— Да не пинг-понг, а в теннис! — доказывал за соседним столом рослый парень из ярославских, пока мы сидели за завтраком. — Всухую! Мне пацаны рассказывали!

— И ракетку его об колено сломал, — подхватил девичий голос. — На спор играли, на сто рублей!

— Да какие сто! — вмешался третий, совсем уж вдохновенный. — Долгоруков тыщу поставил!

— А Гончаров?

— А Гончаров на рыбалку пошел, а тыщу свою, говорит, ты лучше, Боря, отправь на Лунную программу!

— Чего? Какую еще рыбалку?

По непонятной мне причине столовая жила вчерашним теннисом, бурно обсуждая наш с Борей Долгоруковым матч. Или гейм, не помню, как сказать точно, навык теннисного мастерства-то уже выветрился. Зато тело вчерашнюю игру помнило прекрасно: тянуло правое предплечье, а на ладони саднила свежая натертость. Сама же история за ночь оторвалась от земли и ушла в самостоятельный полет. Судя по тем обрывкам, что до меня доносились, — в бреющий. К обеду я в этой истории, судя по разгону, уже обыграю сборную округа.

— Ну все, Ром, — уважительно шепнул Мишка, устраиваясь рядом. — Ты теперь человек-легенда. Песни здоровские поешь, рекордсмен Испытания, теперь еще и Долгорукову на его же поле нос утер!

— Да просто повезло! — не выдержал я. — И ракетка цела, никто ее не ломал.

— А из-за чего вдруг закусились-то? — спросил ярославский.

— Не из-за чего, а из-за кого! — страшным шепотом возмутилась его соседка. — Нину Ланскую не поделили!

— А я слышал, что из-за спиннинга, — добавил еще кто-то. — Приазовские у Долгорукова удочки отобрали, так тот со злости ракетку сломал…

Мне оставалось только хлопнуть себя ладонью по лбу. Ну не рассказывать же всем, как было на самом деле. И вряд ли слухи пустили сам Боря или Нина, не иначе, кто-то из своих прихвастнул, знай, мол, наших, приазовских!

Я сурово посмотрел на Гришу, но тот не спешил объяснять народу, что случилось с удочкой, зато радостно отчитался о разговоре со студентом, сияя при этом как именинник:

— Утром отнес удочки и новую взамен поломанной. Студент этот, Василием зовут, удочку осмотрел, колено выдвинул, подергал… Принял! Я извинился, а он засмеялся и говорит: «Заходи, если что, у меня и спиннинг есть старый. Я бы не отказался обновить».

— Денег хватило? — поинтересовался я.

— Ага, — кивнул Гришка. — И сдача при мне, семь рублей, вот они. — И хлопнул себя по нагрудному карману. — Гостинцы родне куплю, как ты велел, теперь на всех хватит. А долг верну дома, отложено с путины. Ох и вымотался я там! Зато, знаешь, как заработал — о-го-го! Мне же только дай — я столько наловлю…

— Ой и горазды вы все трепаться, — закатила глаза Аня Лемешко. — Слышали уже про путину твою, Гриш. Тебя послушать, так вы там уже все море выловили и распродали. Что там, кстати, со вчерашним ершом, не подрос за ночь? — усмехнулась она ехидно. — Вчера он был во-о-от такой, а к утру, наверно, уже с локоть сделался.

— Смейтесь-смейтесь, — надулся Гриша. — Я все пальцы исколол, пока крючок аккуратно вытаскивал.

— Ой, мамочки мои, кормильцы! — всплеснула руками Оксана. — Втроем наловили ершика, плотвичку да окушка! Да у нас в Береговом такого и кошке не носят!

— Ай да улов на троих мужчин, — спокойно подытожила Люда Крамаренко. — Выходит, дело было все-таки не в женщинах. Да, Гриш?

Наш стол грохнул, а Гриша покраснел и завел про то, что места надо знать, но его уже никто не слушал.

— Клев там на закате, — рассудительно вступился Ковальчук. — Мы ушли рано, к восьми вернуться было велено. По уму идти надо после ужина и сидеть до темноты, а не полтора часа урывками.

— Вот после подтверждения и сходите, Дим, — сказала Кира.

