Обустройство в поезде я начал с вещей: чемодан подровнял под полкой, сумку с харчами поставил к стенке, а дедов футляр с ручками переложил поближе к документам. Пригодится.

Кира на мою возню даже головы не подняла, потому что решала очередную задачу.

В дверь постучали, и в купе заглянула проводница в отглаженном кителе.

— Белье получаем сразу, молодые люди, — объявила она, выложив на полку два запечатанных пакета. — Зовут меня Валентина Егоровна, еду я с вами до самого Новосибирска. Кипяток в самоваре круглые сутки, чай со стаканами у меня. Мусор в коридор не выставлять, окно на перегоне не открывать.

— Валентина Егоровна, а с Новосибирском разница во времени большая? — спросил я.

— Три часа наберется, молодой человек, — ответила она. — Я местное время пишу мелом на доске у самовара, чтобы вы на станциях не путались. А кто отстанет, догоняет поезд за свой счет, имейте в виду.

— Мы запомнили, Валентина Егоровна, спасибо, — отозвалась Кира, не поднимая головы от сборника.

— И гитару свою наверху закрепи, молодой человек, — прибавила проводница уже от двери. — Тряхнет на стрелке, и будет тебе музыка раньше времени.

Гитару я уложил в нишу плашмя и закрепил ремнем чехла. Струны ослабил еще дома, так что ехать ей предстояло молча.

За окном стелилась степь с лесополосами, состав мягко покачивало. В обычном плацкартном вагоне к этому часу уже пахло бы вареной курицей, а пассажиры резались бы в карты, но тут было тихо: шелест страниц да перестук колес.

Вот только долго это умиротворение не продержалось.

Отправившись через полчаса заваривать чай, я застрял у самовара, потому что там уже стояла очередь из двух человек.

— Семечки будешь? — Девчонка с толстой русой косой протянула мне свернутый из газеты кулек. — Бери горсть, не стесняйся, у меня еще два таких. Я на кульки всю «Приазовскую правду» извела.

— Спасибо. — Я подставил ладонь. — Гончаров. Роман.

— Да знаем мы, кто ты, Гончаров, тебя же по телевизору показывали, — отмахнулась она. — Оксана Бондарь, поселок Береговой. А это Гриша из Камышеватской, у него дед рыбак, а сам он голубятник.

— Шульга Григорий, — солидно уточнил Гриша и пожал мне руку, вытерев ладонь о штанину. — Ты тарань уважаешь? У меня дедовой вялки полрюкзака.

— Уважаю, Гриша. Только как вы в Светлогорске оказались? Камышеватская вроде не по нашей ветке.

— Автобусом свезли, с шести утра, — объяснил он. — К вашему литерному собрали всех, кого удобнее было доставить через Светлогорск: меня, Оксану и Альфию из Степного. А остальных в Батайске подсадят, уполномоченный на перроне объявил.

Дверь дальнего купе откатилась, и оттуда выглянула аккуратная темноволосая девушка с заложенной пальцем книгой.

— Альфия, — вполголоса назвалась она. — Галиева. Вы тут надолго очередь заняли? Мне бы кипятку.

— Проходи вперед, мы тут все равно просто общаемся, — посторонился я.

В Староминской стояли четыре минуты, и за это время нас стало на одного больше. По перрону к вагону подбежал худой очкарик с чемоданчиком и плоским деревянным футляром под мышкой, а за ним, отставая, подтянулась целая процессия провожающих с авоськами.

— Яков Кац. Можно просто Яша, — представился он, отдышавшись в тамбуре и по очереди пожав руки всем, до кого дотянулся. — У меня при себе шахматы. Если кто играет, готов сесть в любое время суток.

— А это вся Староминская тебя провожала, Яша? — поинтересовалась Оксана, кивнув на перрон, где махали руками человек десять.

— Половина. Вторая половина работает, — серьезно ответил Кац. — У меня четыреста восемьдесят один, я в этот вагон проскочил с одним баллом запаса. Добрал бы еще девятнадцать баллов — был бы героем станицы, как Гончаров. А так я просто Яша, сын аптекаря.

