Остаток дня студгородок гудел в ожидании, а за ужином наш сопровождающий Корнеев постучал ложкой по стакану и объявил распорядок:

— Итоговый рейтинг вывесят через час у первого корпуса, там же будет последняя предметная ведомость по химии. Дальше слушаем сюда, молодые люди. Завтра с девяти до четырнадцати — ярмарка вузов в выставочном павильоне. На входе каждому выдадут книжку с личным кодом: все предложения для вас вузы заносят туда, заверяя штампом. Никто ничего не подписывает и никому не отвечает, предложения действительны до двадцатого августа, поедете домой, сядете с родителями и решите спокойно. В семнадцать ноль-ноль сбор в холле — явиться требуется при параде, грузимся в автобусы и едем в оперный театр. Там состоится награждение, после чего лауреаты остаются на пресс-конференцию. Будет государь, поэтому прошу без самодеятельности.

— Ой, мамочки… — выдохнула Оксана. — Живой государь!

У меня почему-то промелькнула глупая мысль о том, как было бы забавно, если бы государя притащили уже мертвого — прямо как Ленина из Мавзолея на торжественные гастроли. Так что я чудом сдержал ухмылку. Остальные же ребята, для которых государь был не забавным оксюмороном, а естественной частью жизни, моего веселья не разделяли, переминаясь от волнения.

— А я костюм привез, со свадьбы двоюродного брата ни разу не надевал, — озабоченно сообщил Гриша. — Кто-нибудь знает, его гладить надо?

— Надо, Гриш, — сказала Кира. — И рубашку тоже. Приходи, у девочек утюг есть.

К первому корпусу после ужина подтянулся, кажется, весь студгородок, но давки не случилось, потому что листы вывесили под стеклом во всю доску, и ребята подходили, находили себя и отступали, давая место следующим. Я не спешил. Про свою сотню за химию я знал и так, вопрос был только в баллах за дополнительное бонусное задание.

Наши, понятно, ждать не могли. Оксана протиснулась первой, за ней Аня, Гриша нырнул к дальнему листу третьим и на время пропал.

— Есть! — вынырнул Шульга оттуда с таким лицом, словно вытащил сома. — Подтвердился! Мама дорогая, подтвердился! Не подвело железо, не подвело!

— И я есть, и Аня есть! — отчиталась Оксана. — Знай наших!

— Все наши подтвердились, я проверил, — объявил Гридин и полез к верхним листам. Через секунду он развернулся и заорал на весь двор, найдя меня глазами: — Рома! Первая строка! Пятьсот десять! Сто за химию и десять от жюри! Первый в стране, народ!

Дальше меня хлопали по спине и тискали так, что я на всякий случай прикрыл локтем ребра.

— Ланская — третья! — крикнул кто-то из московских. — Четыреста девяносто пять!

— А Вяземский тоже сотню за химию взял! — донеслось от верхних листов. — Четыреста девяносто семь основных и три от Большого жюри за серую задачу. Офигеть, ровно пятьсот!

— Стоп, — сказал Осокин, не отрывая пальца от стекла. — Так-так… Ясенева Кира — семнадцатая. Четыреста восемьдесят один.

Кира протиснулась к доске, нашла свою строку, а потом переместила взгляд выше и замерла.

— Вадик, — сказала она не оборачиваясь. — А про себя ты чего не прочитал? Девятая строка. Четыреста восемьдесят пять.

— Успеется, — отозвался Осокин, но уши у него загорелись.

— Так это же государева стипендия! — ахнула Оксана. — Обоим! Их всего полсотни на всю страну, про это на открытии говорили! Аж полсотни рублей прибавки к вузовской!

— Ага, прибавка, — согласилась Кира и выбралась из толпы. — Ну и ладно.

— Ты чего такая спокойная, Кир? Радоваться надо! — не понял Гриша.

— Я радуюсь, Гриш, — ответила Кира, но никаких особых эмоций не показала даже сейчас, возможно, просто не умела — такой уж человек.

Когда толпа чуть поредела, я подошел к доске, чтобы увидеть результаты своими глазами. У списка стоял Костя Вяземский. Увидев меня, он отступил на полшага, пропуская к листам, и несколько секунд мы вдвоем смотрели на две верхние строки.

— Набрал пятьсот, как и ты на Испытании, — произнес он, не поворачивая головы. — Только все равно второй.

Отвечать на это было нечего. Костя постоял еще секунду, повернулся и пошел к своим.