— А сейчас доедаем — и в холл, — поднялся из-за стола Осокин. — Полчаса на повторение у нас есть, так что не будем терять время.

Боря Долгоруков пришел, когда столовая уже наполовину опустела, — похоже, нарочно тянул до последнего. И все равно попал в самый неудачный момент, когда ярославский как раз в третий раз пересказывал:

— Этот длинный ракетку свою об ограду расколотил и убежал, чуть не плача! Ха-ха!

Боря услышал, застыл с подносом, и я увидел, как у него дернулась щека. Он молча пошел к своему дальнему столу и сел спиной к залу. Поднос опустился так, что звякнуло на полстоловой, и в компании ярославских прыснули.

Присоединяться к насмешкам мне не хотелось совершенно. С меня хватило вчерашнего. Ведь одно дело — сыграть на спор при своих, и совсем другое — топтаться потом по проигравшему всей толпой. Но винить тех же ярославцев я не мог, ребята просто отыгрывались за высокомерие и снобизм столичных в первые дни.

Да и черт с ними, и с Борей, и с теми, кто над ним злорадствует.

Меня больше беспокоило другое. На кой я вообще во все это влез? У меня же при себе сотня, выигранная у Игоря Черкасова (оба-на, а вот и левел ап: у точно такого же высокомерного спорщика теперь выиграл впятеро больше), мог бы просто занять Грише. Ну, или вообще подарить и спокойно свалить на Обское море вместо этих блудняков с системой.

Вчера на корте я списал свою импульсивность на гормоны юного тела, и оправдание вышло удобное, спору нет. Только наживку-то я разглядел раньше, чем открыл рот, — и все равно полез. При чем тут гормоны? Нет, тут дело в другом. Просто за последние недели я привык выигрывать, а спасать людей, похоже, приучился еще раньше, и вчера обе стороны натуры сложились в одну: не для себя же стараюсь, для Гриши. Вот и влез.

А ведь стратегию отношений с системой я обещал себе продумать еще месяц назад. И где та стратегия? Там же, где и была, — в обещаниях. Зазвездился ты, Гончаров, уж больно просто тебе все даваться стало в этом мире. Нет, ну надо же, подписал договор на четырнадцать неизвестных пунктов и даже вопросов по нему не задал.

Ладно. Виноватым я себя уже назначил, вот только толку от этого ноль. Сегодня, как сдам химию, устрою своей системе то же, что в прошлой жизни любому подрядчику: разбор договора по пунктам. Отвечать она, может, и не станет, но спросить мне никто не запретит. Тем более если стану первым, система повысит «уровень обслуживания», что бы это ни значило, а значит, есть шанс получить ответы.

Тем временем, пока я рефлексировал и допивал чай, народ постепенно переключился, и разговоры ушли уже в совершенно другие сферы.

А Боря к еде так и не притронулся — посидел над подносом, поднялся и направился к выходу. Я понес посуду к мойке и у самого окна выдачи невольно притормозил, потому что за колонной, в стороне от столов, стояли Нина с Борей. И девушка протягивала ему ракетку.

— Держи. Ты вчера оставил на корте, я забрала.

— … Спасибо. — Боря взял ракетку, не поднимая глаз.

— Ты с Гришей поговорил?

— Деньги я отдам, о чем еще говорить?

— Деньги ты Гончарову проиграл, — ровно сказала Нина. — А удочку сломал Грише. Это разные долги, Боря.

— Нин, не начинай с утра, а?

Он ушел, толкнув дверь плечом. Нина посмотрела ему вслед, а я беззвучно поставил свой стакан в мойку и ушел. Этот разговор был не для моих ушей, я и так услышал лишнее. Похоже, Нина оставалась единственной, кто еще пытался с Борей разговаривать.

Ланская догнала меня на дорожке к экзаменационному корпусу, где сосны еще держали ночную прохладу.

— Роман, подожди. Я тебя с завтрака поймать не могу.

С уха у нее свисал наушник, тонкий провод уходил в карман куртки. Мини-диски я уже видел — дядя Толик таскал их в портфеле, по три пятьдесят за штуку, — а вот плеер к ним у нас в городе еще поди найди. Столичная экипировка.

— Поймала, — улыбнулся я. — Привет, Нина. Спрашивай, раз догоняла.