— Тогда тебе повезло, Яша, — обрадовалась Оксана. — У нас Альфия в шахматы играет, она утром в автобусе рассказывала.

Кац просиял и полез в футляр за доской.

В Кущевской картина повторилась, только вместо шахмат в дверях сначала показался перетянутый ремнем фанерный ящик, а уже за ним влез крепкий пацан с хитрым прищуром.

— Я Миша Гридин, — сообщил он, устроив ящик в нише. — Внутри приемник, сам паял. Не бойтесь, не рванет. Паяльник мать дома отобрала. Сказала, с паяльником в литерный не пустят. Соврала небось, ну и ладно, — махнул он рукой. А присмотревшись ко мне, прищурился еще хитрее: — Слушай, Рома, а по телевизору ты повыше был. Вас там подкручивают, что ли, для солидности?

— Там камера прибавляет, Миш, — развел я руками. — Жаль, что баллы считала не она.

— Ладно, сойдешь и такой, — великодушно разрешил Гридин.

— Ой, не могу, — прыснула Оксана. — А по радио ты, Гончаров, наверное, вообще басом говоришь, для солидности.

По вагону впервые прокатился общий смех. Ну и так вышло, что собрались мы в нашем с Кирой купе. Ясенева, если и была недовольна тем, что ей помешали учиться, никак этого не показала, отложив задачник и включившись в общую беседу.

К часу дня стало ясно, что мамину сумку пора разгружать: молнии на ней не сходились, а пахло изнутри так, что терпеть дальше было бессмысленно.

— Народ, выручайте, — объявил я, выставив на столик в нашем купе свертки. — Тут пирожки с картошкой и с яйцом, курица, огурцы и прочие помидоры. Мать собирала на роту солдат, боялась, что я с голоду умру. Так что, если сегодня не поможете, завтра курица потребует себе отдельный литерный талон, потому что в ней заведется жизнь.

— Вот это я понимаю — мама, — обрадовалась Оксана и высыпала рядом с пирожками полкулька семечек. — На весь вагон собрала. Сразу видно, как ты рекордсменом стал с такой-то мамой, Гончаров!

Гриша сходил за таранью и разложил ее веером поверх газеты. Кац сбегал за яблоками и вручил их мне чуть ли не под расписку.

— Просто так угощаться я не могу, у меня принцип, — объяснил он, поправив очки. — Считаем, что пирожки я у тебя выменял. Яблоки из своего сада, ранние, кисленькие… после жирного самое то. А еще лучше до еды, потому что клетчатка снизит всасывание холестерина.

— Яша, ты в поезде первый день, а уже лавку открыл, — восхитился Гридин, выбирая пирожок. — Гончаров, передай маме, что рота солдат сдалась без боя.

— Кому крылышко? — Я развернул курицу.

— Мне давай, — первым отозвался Гридин. — Гриша, а тарань дед сам вялит?

— Сам, — солидно кивнул Шульга. — Рецепт не скажу, Миша, не проси. Это есть великая дедова тайна.

Альфия молча принесла стопку салфеток, разложила их между свертками и только потом взяла себе пирожок с яйцом. Кира от курицы отказалась и придвинула к себе стакан.

— Мне пока чая хватит, Ром, — предупредила она мой вопрос. — В первый день дороги я почти не ем, потом наверстаю. А после обеда все садимся заниматься. До Батайска час, жалко его терять. Мы же не хотим опозорить наш край?

— Есть, товарищ командир, — вздохнул Гридин и сходил за задачником к себе в купе.

В Батайск мы вкатились в начале третьего. Вагон дернуло, потом тряхнуло еще жестче — наш литерный отцепили от местного пассажирского, и маневровый, посвистывая, потащил его вдоль пакгаузов. За окном проплыли составы, водокачка, столбы с проводами в шесть рядов.