А наши все никак не могли успокоиться, изнемогая от переживаний и накатившего облегчения.

— Пойду очередь на переговорный займу, — решила Люда Крамаренко. — Пока маме голосом не скажу, она же не поверит.

— Ну вот ты и снова первый, Ромка, — сказала Кира, услышав мои шаги. — Теперь официально.

Она спокойно улыбнулась, и от этой улыбки день стал совсем хорошим.

Но тут я заметил, что к нам через весь двор идут уральцы — важные, как рыцари на турнире. Поравнявшись с нами, Степан первым протянул руку:

— Поздравляю, Гончаров. Первый в стране, ну надо же! Офигеть ты красавец!

— Спасибо, Степан. А у тебя как?

— А у меня никак, — пожал плечами он. — По химии взял сорок семь подтверждающих, а нужно сорок восемь. Одного балла не хватило.

Витек с Лехой молчали за его плечом. Я пожал протянутую руку, не зная, что тут сказать. Что теперь положено тем, кто не подтвердился, еще раз объявят завтра на церемонии — вот пусть об этом и говорят взрослые люди со сцены, а не я посреди двора.

Поверх голов, прямо над ведомостью, всплыло серое окно:

Персональное задание «Первое место» выполнено.

Награда начислена.

Доступ будет открыт после завершения официальной церемонии награждения.

Даже тут очередь, подумал я. Ладно, до завтрашнего вечера доживем.

— Гончаров! — раздалось за спиной.

На меня смотрел Боря Долгоруков, и все, кто еще оставался у доски, обернулись вместе со мной. Стоя в трех шагах, он вытащил из кармана перетянутую резинкой пачку купюр и поднял ее так, чтобы все видели.

— Долгоруковы всегда отдают долги! — громко провозгласил он. — Здесь четыреста восемьдесят пять рублей. Пересчитай при свидетелях, если не веришь.

Где он за сутки собрал такую сумму, я спрашивать не стал: видимо, занял у своих.

— Убери, Боря… — сказал я. — Мне твои деньги не нужны, я сразу сказал. Хочешь закрыть долг по-настоящему — переведи их в детский дом. Любой, хоть здешний, хоть столичный. И мы в расчете.

И тут он взорвался. Рванув с пачки резинку, Боря швырнул ее мне в грудь, и купюры разлетелись веером, осыпаясь на асфальт под ногами.

— Сам переведешь, Гончаров! Я тебе не нанимался поручения исполнять! Долг отдан, а куда ты его денешь — уже не мое дело!

Порыв ветра подхватил банкноты и потащил по двору, под ноги толпе.

— Деньги! Ловите! — охнула Оксана, и все кинулись собирать.

Капец. Стоять столбом посреди всего этого было глупее некуда, и я полез за ближайшей бумажкой под скамейку.

Ловить улетающее богатство кинулись не только наши. Нина Ланская перехватила две купюры прямо в воздухе, у клумбы приседал за пятерками Юсупов, а еще двое столичных, которых я знал только в лицо, снимали бумажки с куста. Подошел и Вяземский. Подняв десятку у ступеней, он разгладил ее о рукав и молча положил в общую стопку. Боря стоял посреди двора, смотря на все это, и постепенно делался белее собственной рубашки. А потом развернулся и ушел в корпус, ни на кого не глядя.

На шум вышел Корнеев и застыл на крыльце, глядя, как половина двора гоняется за деньгами.

— Это что у вас тут делается? — Он поймал у ботинка пятерку, поднял и посмотрел на нее с явным недоверием. — Откуда во дворе деньги, молодые люди?

— Долгоруков вернул Гончарову теннисный долг, — доложил Гридин. — Четыреста восемьдесят пять рублей. С размахом вернул, Арсений Валентинович, видите? Осыпал всех деньгами, е-мое.

— Сколько-сколько⁈ — ошалел Корнеев, после чего посмотрел на меня и покачал головой. — Ну, столица… Собирайте все до банкноты! Позорище, устроили тут балаган.

Собрав все купюры, деньги принесли мне, и я стоял с этой растрепанной пачкой, как дурак на паперти. Носить с собой чужие почти полтыщи рублей не хотелось совершенно.

— Арсений Валентинович, можно их вам сдать? — попросил я. — До утра. Мне бы их на самом деле перевести в детский дом. Это Бори Долгорукова деньги вообще-то.

— Так Долгорукова или твои? Что вы мне тут голову морочите?