— Да вот хочу понять кое-что. Весь вечер ты играл как человек с поставленным ударом, а потом вдруг разучился попадать по мячу. Тебе надоело со мной играть, и ты включил клоуна, чтобы закончить?

— Нет, Нин. Я не так хорош, как ты почему-то решила.

— Не хочешь говорить — не говори, — усмехнулась Нина. — Только не делай из меня дурочку, ладно? Я с детства на корте и уровень человека могу определить еще до подачи, по позе и движениям. Вчера я видела большого мастера, который вдруг стал изображать неумеху.

Ответить на это было нечего, да и врать не хотелось. Впрочем, и больших переживаний по поводу своего фальшивого умения играть в большой теннис я тоже не испытывал. Снова на корт меня никто не затянет, а раз в год и палка стреляет. Нормальное объяснение моей вчерашней победе над Борей. А нашу с Ниной игру вообще никто не видел.

Так что я промолчал, а Ланская кивнула и сменила тему:

— Но все равно спасибо за вчера. Не за Борю, — уточнила она, заметив мое лицо. — За игру. Ты перестал бить навылет и держал розыгрыш, чтобы мне было с кем играть. Думал, не замечу?

— Надеялся. Я из-за тебя рыбалку пропустил, между прочим. Должен же был вечер отработать.

— Врун ты, Роман, — беззлобно сказала Нина.

— Бывает, — согласился я.

— Сегодня химия, — глянула она на меня искоса. — Ты как с ней — готов?

— Еще вчера боялся ее больше всех остальных, — сказал я чистую правду. — А сегодня проснулся — и перестал. Выспался, наверное.

— Вот и не бойся, — решила Нина. — Удача любит смелых. Удачи, Роман.

У корпуса нас заметила Кира, кивнула Нине, потом обратилась ко мне:

— Осокин всех собрал, ждем одного тебя. Ты идешь или у тебя дела?

— Иду, — сказал я. — Какие у меня еще могут быть дела в день химии?

— Да вот и я вижу, ребята, что между вами какая-то химия, — хмыкнула Нина, после чего коротко попрощалась и свернула к своим.

Кира развернулась и пошла первой, чуть быстрее, чем требовалось. Я окликать или объяснять что-то не стал — что можно объяснить, когда и сам ничего не понимаешь.

А в холле Осокин вовсю гонял наших по самым больным местам. Гонял коротко и без лекций — вопрос-ответ.

— Буферные растворы, — сказал он. — Почему при разбавлении водородный показатель почти не плывет? Роман?

— Смотря по тому, насколько разбавляем, — ответил я раньше, чем успел подумать. — Пока концентрации кислоты и соли много больше константы диссоциации, их отношение при разбавлении не меняется и показатель стоит на месте. При совсем сильном разбавлении приближение ломается: начинает влиять автопротолиз воды, так что…

Я осекся. Гриша смотрел на меня, приоткрыв рот. Аня перестала листать тетрадь. Осокин на секунду задержал карандаш над своим листком, потом кивнул:

— Продолжай, Роман.

— Проще говоря, — сказал я, сбавляя темп, — вода разбавляет кислоту и ее соль одинаково, поэтому их отношение не меняется. А показатель у буфера сидит именно на этом отношении. На экзамене хватит вот этого, без оговорки про предельное разбавление.

— Вчера бы так, — сказала Кира, не поднимая головы от конспекта.

Я промолчал и в этот раз.

— Ладно, едем дальше… — Осокин, еще раз недоуменно на меня глянув, постучал карандашом по листку и погнал по мелочи: гидролиз, ряды напряжений, качественные реакции.

Наши отвечали вразнобой, но держались, и с каждой минутой Осокин кивал все спокойнее.

— Вадим, а можно я сегодня просто сяду рядом с Гончаровым? — подал голос Кац, и ребята заржали.

— Я бы и сам не отказался, Яша, но тут уж как повезет, — улыбнулся Осокин и подытожил, убирая листок: — Все, готовы. Больше никого не трогаю, а то перегреетесь. Пошли.

У дверей зала Гриша поймал меня за рукав:

— Ни пуха, Ром.

— К черту, Гриш. И тебе. Железо помнишь?