— Так, граждане выпускники! — объявил сухой уполномоченный с папкой, проходя по коридору. — Из вагона на перецепке не выходить! Стоянка час, но вагон будут переставлять: нас ставят девятым, в хвост скорого поезда «Обь», и далее до Новосибирска мы следуем с ним. Меня зовут Корнеев Арсений Валентинович, если кто запамятовал. Посадка восточной группы через двадцать минут.

Пока нас тянули к хвосту «Оби», за окном проплыла маршрутная доска одного из ее вагонов: «Приазовск — Новосибирск». Потом сцепки лязгнули в последний раз, по перрону подошла группа с чемоданами, и началась посадка.

Первым поднялся высокий парень с аккуратной стрижкой. Он скользнул по мне взглядом, не поздоровавшись, и прошел в третье купе так, словно ездил в литерных с детского сада.

— Это Осокин Вадим, он из первого лицея, — вполголоса пояснил Гридин, отодвинувшись от окна. — Про него даже у нас в Кущевской знают. Три года подряд брал область по математике. До тебя, Гончаров, он тут главным умником области считался.

За Осокиным вошла девушка, на которую я обратил внимание еще на перроне, потому что не заметить ее было трудно: крепкая, полногрудая и фигуристая смуглянка с тяжелой черной косой через плечо. Поравнявшись с нашим купе, она оглядела меня с головы до ног и сообщила своим, не понижая голоса:

— Смотрите, тот самый. Из телевизора.

— А это Элени Пападаки, — снова шепнул Гридин. — Лена то есть. Про нее тоже слыхали. Она в уме семизнаки перемножает и делит, легенда математики. Язык у нее, говорят, тоже легендарный.

Следом прошел парень с гитарным чехлом за спиной: чехол был потерт на углах, вместо молнии шнуровка. Свой брат, значит.

— Ковальчук, — представился он, ни к кому отдельно не обращаясь. — Дима. Гитара не сдается в багаж, это я сразу говорю. Поедет со мной в купе, она есть не просит.

Дальше в дверях возник настоящий шкаф с перевязанной тесемкой коробкой, и в коридоре сразу стало тесно и уютно.

— Всем здравствуйте, меня зовут Мкртчян Арам, — пробасил он, аккуратно опустив коробку. — Тут пахлава, мама пекла. До Новосибирска она все равно не доживет, так что налетайте, кто смелый.

За Арамом шли две девушки. Первая представилась Аней Лемешко и тут же замахала кому-то на перроне. Вторая еще с подножки спросила, в каком купе едет врач, чтобы сразу сдать медицинскую карту. Последним брел парень, который, кажется, спал прямо на ходу.

— Соболевский! Марк! — окликнула его женщина, поднявшаяся в вагон следом за ним. — Спать будете после сдачи медкарты.

Она уже представилась всем, надев белый халат прямо поверх платья:

— Руденко Лариса Матвеевна, врач сопровождения. Так, молодые люди, кто не услышал с первого раза! Медицинские карты сдаем мне. Жалобы на здоровье тоже мне, и желательно до того, как станет поздно.

Медкарты Руденко принимала у восьмого купе строго по списку.

— Бондарь!.. Галиева!.. Кац, ваша очередь!.. Крамаренко Людмила! — неслось оттуда по всему вагону, так что фамилии я выучил раньше лиц.

— Я, — отозвалась та, что спрашивала про врача, и протянула карту.

Очередь у восьмого купе быстро рассосалась, а тут и «Обь» почти незаметно тронулась, и Батайск уплыл назад вместе с водокачкой и маневровыми. Теперь нас было четырнадцать лучших выпускников области, не считая проводников, и в вагоне номер девять свободным осталось только одно купе.

Минут через двадцать по вагону прошла Руденко со стопкой анкет, сверяясь на ходу с какой-то ведомостью. У нашего купе она остановилась.

— Ясенева, — зачитала она и подняла глаза от бумаг. — Кира Сергеевна?

— Да, — подтвердила Кира, отложив карандаш.