— Деньги его, но он отдал их мне в счет долга. Считает, что проиграл. Я так не считаю, поэтому хочу перевести деньги в детский дом. Мне они не нужны.

— Вот, значит, как… — внимательно посмотрел на меня и вздохнул Корнеев. — Ладно, Гончаров, это можно. Пересчитаем и составим акт, а утром сходим на почту вместе. Адрес детского дома я подберу.

Пересчитали при всех. Корнеев убрал пачку во внутренний карман, выдал мне расписку, и я услышал, как за спиной Нина объясняет своим:

— … дурачков слушайте поменьше. Было так. Ставку не Гончаров предложил, а сам Боря, никто за язык не тянул. Я была рядом и все слышала.

— Некрасиво Борис сегодня выступил, — сказал Вяземский, задержавшись рядом, когда столичные уже уходили.

— Только сегодня? — поднял я бровь.

— Хм… — проигнорировал он мой вопрос. — А ты опасный человек, Гончаров… Никого ни к чему не принуждал, а вышло все по-твоему. Далеко пойдешь.

Он кивнул и ушел к своим. А я остался с ощущением, что последнего слова Вяземский еще не сказал.

— А Борька-то дурак все-таки, — вздохнул рядом Гриша. — Столько денег — и по ветру. В прямом смысле.

Закончив с ликбезом среди столичных о предмете вчерашнего спора, Ланская подошла ко мне, вытащила из кармана куртки карандаш и сложенный вчетверо листок.

— Ведомости повесили, Роман, — напомнила она. — С тебя температурная часть.

Долги в этот вечер отдавали все, так что отпираться было бы неприлично. Я пристроил листок на перила крыльца и записал начало: скорость удвоилась — значит, удвоилась константа, а отношение констант связано с двумя температурами, сюда подставляются обратные, обязательно в кельвинах. На этом месте Нина отобрала у меня карандаш.

— Дальше сама.

С полминуты она молча писала, потом подняла глаза:

— Пятьдесят три?

— Без малого. Видишь, тебе не знаний не хватило, а пяти минут времени.

— Десяти, — честно поправила Нина, убирая листок в карман. — Спасибо, Роман…

Расходиться после такого вечера никто не собирался, в крови кипел адреналин, после всех событий и волнений о сне и речи не шло. Ребята заняли скамейки во дворе и до самого отбоя болтали, гадая, каким будет награждение. Уральцы по-свойски сидели с нами.

— А вдруг государь каждому руку пожмет? — мечтала Оксана. — Я тогда неделю ее мыть не буду!

— Всем не пожмет, нас тысяча, — рассудил Ковальчук. — Лауреатам — обязательно, стипендиатам — как выйдет.

— Значит, из нас только Ромке, Кире и Вадику, — вздохнула Оксана. — А нам, получается, только хлопать остается.

— Ты только про Борин долг при государе не вздумай шутить, — предупредил Кац. — Говорят, Николай Третий игры на деньги терпеть не может, а тех, кто ставит, держит за людей ненадежных.

— Больно надо, Яша, — отмахнулся я. — Я о тех деньгах и без государя забыть хочу.

— Слушай, Ром, а давай ты потом руку мыть не будешь, — попросила меня Аня Лемешко. — А мы за нее подержимся.

— Не буду, — пообещал я. — Еще и в пакет заверну, чтобы не выветрилось. А на восьмой день начну билеты продавать.

Все рассмеялись, а Гришка вздохнул:

— Мне бы на сцене не споткнуться, — тоскливо протянул он. — Я в этом костюме как в доспехах, неудобно — просто ужас. Дураком себя чувствую.

— Ну споткнешься и споткнешься, чего переживать, Гриш, — сказала Кира. — Все равно никто не узнает, разве что вся страна по телевизору увидит.

Поддержала, называется! Гриша нервно рассмеялся и, кажется, начал волноваться еще сильнее. Но хватило его на пять минут, а потом заболтался, успокоился и забыл и о телевидении, и о костюме, потому что в такой славной компании волноваться о мелочах просто глупо.

Разошлись по отбою. Больше окно системы за весь вечер не появлялось, и спал я как убитый.

А шестого августа система разбудила меня ровно в восемь — мы с Гридиным решили выспаться, раз никуда спешить с утра не надо.

Обязательное задание № 1.

Наименование: представление.

Условие: до 17:00 пройти практическую проверку правил обращения к государю и членам императорского дома.