— Двухвалентное — светло-зеленое, трехвалентное — ржавое, — отчеканил Гриша, как детсадовец стишок Деду Морозу. — Всю ночь снилось это чертово железо…

В зале инструктор с повязкой дождался, когда за нами запрут двери, и объявил порядок:

— Работа по химии. Продолжительность — три часа. На ваших столах серый лист — дополнительная задача Большого жюри: до десяти баллов в итоговый рейтинг, на подтверждение не влияет, решать не обязательно. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

Серый лист лежал справа от бланков — плотный, чуть темнее остальных. Я тронул его уголок и отложил, потому что до него еще надо было дожить.

Минуту тишины я потратил не на мысли, а на то, чтобы унять руки. Инструктор прошел вдоль рядов, поправил кому-то съехавшую стопку бланков, вернулся к дверям и кивнул: начали.

Потянув руку к конверту, я поймал себя на том, что боюсь. Причем опасался я не провала, а как раз наоборот. Не по себе мне становилось от мысли о том, что приготовила чертова система.

Узнал на первом же задании подтверждающей части. Равновесие: куда оно сместится, если поднять температуру и сбросить давление. Вчера я бы вспоминал правило, как телефонный номер давно забытого знакомого, то есть со скрипом и гадая, не ошибся ли в последней цифре. Сегодня за вопросом я видел всю картину сразу — тепловой эффект, число молей газа — и не угадывал ответ, а знал. Как будто всю жизнь читал по слогам, и вдруг буквы сами сложились в слова. Так хороший врач видит все болячки пациента по результатам анализа крови. Или даже по внешнему виду и походке.

В общем, подтверждающую часть я прошел, даже не задумываясь. Закончил и не заметил.

Отдельную команду на конкурсные пакеты дали только часа через полтора, и тогда по залу прокатился треск вскрываемых конвертов, а тишина сделалась другой, рабочей.

В конкурсной встретилась цепочка превращений на полстраницы — та самая, с железом, что снилась Грише всю ночь, — и в моей голове она сама разложилась по переходам: где меняется степень окисления, почему на третьем нужна именно кислая среда и откуда берется светло-зеленый раствор. В расчетной я дважды проверил размерность и заряды, но не потому, что сомневался, а потому, что привычку всей взрослой жизни не отменишь даже уверенностью в купленных знаниях.

Через двадцать минут после вскрытия конкурсных пакетов вся работа была решена. Я пока не торопился ее сдавать — прошелся по коэффициентам, по знакам, по округлению, перенес ответы начисто и проверил перенос. Если нигде не закралась описка, это было сто из ста.

Но никакой радости я по этому поводу не испытывал. Вчерашнюю матрицу я сам дожимал час, вылез из нее мокрый и потом полдня ходил гордый, как школьник. А здесь просто прошел по прямому коридору, в котором для меня заранее включили свет, и даже вспотеть не успел. Да, все строчки в работе написала моя рука. Вот только рука в данном случае — единственное, что было моим. Ведь обесценились даже мои собственные знания, полученные этим летом при подготовке.

Хотя чем купленные знания хуже? Мне за них еще две недели предстоит расплачиваться. А вот чем… буду теребить систему сегодня.

От нечего делать я посмотрел на серый лист. Можно было и не трогать: сотня уже лежала в бланках. Но задание системы никуда не делось. Если моя сотня не рассыплется при проверке, первое место в сводном рейтинге практически мое. Можно расслабиться. Так?

Черта с два. Ведь где-то рядом сидел Вяземский, отстававший всего на три балла, и его серого листа я видеть не мог. Если он возьмет на нем хотя бы четыре балла, он меня обгонит.

Да и, чего уж врать самому себе, мне хотелось проверить, где у купленного знания предел.

«Кислотно-катализируемое бромирование ацетона…» Таблица на четыре опыта: исходные концентрации и время реакции. Требовалось найти порядки по ацетону и брому, записать закон скорости, посчитать константу и время превращения, построить два графика и достать энергию активации.

Краем уха я слышал, как другие испытуемые открывали свои серые листы. Где-то справа его отодвинули почти сразу, едва глянув; кто-то шуршал, переворачивал, снова шуршал; передо мной парень сидел над своим листом не шевелясь, подперев голову и постукивая пальцами другой руки по столу.