— Интересное кино. — Руденко перевернула лист. — А у меня вы, Кира Сергеевна, юношей числитесь. В посадочной ведомости в графе «пол» у вас стоит «М». Арсений Валентинович! Подойдите сюда, у нас находка.

Возникнув в проходе, Корнеев взял ведомость и поднял глаза на Киру.

— Так и есть, — нехотя признал он и поморщился. — Оператор в областном отделе, очевидно, ошибся.

Я покосился на Киру: та сидела очень прямо, молчала и слушала про себя-юношу, сцепив пальцы на сборнике.

— Вот вас по этой ведомости и расселили, — подытожила Руденко.

— По разнарядке вышло два светлогорских юноши, — подтвердил Корнеев. — Талоны напечатали по тем же данным, а проводник сверил фамилии и места.

А мы с Кирой думали, что нас намеренно поселили вместе, как одноклассников. Ну нет, до такой толерантности в этом мире еще не доросли.

— Порядок в таких случаях простой, — продолжил Корнеев, уже глядя на меня. — Девятое купе у нас резервное и пока свободное. Гончаров, вы переезжаете туда, и вопрос закрыт. Возражения?

— Никаких, Арсений Валентинович, — сразу согласился я. — Вещей у меня немного.

— Вот и хорошо. Выйдите пока в коридор, Гончаров. Ясенева, а вас я спрошу отдельно про размещение.

Я вышел, дверь за мной никто не закрывал, так что слышно было все до слова.

— Мне с Гончаровым нормально, Арсений Валентинович, — ровно ответила Кира. — Мы с первого класса знакомы, вместе готовимся, он мне не мешает. А переселяться из-за чужой ошибки мне будет неудобно. Если правила не запрещают, я останусь.

— Правила требуют, чтобы на такое размещение согласились оба соседа и сопровождающие в вагоне, — помедлив, проговорил Корнеев и повернулся к двери: — Гончаров, зайдите. Вы согласны остаться в этом купе?

Я шагнул обратно. Кира на меня не смотрела, но карандаш отложила. Первым порывом было все-таки уйти в девятое: для меня она оставалась школьницей, да и разговоров вокруг хватало. Но решать за нее после такого ответа я тоже не собирался.

— Согласен, Арсений Валентинович.

— Лариса Матвеевна?

— Медицинских возражений нет, — отозвалась из-за его плеча Руденко. — Ребята серьезные, вряд ли будут творить какие-то глупости. К тому же Ясенева уже совершеннолетняя, да и Гончаров на подходе.

— Тогда решение я вношу в журнал, — заключил Корнеев. — Дверь купе в дневное время не запирать, чтобы потом ни у кого не было ко мне вопросов. Все, инцидент исчерпан.

— И спать по графику, — прибавила Руденко, собрав анкеты. — Медицине с вашими нарушенными циркадными ритмами воевать некогда, тут четырнадцать растущих организмов на один вагон.

Зрителей в коридоре к тому времени набралось человек пять. Лена Пападаки, наклонившись к Ане Лемешко, произнесла вполголоса, но так, чтобы расслышали все:

— А что вы хотели, конечно, Гончарову можно больше всех.

Отвечать я не стал, да и не имело смысла, так что просто вернулся в купе и сел к задачнику. За окном уже тянулась чужая, не наша степь. Эта была суше, ровнее и без единого деревца до горизонта.

После Сальска солнце легло на эту степь плашмя, и вагон занялся вечерними делами: у самовара выстроилась очередь со стаканами, Оксана вполголоса напевала у окна что-то протяжное, Гридин в четвертом купе крутил свой приемник, вылавливая из треска далекие станции. Туда я и шел, когда меня окликнули.

— Гончаров, а расскажи, как это делается. — Лена Пападаки стояла в дверях третьего купе, скрестив руки, и зло улыбалась. — Мы все эти годы сидели над учебниками, занимались с репетиторами, зубрили, пока другие отдыхали на каникулах, а один человек учился спустя рукава, а потом за пару недель — бац! — и все выучил. Теперь его и по телевизору на всю страну крутят, и купе отдельное предлагают. Научи, а?