Проверяющий: участник подтверждения, обладающий практическим знанием дворцового протокола.

Порядок: обратиться к проверяющему лично. Вознаграждение за помощь в любой форме запрещено.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Я хмыкнул. Ждал, что погонит бить стекла или стоять на одной ноге весь день, ну мало ли, система та еще садистка, на крайний случай бегать или зубрить что-то отправит, а она начала с этикета. Хотя какой там этикет — с издевки она начала. Столичных в студгородке хватало, но одно дело деньги, и совсем другое — двор: из всех, кого я тут знал, в таких кругах вращалась только одна семья — Вяземские. Костя сам как-то обмолвился после открытия, что великую княжну зовет просто Женькой. Вот к нему и идти. К тому самому человеку, у которого я вчера отобрал первое место.

Ну спасибо, удружила. Ладно, до пяти время есть, что-нибудь придумаю, а сначала ярмарка.

После завтрака мы с Корнеевым, как договаривались, зашли на почту студгородка. Очередь состояла из нас двоих, так что я быстро отправил четыреста восемьдесят пять рублей в детский дом номер шесть города Новосибирска — адрес Корнеев выписал еще с вечера — и убрал квитанцию во внутренний карман.

— Квитанцию берегите, Гончаров, — сказал Корнеев, пряча свою копию расписки. — Не для отчета, а для себя. Такие бумажки потом приятно находить.

Я кивнул, хотя отчитываться квитанцией ни перед кем не собирался, ведь кому надо было, те все видели вчера сами.

К открытию ярмарки мы успели минута в минуту. Выставочный павильон гудел, как наш порт в разгар навигации. Шесть десятков стендов, флажки, макеты, у входа камеры «Первого экрана» и очередь за серыми ламинированными книжками с личным кодом на обложке. В прошлой жизни такое называли ярмаркой вакансий, только там суетились соискатели, а здесь охотились на нас. Значит, ничего не подписывать и на все подряд не вестись.

Первым, конечно, был новосибирский стенд — общий у политехнического и Института лунного строительства. Николай Тимофеевич Гордеев, директор института, стоял там в костюме.

— Роман Петрович, — кивнул он, пожав мне руку, и без предисловий открыл мою книжку на первой странице. — Все, что обещали на смотровой площадке, теперь здесь, официально. Иван Сергеевич, ваш штамп.

Проректор Лобанов поставил штамп политехнического, Гордеев — институтский, а потом взял ручку и дописал ниже от руки:

— И личное, сверх оферты. Лабораторию после первого семестра выберете сами, если удержите успеваемость. Не удержите — выберу я, и не обижайтесь.

— Щедро, Николай Тимофеевич. Даже подозрительно.

— Это не щедрость, это расчет, — спокойно поправил Гордеев. — Мне через пять лет уплотнения менять будет некому. А считать, Роман Петрович, вы умеете.

У соседнего стенда меня перехватил Мызин, декан из МВТУ.

— Не слушайте их, юноша, — сказал он, размашисто ставя свой штамп во всю клетку. — Наше предложение простое: пять лет настоящей инженерной школы. Скучнее, чем Луна, согласен. Зато, когда до своей Луны доберетесь, ваша конструкция там не развалится.

Спорить с этим было трудно, и я пошел дальше, унося в книжке третий штамп.

Московский университет раскинул павильон через проход. Кологривов был у стенда один и черкал карандашом в какой-то брошюре, поля у которой были исписаны не меньше, чем у моей июньской работы.

Я подошел и начал первым, пока не струсил:

— Павел Игнатьевич, хочу извиниться. В институте я вас не узнал и повел себя по-свински. Объяснить, что со мной было в тот день, я сам не могу, но к вам это не имело никакого отношения. Простите.

— Ну наконец-то, — проворчал Кологривов, откладывая брошюру. — Сам пришел, сам сказал. Уже неплохо, Роман Петрович. Извинение принято, и закроем тему. Лица — вообще переоцененная материя, идеи важнее. Давайте вашу книжку.

Он поставил штамп и вписал короткую строчку: инженерное направление по выбору плюс его семинар.

— Семинар у меня по субботам, для всех факультетов, — пояснил он. — Читаем и разбираем, а учу я там одному: доказывать. Не формулой, этим вас и без меня замучают, а словами, так, чтобы от ваших аргументов нельзя было отмахнуться. Больше мне вас купить нечем, а точнее, незачем. Строить вас научат где угодно, хоть в Новосибирске, хоть у Мызина. Подумайте. Это все.