Задача первого курса химического или химико-технологического вуза. Для обычного выпускника — олимпиадный темный лес. Для того, что поселилось у меня в голове утром, — рутина, задача скорее расчетная, чем творческая. Что ж, решать надо точно, иначе есть вероятность слететь с первого места.

Я спокойно по столбцам изучил таблицу.

Первое: удвоили ацетон — время упало вдвое. Скорость удвоилась, порядок по ацетону первый. Второе: во второй и четвертой строках брома вдвое больше, а время одно и то же, минута в минуту. Я перечитал строки и убедился, что не описка. Скорости нет дела до брома. Порядок нулевой, и бром из закона скорости просто исчезает, хотя в уравнении реакции он на самом почетном месте. Красивая ловушка: полтаблицы дано ради вещества, которого в ответе не будет.

Дальше пошли расчеты, и остальное оказалось обычным счетом: константа, время превращения, два графика и без малого пятьдесят три килоджоуля на моль. Единицы и обоснования к каждому ответу я расписал отдельно, потому что терять баллы на оформлении было бы совсем глупо.

Закончив, отложил ручку и посмотрел на часы. На весь серый лист у меня ушло около сорока пяти минут. Сильный выпускник сейчас мог бы еще возиться с законом скорости, а я уже проверял последний ответ. Вот она, разница между школьным и профессорским уровнем понимания.

Серые листы принимал второй инструктор, отдельно от основных бланков и под роспись в своей ведомости. Сдавали ему немногие: передо мной прошли двое, потом Нина… и все, больше очереди не было.

Я сдал обе работы и вышел из зала последним из наших.

У дверей корпуса кипела обычная послеэкзаменационная жизнь. Кто-то на пальцах спорил про коэффициент в окислительно-восстановительной реакции, кто-то тряс флягой в поисках воды, Кира пересчитывала наших, беззвучно шевеля губами.

— Все! — Оксана раскинула руки, обнимая разом весь студгородок. — Отмучились! Пять работ, люди! Пя-ять!

— Отмучаемся, когда ведомость вывесят, — уточнила Кира. — Вечером и посмотрим, кто на сколько настрадал.

— Кира, ну дай ты хоть час порадоваться, — простонала Оксана. — Вот же ж человек: еще чернила не высохли, а она уже про ведомость.

— А я вот по морю соскучился, аж скулы сводит, — мечтательно сообщил Гриша. — Скорей бы уже домой.

— Еще объявление официальных результатов, потом церемония награждения и закрытия с государем, Гриш, — сказала Кира. — Потом дорога, и только потом все остальное, включая море.

— Зануда, — отмахнулся Гриша.

— Море никуда не денется, — рассудительно поддержал Киру Дима Ковальчук. — А вот обратный поезд ходит по расписанию, так что не торопи события, Шульга.

А Гриша, уже забыв про море, хоронил свой результат со всей широтой станичной души:

— Цепочку я завалил, вот увидите! Опять это железо проклятущее. Ну кто его выдумал двухвалентным, оно ж нормальное было!

— Погоди горевать, Гриш, — вмешался Вадим Осокин. — Ты на третьем переходе среду какую ставил?

— Кислую… — растерялся Гриша. — Светло-зеленый раствор еще написал, как снилось.

— Ну вот видишь. Значит, не завалил, а сомневаешься. Это разные вещи.

— Да нормальное у тебя железо, — добавил Мишка. — Это ты у нас, Гриш, переходный элемент: с утра герой, к вечеру покойник.

— А серый лист кто-нибудь брал? — спросила Аня. — Я его прочитала и закрыла. Там такое, что лучше даже не вникать, а то голова разболится.

— Я даже читать не стал, — сказал Осокин без сожаления. — Не успел. Свои сто дороже. Полез бы в кинетику — начал бы нервничать, а нервничать в последней работе непозволительно, так что я лучше время потратил на перепроверку.

— А ты, Ром, брал серый? — не удержался Гриша.

— Брал, — сказал я. — А что из этого вышло, узнаем у доски. Гадать не буду и тебе не советую.

