Свою лампу Кира выключила первой и легла, как привыкла дома — на правый бок лицом к стенке.

Поезд покачивало, колеса стучали ровно, с малым сбоем на стыках, и под этот звук хорошо думалось. Засыпала она всегда быстро, но перед сном полагалась проверка.

Кира уже и не помнила, когда у нее завелась эта привычка, но, не проанализировав события дня, уснуть не могла. Кажется, с первого класса, а может, и раньше — с садика.

В общем, каждый прожитый день Кира по пунктам проверяла и анализировала.

Последним стояло расписание. Подъем в семь утра, в восемь — математика, начать с геометрии. Все это расписано на бумаге. Час до Батайска она сегодня не потеряла и дальше терять время на учебу тоже не собиралась. Листок с расписанием предусмотрительно, чтобы не улетел, положила в сборник под обложкой, а рабочий карандаш остался на столике. Все, как и должно быть.

Следующим пунктом шел Гончаров. Вернее, то, как на него среагировали остальные, атаковав в коридоре.

Заступаться за него, понятно, она не собиралась, да и вопросы Осокина были вполне разумные. Она сама задавала их себе месяц назад, но ответить на них должен был Новосибирск, а не она. Так она себе и сказала, сидя над очередным сборником задач. Сиди, мол, Кира, решай свое, а по другим тебя не спрашивают.

А потом услышала, какая за дверью стоит нехорошая тишина, и откатила дверь раньше, чем додумала мысль, что хочет ответить за Ромку. Рассказала всем то, что видела своими глазами, а под конец назвала происходящее травлей.

Теперь, в темноте, она не могла понять, что на нее нашло. Да, она сказала правду и могла повторить каждое слово, правда от этого не изменилась бы. Факты сходились.

Не сходилось другое: вышла-то она не из-за фактов, потому что те спокойно подождали бы до Новосибирска. Она вышла, потому что один раз уже промолчала.

Про последний звонок Кира думать не любила, но все равно думала часто. Ромка тогда встал перед всеми и запел, глядя на нее так, что деться было некуда. Пел, честно говоря, так себе. Неумело. Слова были слащавые, где-то подслушанные, и она ответила то, что думала, потому что врать не умела. Это была правда. Правда, сказанная при классе, и класс сделал с ней то, что делает всегда в таких ситуациях. Заржал. Громче всех хохотал Черкасов. Рома беззвучно заплакал и убежал, а она осталась сидеть, потому что не знала, что говорят в таких случаях, а говорить не то не хотела.

А через несколько дней Гончаров чуть не утонул. Говорили, что топился из-за нее. Бред, конечно, но чужие слова больно резали по сердцу.

Эту задачу она решала каждый вечер второй месяц и не могла найти ответ. Где была ее ошибка? В словах, в тоне, в том, что осталась сидеть, когда нужно было пойти за ним? Задача не решалась, потому что проверить было нельзя. Исходные данные остались в мае, и пути назад к ним не было.

С этим она и жила. Задача была без проверки, а вместо ответа — тихое дыхание Ромки в метре от нее.

С чего она вообще решила остаться с ним в одном купе?

Когда решали, где ей ехать и с кем, будто ее самой в купе не было, она промолчала, потому что злиться на ошибку в ведомости глупо, а на людей — точно не за что. Ведь Корнеев решал свою задачу по четким правилам.

Потом, когда ее наконец спросили, она ответила, что переселяться из-за чужой ошибки ей неудобно. Это была правда, но неполная.

Полная правда была короче — с Ромкой ей спокойно. Можно спокойно готовиться, спокойно молчать над задачей и спокойно пить чай, когда весь вагон ест курицу, и никто не пристает с уговорами.

Ребята, кстати, сходились лучше, чем она думала, а к вечеру вагон вообще стал похож на группу одноклассников. Оксана с кульками семечек, Яша со своим обменом яблок на другую еду, Альфия с вечными салфетками, Гридин со своей радиоволной, которую вел от самого Сальска. Здорово, что здесь все были как она — немного того. Никто у нее не спрашивал, почему она все время с задачником. Здесь у каждого был своего рода задачник.

Когда Элени Пападаки сказала в коридоре, что Гончарову можно больше всех, Кира на это даже не среагировала, вот что странно. Пападаки перемножала в уме семизначные числа и при этом не знала главного условия задачи. Ведь Гончарову не «можно», ему надо! Ему одному из всего вагона придется доказывать то, что остальные доказывали много лет, и он это понимает. Она видела, как он собирается это делать, по тому, как он после всего этого спокойно сел и начал щелкать задачи. Прежний Рома, скорее всего, обиделся бы и ушел в тамбур.

Прежний…

Кира поймала себя на мысли, что четко разделяет Гончарова на двух разных Ром.

Прежний Рома спел один раз в жизни, и его растоптали.

Этот пел у костра так, что подхватила вся Коса, он уверен в себе, и рядом с ним Кире абсолютно спокойно. Ну вот, она снова об этом подумала. Новый Ромка и сам спокойный, и рядом с ним так же. Что же тогда с ним произошло?

Люди проще формул, так она считала всю жизнь, и люди пока ни разу ее не подвели. Не сходился у нее пока только один человек, и тот лежал сейчас на полке напротив и мерно дышал во сне. Хотя, может, и не спал. Наверняка решал или повторял что-то в уме, хотя обещал не решать. Ничего, утром по глазам будет видно.

Значит, так, подвела Кира итог, потому что без этого не засыпала.

Подъем в семь. В восемь — математика, а геометрия по расписанию. Задачу про то, что же случилось в конце мая, не решать, у нее нет ответа. Задачу про Ромку тоже не трогать, потому что у нее решение появится в Новосибирске, и она сделает все, чтобы оно сошлось.

Колеса стукнули на стыке, еще раз, еще. На третьем десятке Кира сбилась со счета и уснула, как засыпала всегда, закончив проверку дня.