудел дальний сектор. Государь вручил ей темно-синюю папку и футляр, а церемониймейстер, достав оттуда золотой знак, прикрепил его к ее лацкану. Микрофон в руках адъютанта разнес по залу оба голоса.

— Поздравляю. Достойно начали — достойно продолжайте.

— Благодарю, ваше императорское величество, — ответила она едва слышно.

— Премия по истории — Вяземский Константин!

Костя сделал свои пять шагов ровно так, как учил меня несколько часов назад. Поклон, папка, футляр, ответ по формуле — ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, и ни один церемониймейстер в мире не нашел бы, к чему придраться.

В гостевой ложе сухощавый немолодой мужчина трижды хлопнул в ладоши и снова сложил руки на барьере. Костя на мгновение поднял глаза, и мужчина едва заметно кивнул. Отец, решил я. Или кто-то из старших Вяземских.

— Премия по физике — Юсупов Дмитрий!

— Тот самый, Ром, который за схемой приходил, — толкнул меня локтем Мишка. — Ничего мужик, без выпендрежа.

— Премия по математике — Осокин Вадим!

Наш сектор ахнул и грохнул аплодисментами. Вадим на секунду застыл — он явно узнал об этом только что, вместе со всем залом, — потом встал и пошел на сцену второй раз за вечер, и теперь у него горели не только уши.

— Вадик! Вадик-то наш, а! — лупил в ладоши на весь наш сектор Гриша и больше ничего выговорить не мог.

— Премия по химии — Ланская Нина!

Нина шла к сцене с той же невозмутимостью, с какой объявляла счет на корте. Приняла папку, поклонилась как положено, и я поймал себя на совершенно неуместной мысли, что ее четыре балла решили номинацию — те самые четыре балла за частично решенное задание с серого листа. У Кости Вяземского было три балла.

Пять лауреатов встали в ряд у чаши, и зал понял все раньше, чем диктор открыл рот. Тишина сделалась звенящей.

— Главная премия государя — за высший результат Всесоюзного подтверждения, — раздельно произнес диктор. — Июньский результат — пятьсот баллов, первый абсолютный результат в истории Единого испытания. Августовский результат — пятьсот баллов основной программы… и десять баллов Большого жюри.

На механическом табло над задником встало «500». Потом справа отдельно со щелчком поднялась золотая пластина «+10». И только затем цифры перещелкнулись в «510».

— Гончаров Роман, город Светлогорск-на-Азове!

Я шел к сцене по световой дорожке, прокручивая в голове последовательность действий. Поклон — головой и плечами, не в пояс. Первым не заговаривать. Папку и футляр принимать левой рукой, правая свободна и не тянется навстречу.

Проделал я все это как в тумане, хотя, казалось бы, взрослый уже человек, а вот черта с два — тело с его гормонами и обостренной реакцией все равно юное! Адреналин бурлил по жилам, а разум ничего с этим поделать не мог.

Так, ладно, сосредоточься, Гончаров! Прямая спина, прижатые к боку папка и футляр, мгновение паузы…

Государь протянул руку сам. Ладонь у него оказалась сухая и жесткая, а смотрел он внимательно и чуть устало.

— Поздравляю, Роман. Достойно начали — достойно продолжайте.

— Благодарю, ваше императорское величество.

Церемониймейстер достал золотой знак, вложил мне в руку, а потом, наклонившись к основанию чаши, повернул одну из пластин на кольце. Та была не пустая: на ней уже стояли моя фамилия и число 510 — выбили, выходит, еще вчера, а до времени держали лицом внутрь.

Коснуться пластины мне велели жестом. Я приложил к ней ребро знака, и пять огней вокруг чаши разом выросли и сошлись над ней в один высокий столб. Зал охнул. Автоматика, напомнил я себе. Кнопка за кулисами. Но столб пламени гудел в двух метрах от меня, теплом обдавая лицо, и фамилия на кольце была самая настоящая.

Церемониймейстер забрал у меня знак и прикрепил его к лацкану рядом со стипендиатским. Нас шестерых выстроили в линию у чаши лицом к залу, в порядке вызова: Лазарева, Вяземский, Юсупов, Осокин, Ланская и я. Государь пошел вдоль строя, а адъютант с микрофоном двигался за ним тенью, так что каждое слово уходило в зал и в эфир.

Лазаревой государь сказал несколько слов про учителей, и та зарделась. Возле Кости он задержался.

— Пять работ за пять дней — серьезная нагрузка, Константин, — заметил государь. — Что вам запомнилось, кроме самих работ?

— Теннис, ваше императорское величество, — ответил Костя со своим безупречным полупоклоном. — Здесь прекрасные корты. Правда, лучший теннис на этом подтверждении показал не я. — Он повел подбородком в мою сторону, и голос его стал теплым, почти дружеским. — Роман взял гейм у Бориса Долгорукова. А Борис все подтверждение не расставался с ракеткой и на корте держался хозяином. Говорят, на кону стояло пятьсот рублей.