И отвернулся к следующему выпускнику так, словно меня у стенда уже не было. Я постоял секунду и пошел дальше, дожевывая это «незачем».

В дальнем ряду, у окон, стояли два стенда с иностранными флажками, и туда я забрел уже из чистого любопытства. Представитель Корнелла — сухой седой дядька в очках — глянул сперва в мою книжку, потом на меня.

— Were you the one who earned the ten bonus points this year?[1] — спросил он по-английски. — And what do you plan to do next?[2]

Переводчик набрал воздуха, но я ответил раньше. Бытовые слова вспоминались со скрипом, зато seal wear, load cycle и lunar dust[3] выскочили сами, и про то, отчего машины застревают в пыли, я договорил уже без остановок. Дядька снял очки.

— Where did you study engineering?[4] — спросил он уже без переводчика.

— Nowhere yet[5], — ответил я чистую правду. — That's what we're here to discuss[6].

Он засмеялся, задал еще два вопроса по делу — про уплотнения и про то, считал ли я что-нибудь сам, — и поставил в книжку штамп с припиской: персональное приглашение на итоговое собеседование, освобождение от оплаты, общежитие и стипендия после проверки документов.

У стенда Колумбийского университета меня расспрашивали еще минут десять, прежде чем добавить похожую строчку. Я поблагодарил обоих и пошел прочь. Лестно, круто, спора нет. Но моя Луна строилась не там, и семья моя жила не там.

Профессорская химия тоже никуда не делась. Но становиться химиком только потому, что система набила мне голову знаниями, я не собирался. На Луне хватит и сплавов, и топлива, и коррозии, и переработки грунта, так что инженеру это знание пригодится не меньше, чем химику.

Наши тем временем разбрелись по павильону кто куда. Гридин прибежал сияющий, с раскрытой книжкой:

— Ром, смотри! Радиоэлектроника, Новосибирск, целевое место! — воскликнул он. — Раньше думал, куда возьмут, туда и пойду. А теперь сам выбираю. Чуешь разницу?

— Чую, Миш. Поздравляю, — улыбнулся я.

— НГУ зовет, на физику, — гордо доложил сияющий Осокин. — С первого курса — научная группа в академгородке!

Кира показала мне свою книжку, в которой красовались штампы Москвы и Новосибирска, оба с хорошими строчками.

— И как решать будешь? — спросил я не из праздного любопытства. В скором времени мне и самому предстояло принимать это решение и хотелось узнать, какими мотивами руководствуется ответственная Ясенева, вдруг и мне пригодится.

— А я пока сравниваю, — сказала она. — С гарантированной стипендией можно выбирать спокойно. Одно скажу, Ром. В Новосибирске у нас уже есть люди, с которыми можно делать настоящее дело. В Москве придется знакомиться заново.

Договорить нам не дали. Откуда-то сбоку вынырнула Ленка Пападаки и, взяв меня под руку, повисла на локте так основательно, точно мы с ней ходили парой минимум лет пять.

— Ромочка, там механическую руку привезли, манипулятор! Дают попробовать, я уже очередь заняла! Кира, мы быстро!

— Ну да, конечно, — сказала Кира привычно покладисто, но на этот раз с усмешкой, и уткнулась в свою книжку.

Манипулятором дело, разумеется, не ограничилось. Ленка водила меня по павильону, как трофей по площади.

— А это Гончаров, — объявляла она у каждого стенда. — Тот самый, который взял все десять баллов Большого жюри. Один на всю страну, между прочим.

И держала меня под руку так выразительно, что у третьего стенда дежурная спросила, не подаем ли мы документы вместе. Я вежливо выкручивался и с тоской думал, что с системой торговаться проще: у той хотя бы условия написаны в окне.

У спортивного стенда нас нашла Нина.

— Знакомая картина, — прищурилась Ленка. — Вы же с корта, да? Я вас помню, вы с Ромкой играли.

— Играла. И даже пару геймов взяла, пока у него завод не кончился, — ответила Нина, при этом улыбаясь мне. — Поздравляю, Роман. Первое место тебе идет.

— Спасибо. И тебя поздравляю: третья на всю страну — это сильно.

— Знаю, — согласилась она без всякого кокетства и глянула на Ленкину руку у меня на локте. — Держись, Роман. Экскурсовод у тебя, я смотрю, серьезный.

— Экскурсовод, между прочим, добровольный и совершенно бесплатный, — гордо сказала Ленка и на всякий случай перехватила мой локоть покрепче.