— Лена, подожди. — Осокин отложил задачник и, поднявшись с полки, спокойно вышел в коридор. — У меня вопрос проще и скучнее. Я с пятого класса езжу на областные олимпиады по математике, физике, химии и знаю всех, кто у нас действительно решает и чего-то стоит. Так вот, на областной я тебя ни разу не видел, не говоря уже о том, что в списках призеров твоей фамилии никогда не было. А на Едином ты взял максимум и по математике. Где ты был раньше, Роман?

— Вопрос-то законный, Гончаров, — поддержал от двери Ковальчук, пробегая пальцами по косяку, словно по грифу. — Ты не обижайся, я без наезда. Мне и самому интересно.

В коридоре стало тихо, только колеса стучали на стыках. Из четвертого купе высунулся Гридин с отверткой, у самовара замерла Оксана со стаканом, а из дальнего купе выглянул Арам. Под ребрами екнуло. Вопрос был хороший, и ответ у меня тоже имелся, только начинался он с того, что целую жизнь я прожил в другом мире, а для этих ребят такое объяснение не годилось.

Я поставил стакан на подоконник, но ответить я не успел. Дверь второго купе откатилась, и в коридор вышла Кира.

— Я отвечу за Ромку, — произнесла она, встав между мной и Осокиным. — Всем, кто не верит. Значит, так было. Когда пришла его карточка, я заставила его снова разобрать четырнадцатую задачу. У вас она, может, была другая, но у нас этот номер выпал капец сложным. И Ромка мне показал, как решил. Четко и ясно. Он показал весь ход от и до. Потом я спросила, как он начинал последнюю задачу, с обоснованием. Он назвал тот же заход, которым я сама после экзамена дошла до решения. Мне этого хватило. Я тоже считала его результат ошибкой, но больше так не думаю. А если кто сомневается, так для того мы и едем на подтверждение. И травить Ромку до этого с вашей стороны низко.

Кажется, я удивился сильнее Осокина. Одно дело услышать такое в разговоре наедине, как тогда, на Косе, где мы были вдвоем, и совсем другое — вот так, в вагонном коридоре, при чужих, которым она ничего не должна.

— Ты за него ручаешься, Ясенева? — уточнил Осокин, чуть наклонив голову.

— За то, что он умеет решать, — да. А остальное проверят в Новосибирске, — ответила Кира.

— А теперь отвечу я, раз уж спросили, — сказал я, взяв стакан с подоконника. — Сам бы хотел знать, где я был раньше, Осокин. Серьезно, без шуток… сам бы хотел. Но вышло как вышло, а вышло так, что в олимпиадах я не участвовал. Так что права Кира. В Новосибирске проверят, и если я пустой, то звенеть буду громко, на всю страну. Тебе тогда и спорить со мной не придется.

— Ответ принят, — хмыкнул из своего купе Гридин. — Хоть не юлит, и то хлеб.

— Результат покажет, — ровно проговорил Осокин и обернулся к Пападаки: — Лена, идем. В ресторане до девяти кормят.

Они прошли мимо меня по коридору, не оглядываясь. Потоптавшись, Ковальчук забрал из купе свой сборник и двинулся следом.

— Пахлавы хочешь? — Арам подошел с уже развязанной коробкой и протянул ее мне. — Ешь, Гончаров, не думай. Мама всегда говорит: поругался — съешь сладкого, и отпустит.

— Чай-то у тебя остыл, Гончаров, — подхватила от самовара Оксана. — Давай стакан, свежего налью.

— Спасибо, Оксана. Сейчас кстати.

Пахлава была липкая, ореховая, и с послевкусием у нее оказалось все в порядке. Потом мы слушали приемник Гридина: сквозь треск пробивалась музыка какой-то далекой станции.