Нина отделилась от своих и подошла ко мне. Без предисловий спросила в лоб:

— Скажи, Роман, у тебя в последней задаче порядок по брому тоже нулевой вышел?

— Тоже. Посмотри вторую и четвертую строки: брома вдвое больше, а время то же самое, минута в минуту.

— Я эти строки чуть не возненавидела, — выдохнула Нина так, будто сдала все пять работ за день. — Решила, что опечатка, и все ждала, когда решение рассыплется. Минут пять на них потеряла, если не больше.

— Я тоже перепроверил два раза, а может, и три. Но таблица не врет. Ты до чего дошла?

— Закон скорости и константа с единицами. На интегрирование времени не хватило, температурную часть даже не открывала, — спокойно призналась Нина. — А ты, конечно, дошел до конца?

— Вроде того. Правда, долго удивлялся второй и четвертой строкам.

— Значит, тебя сегодня тоже можно было чем-то удивить, — чуть улыбнулась она. — Тогда разберешь со мной температурную часть? Не сейчас, а потом, когда ведомости повесят. Хочу понять, что я не успела.

— Разберу, — пообещал я. — Только не у теннисного корта. Там мне в последнее время подозрительно везет.

Она засмеялась, кивнула своим и пошла к корпусам. Хороший человек, кажется. И голова у нее работала правильно, и с моральными принципами вроде все в порядке. С такими людьми можно разбирать задачи. С такими, пожалуй, можно и дружить. Интересно только, что бы она сказала, узнав, сколько лет на самом деле ее вчерашнему партнеру по корту.

Додумать мысль не успел, на первом же шаге к столовой о себе напомнила система:

Напоминание.

Расчетный период: 06.08.2003–19.08.2003.

До выдачи обязательного задания № 1: 19:55:07…

Таймер мигнул, и секунда за секундой пошел дальнейший отсчет. Значит, в восемь утра будет первое задание. Хоть выспаться дадут перед расплатой — и на том спасибо.

Раз уж окно вылезло само, откладывать разбор было незачем. Я свернул с дорожки под сосны, чтобы не стоять у всех на виду с остановившимся взглядом, и начал с главного.

«Может ли обязательное задание увеличить количество обязательных заданий?» — мысленно спросил я. Если может, то это не четырнадцать дней дейликов, а бессрочная кабала.

Обязательные задания не изменяют количество заданий, график выдачи и продолжительность расчетного периода.

Я выдохнул. Четырнадцать — значит, четырнадцать. Девятнадцатого августа этот договор кончается.

Едем дальше: «Может ли задание требовать принять новое персональное предложение?»

Принятие персональных предложений предметом обязательных заданий не является.

«Что считается невыполнением задания и что за это будет?»

Критерии выполнения и последствия невыполнения объявляются при выдаче задания.

Понятно. Здесь туман, и туман сознательный. Уж что-что, а навести интригу система умеет. Вот же зараза. Ладно.

«Может ли быть задание по причинению вреда другим людям?»

Содержание очередного задания раскрывается в момент выдачи.

Вот тебе и ответ. Точнее, вот тебе и не ответ.

«А выполнимость гарантирована? Ты не потребуешь того, чего я физически не смогу?»

Задания формируются с учетом возможностей исполнителя.

Смотри-ка. Утром на такой же вопрос она отрезала свое «пересмотру не подлежат», а на правильно заданный, выходит, отвечает.

«Способ выполнения кто выбирает — ты или я?»

Оценке подлежит результат. Способ выполнения выбирается исполнителем в пределах условий задания.

Дальше пошло по кругу: о чем бы я ни спрашивал, окно отвечало одним и тем же «содержание раскрывается в момент выдачи», а потом и вовсе свернулось в строку таймера. Прием окончен. Вытянул я немного, зато главное: худший сценарий, где задания плодят новые задания, отменился официальной строкой, а способ выполнения оставался за мной — в пределах ее условий, но за мной.

Стратегией это еще не было, но границы договора я теперь знал. Поздно спохватился? Поздно. Зато раньше, чем она выдала первое задание.

Но была и хорошая новость. За химию я, похоже, взял сто десять — сотню свою и десять бонусных от Большого жюри.

Правда, первый счет за них придет уже утром.

И, может, неслучайно, что ярмарка вузов у нас тоже завтра.