Нина засмеялась, кивнула нам обоим и ушла к своим.

К двум часам ярмарка закрылась. Книжка распухла от штампов, а в голове гудело от чужих обещаний. Шестьдесят вузов, а выбор на самом деле сводился к двум городам. Москва — это Кологривов, фундамент и семинар по субботам. Новосибирск — это институт, лаборатория с первого курса и люди, с которыми уже сейчас можно делать общее дело. Всем, кто спрашивал, я отвечал одинаково: предложения подождут, решать буду дома, с семьей.

До пяти оставалось еще одно дело, и откладывать его дальше было некуда.

Вяземского я нашел у корпуса, на скамье, с раскрытой книжкой предложений на коленях. Он выслушал мою просьбу молча, и с каждым словом бровь у него поднималась все выше.

— Издеваешься… — заключил он наконец. — Лучший выпускник страны с абсолютным результатом просит поучить его кланяться?

— Не издеваюсь. Вечером государь, а я протокола не знаю даже приблизительно. Ты при дворе бываешь с детства, сам говорил, что знаком с княжной. Больше мне спросить некого. Поможешь?

— А что мне за это будет? — прищурился он.

— Ничего, — сказал я по-простому. — В том и штука, Костя. Заплатить мне тебе нечем, да и нельзя тут платить. Просто помоги.

Он посмотрел на меня, а потом коротко усмехнулся.

— Ладно, так и быть. Только учить буду не ради тебя. Ты теперь первый лауреат, Гончаров, нравится нам обоим это или нет. Опозоришься перед государем — бросишь тень на Испытание и всех, кто его прошел. Этого я не допущу. Вставай, времени мало.

Он закрыл книжку, поднялся со скамьи и застегнул пиджак на верхнюю пуговицу.

— Начинаем с обращения. В первый раз говоришь полностью: «ваше императорское величество». Дальше в том же разговоре можно короче, «государь». Сокращать до «величества» нельзя, это лакейская манера.

— А если княжна рядом стоит? — спросил я.

— «Ваше императорское высочество», и никаких имен, Гончаров. Даже если она назовется сама. Такие дозволения дает она, а не ты.

Он отступил на шаг и показал короткий поклон головой и плечами с прямой спиной.

— Вот так. Не в пояс, ты не в театре. На гражданской церемонии перед государем на колено не встают, это только на присяге и при пожаловании. Футляр берешь левой рукой, правая свободна.

— Почему левой?

— Потому что правую он может подать, — терпеливо объяснил Костя. — Сам первым руку не тянешь никогда, ни ему, ни княжне. Подадут — пожмешь. Не подадут — поклонился и пошел.

— А пошел куда?

— Вправо, к краю сцены. Сначала шаг назад, потом поклон, и только после этого поворачиваешься. Спиной к государю сразу не встают. Футляра нет, держи. — Он сунул мне свою книжку предложений и встал напротив, изображая государя с таким ледяным достоинством, что мне на секунду стало не по себе. — Пошел.

Я шагнул навстречу, принял книжку левой и на автомате сунул вперед правую.

— Убери, — ровно сказал Вяземский. — Ты сейчас предложил государю поздороваться. Еще раз.

Со второй попытки про руку я помнил, зато сразу развернулся и пошел.

— Спина, Гончаров. Ты ему спину показал на всю страну. Еще раз.

С третьей я сделал все пять шагов так, как он велел, и Вяземский разжал наконец сцепленные за спиной пальцы.

— Сойдет, — сказал он, забирая книжку. — Не придворная выучка, но деревенщиной не сочтут. Вечером не части, слушай церемониймейстера и помни про левую руку.

— Спасибо, Костя.

— Не благодари. Считай, что я это не для тебя делал, а для порядка.

Он ушел, а у меня перед глазами коротко мигнуло окно:

Проверка пройдена.

Обязательное задание № 1 выполнено. Осталось: 13.

Понятия не имею, чем грозят оставшиеся тринадцать заданий, но кажется, кое-что о целях системы я начал понимать.

[1] Это вы в этом году получили десять дополнительных баллов? (англ.).

[2] И что вы собираетесь делать дальше? (англ.).

[3] Износ уплотнений, цикл нагрузки и лунная пыль (англ.).

[4] Где вы учились на инженера? (англ.).

[5] Пока нигде (англ.).

[6] Вот это мы сегодня и собрались обсудить (англ.).