Микрофон разнес это до последнего ряда и дальше, в эфир, в каждый дом, где смотрели трансляцию.

Я стоял и держал лицо, хотя внутри все перевернулось. Вспомнились вчерашние слова Каца: государь игры на деньги терпеть не может, а тех, кто ставит, держит за людей ненадежных. Черт, а красиво меня Вяземский… То, что сказанное не похвала, а самый настоящий, просто завуалированный, донос, я понял сразу.

Да уж, последствий от одного необдуманного порыва на корте все больше, и непонятно, во что это выльется.

— Долгоруков… — Государь на секунду задумался, и в голосе его послышался живой, совершенно непротокольный интерес. — Это не внук ли Геннадия Сергеевича Долгорукова? Большой мастер, и школа хорошая. Что ж, передайте Борису: следовало лучше тренироваться, прежде чем играть на деньги.

И пошел дальше вдоль строя, ничем не показав, что расслышал про деньги. Юсупову и Осокину досталось по паре фраз, Нине — что-то, от чего она улыбнулась. Я уже не разбирал, внутренне собрался и приготовился, ведь следом за Ниной подходила моя очередь.

— В теннис, значит, играете, Роман… — сказал Николай Третий, останавливаясь напротив. — Хорошая игра, сам люблю выйти на корт, когда позволяет расписание. Не бросайте. Но помните, что игра — хорошо, а учеба важнее. На таких, как вы, вся надежда государства.

Про пятьсот рублей — ни слова. Как будто их в Костиной «похвале» вообще не было.

Покосившись, я увидел Вяземского в другом конце строя с ничего не выражающим лицом. Мол, ладно, удар не прошел. Оставалось понять, что у него заготовлено еще.

Государь вышел к пюпитру. Говорил он негромко и без бумаги, как и без телесуфлера, но речь была явно заготовленная — слишком уж гладко ложились фразы. К сегодняшним разговорам у чаши она отношения не имела.

— Пять дней назад перед каждым из вас лежал чистый лист. У каждого была своя дорога к этому дню: большая школа или маленькая, столица или дальний поселок, известная фамилия или самая обычная. Подтверждение не отменяет ни фамилий, ни денег. Будет лицемерием притворяться, что все вы имели одинаковые возможности. Это неправда. Но подтверждение дает каждому работу, которую нельзя получить по наследству, купить и выполнить чужими руками. Сегодня мы награждаем лучших. Но эта награда не означает, что вы уже готовы ко всему. Напротив, с этого дня у вас становится на одну отговорку меньше. Вам дали возможность, и теперь нельзя ссылаться на то, что шанса вы не имели. Сегодня на том чистом листе стоят ваши имена. Все остальное вы напишете сами.

Вспомнилось, что про чистый лист на открытии говорила княжна — почти теми же словами. Может, она писала и эту речь.

Все в зале поднялись и начали хлопать стоя, а я, застыв в двух шагах от чаши, прилагал существенные усилия, чтобы сохранить невозмутимость. Нельзя купить. Эти два слова попали точно в меня, и спрятаться от них на сцене было некуда. Можно, государь. Очень даже можно. Я знаю такого покупателя, и стоит он сейчас у вашей чаши с двумя знаками на груди. Плата, правда, оказалась такая, что я до сих пор не понял, кто кого приобрел… и первый взнос по этому кредиту я уже отработал — сегодня, между ярмаркой вузов и автобусом на награждение.

Потом гимн прозвучал полностью в исполнении всего оркестра и был сделан официальный снимок: шестеро лауреатов у чаши, за нами государь. Фотограф умолял нас не моргать. Столб огня к тому времени снова разошелся на пять отдельных языков, по одному на каждый предмет, и они горели за нашими спинами, как пять свечей на очень дорогом торте.

После снимка зал зааплодировал снова, и поверх голов, между мной и залом, беззвучно развернулось серое окно:

Официальная церемония награждения завершена.

Доступ открыт.

Наконец-то. Все, что система насчитала мне за первое место, лежало прямо за этой строкой, включая ту самую операцию от седьмого июня, про которую мне так и не сказали главного.

— Участники подтверждения, не расходимся! — перекрыл шум голос распорядителя, и один из его помощников взял меня под локоть. — Построение на выход! Через двадцать минут в большом фойе — бал!

Я машинально свернул окно. Читать такое посреди сцены, под камерами, на виду у тысяч глаз, было нельзя: я не знал, что там увижу и справлюсь ли с собой.

Ничего, подумал я, шагая за распорядителем. Первый же тихий угол в том фойе мой.