— Тихо, не дышите, — скомандовал Гридин, подкручивая ручку. — Волна еле живая, я ее от самого Сальска веду… у-у, зараза, уплывает.

Про олимпиады больше никто не спрашивал…

О ночных правилах мы с Кирой договорились так: переодеваемся по очереди, второй ждет в коридоре, свет гасит тот, кто ложится позже. Свою очередь в коридоре я отстоял, изучая темную степь, где изредка проплывал одинокий огонек… и поди пойми, кто там живет и до какой станции ему добираться.

Когда я вернулся, Кира сидела на своей полке уже в домашнем и расплетала косу. Я отвел взгляд и занялся постелью.

— Подъем в семь, Ром, в восемь садимся за математику, я расписание составила, — предупредила Кира, щелкнув своим выключателем. — И не вздумай решать задачи под одеялом до трех. Мне невыспавшийся напарник с гудящей головой не нужен.

— Не буду, — улыбнулся я, потому что она напомнила мать Ромки. — Спокойной ночи, Кира.

— Спокойной ночи.

Уснула она чуть ли не мгновенно, с ее стороны доносилось тихое размеренное дыхание.

А ко мне сон не шел, а раз так, пришло время полной ревизии, а не пары вопросов перед сном. В компьютерных играх моего мира перед большим делом полагалось открыть рюкзак и посмотреть, что нажито и чем ты будешь платить. Вот нечто подобное я и решил сделать. Инвентаризацию, грубо говоря.

Повернувшись лицом к стене, вызвал систему.

Баланс показал уже известное: статус подтвержденного пользователя, лимит доверия, пустые графы списаний. Отложенные предложения лежали стопкой: пусть копятся. Каталог со времен последней ревизии не подешевел, цены остались прежними.

Дальше я вызвал главное.

История операций.

Режим: просмотр. Изменение записей недоступно.

07.06.2003. Стартовый взнос — списан.

Верхняя строка. Та самая, ради которой я и открыл журнал. В июне система на вопросы о взносе просто молчала, а в июле отказывала со ссылкой на мой уровень. Прижму и выясню, пообещал я себе тогда. Ну что, попробуем еще раз.

Состав и основание операции «Стартовый взнос»?

Отказано. Сведения об операции доступны со следующего уровня обслуживания.

Ага. В июле было «недоступны на текущем уровне», теперь «доступны со следующего». Растем.

Как повышается уровень обслуживания?

Уровень обслуживания пересматривается по итогам значимых событий профиля пользователя.

И это тоже было новостью, потому что в июле на тот же вопрос мне отвечали, что порядок повышения раскрывается только при достижении самого уровня. Значимые события, выходит. Одно такое у меня как раз начиналось в пятницу, в городе Новосибирске.

Перечень значимых событий?

Отказано. Перечень не раскрывается.

Ну еще бы. Было бы странно, если бы система вдруг выложила прайс на собственные тайны. Я свернул окно и полежал, глядя в темный потолок. Если успешное подтверждение поднимало уровень, наши интересы совпадали. Вот только значимым событием мог оказаться и провал. Пока это была только догадка, а ответ, похоже, лежал в верхней строке журнала.

В кармане висевшей на крючке рубашки хранилась Таськина «Аленка». Есть ее полагалось, когда читаешь что-то интересное, — такое было условие. Задачник Киры под условие не подходил, а журнал операций… пожалуй, да, но им сыт не будешь. Потерплю до настоящей интересной книжки.

За стенкой, в третьем купе, хохотнули раз, потом другой. Сквозь перестук колес долетело «телевизионный гений», и смех повторился уже в два голоса. Стенки в литерном вагоне оказались тонкими. А может, там и не старались говорить тихо.

Ну и пусть ржут на здоровье. Мне от их смеха ни холодно, ни жарко… ладно, вру. Немного жарко.

Поезд шел на восток, набирая по стране часы разницы. Первая работа у меня в пятницу. А доказывать, что я чего-то стою, придется, похоже, уже завтра, с самого утра.