— Работа по математике, — объявил инструктор с повязкой, дождавшись, пока запрут двери. — Продолжительность — три часа. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, конкурсные задания до отдельной команды не открывать. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

К четвертому дню я привык тут ко всему: к рядам одинаковых столов, к запаху свежей бумаги, неслышным наблюдателям. Волнения у меня не было, только рабочая собранность и заученный порядок действий: сесть, разложить листы, просмотреть задания — и сделать. Тем более что предмет сегодня был мой, математику мне ставила не Ромкина школа, а вся прошлая жизнь, в которой за ошибку в расчете спрашивали не оценкой, а деньгами и сроками. И хорошо, если не жизнями. Впрочем, я повторяюсь.

Подтверждающую часть я закрыл без проблем, конкурсная тоже пошла неплохо. А потом я перевернул лист и прочитал последнее условие.

«Вещественная квадратная матрица A удовлетворяет равенству 4A³ = A² + 2A + E, где E — единичная матрица. Докажите, что последовательность степеней A, A², A³,.. сходится поэлементно к некоторой матрице P, и докажите, что P² = P».

Три строчки, а в них университетская линейная алгебра, которую вряд ли проходят даже в сильнейших школах. Надо полагать, половина ребят в этом зале сейчас таращились на задание, понятия не имея, с какой стороны к нему подступиться.

А вот я картинку эту узнал сразу. Переходная матрица — рабочая лошадка итерационных расчетов инженера. Гоняешь ее степень за степенью, пока все лишнее не затухнет, а то, что останется, и есть твой предел. Беда в том, что за узнавание картинки не дают ни балла. Доказывать решение учили в университете, а тот курс я после выпуска, кажется, так ни разу и не открыл.

В лоб задача не пошла — исписав полстраницы черновика, я уперся в тупик, перечеркнул написанное крест-накрест и начал заново. Перенес все в одну сторону и разложил многочлен. Корней вышло три, и все разные: единица да пара комплексных, у которых модуль получался ровнехонько в половину. Уже легче. Раз корни разные, каши не будет, потому что матрица распадается на независимые режимы. Половинки с каждым шагом отмирают, а единица живет себе дальше, так что предел существует. Оставался последний вопрос, тот самый P² = P, и он-то оказался самым красивым. Ведь квадраты степеней — та же последовательность, только через шаг. Куда придет она сама, туда придут и квадраты, и выходит, что предел, умноженный сам на себя, даст его же.

Просто на бумаге — и почти час жизни в черновике. В голове все это время голосом Кологривова звучали слова, сказанные вчера на полигоне: инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения.

В итоге результата я все же добился, успев к тому времени покрыться потом и хорошенько поскрипеть мозгами. Так что, когда перенес итоговое доказательство на чистовик, рубашка прилипла к спине, а до конца конкурсного времени оставалось меньше получаса.

Работа была закончена, а система молчала.

Странно, я ведь ждал от нее какой-то реакции. Уж на такой-то задаче сам бог велел предложить подсказку по льготному тарифу, ведь любит же она появляться, когда человеку трудно. А мне сегодня было по-настоящему тяжко. И все-таки окно не пришло. Молчанию этому я радовался едва ли не больше, чем решенной задаче, потому что справился сам, ни грамма жульничества!

Когда все сегодняшние страдальцы закончили и высыпали во двор Дома испытания, там уже стояли знакомые автобусы, только таблички на стеклах были уже не наши. Сегодня в Институт лунного строительства везли другие области. Я мысленно посоветовал им спорить с человеком в сером халате посмелее и пошел к своим.

За обедом столовая номер два гудела о матрице.

— Я в нее полчаса смотрел, — сокрушался Мишка Гридин. — Не берется она школьными формулами, хоть тресни. Написал, что смог, про умножение, и сдался.

— И я про умножение, — вздохнула Аня Лемешко. — Еще попробовала зайти через определитель, но ничего не вышло.

— Многочлен я разложила и корни нашла, — сказала Кира, и по голосу было слышно, как ей досадно. — А вот доказать, что степени сходятся, не смогла. Так и сдала, докуда дошла.

— За разложение и корни там добрая половина баллов, — сказал Осокин. — Целиком ее решили в зале человек десять, наверное. Я сам чуть не увяз на обосновании. Ром, а ты?

— Думаю, дожал, — не стал скрывать я. — Правда, семь потов сошло. Красивая задача, между прочим.

— Красивая, — хмуро согласилась Кира. — Вечером узнаем, сколько эта красота мне стоила.

Математика сегодня всем потрепала нервы, почти физически чувствовалось царящее за столом напряжение. А еще усталость, ребят будто выжали, как половую тряпку, взгляды были потухшие, плечи поникшие. Как теперь набраться сил на завтрашний финал, даже я не представлял, что уж говорить про остальных.

И тут Гриша Шульга, до того задумчиво молчавший, поднял глаза и решительно поставил стакан с компотом.

— Так, народ, слушайте сюда! — уверенно начал он. — Я тут утром одного дежурного студента из местных разговорил. Представляете, он оказался заядлый рыбак! И сказал, что, если хотим, может нам снасти одолжить. У него удочки в подсобке стоят, четыре штуки, телескопические, уже заряженные. Червей обещал банку дать и дорогу показать. За Центральным пляжем заводи, там и плотва, и окунь берут. Обское море. Местные его так и зовут.

— И что, вот так просто отдаст свое добро незнакомым? — с сомнением прищурился Ковальчук.

— Это приазовские-то незнакомые? — хохотнул Гридин. — Да из-за Ромки нас вся страна знает!

— Да отдаст он удочки, отдаст, — кивнул Гриша и сконфуженно поскреб затылок. — Одно условие у него, правда, строгое: сломаем или потеряем — по восемь рублей за удочку. Он их сам покупал, говорит, копил. Я за всех поручился. Ну что, есть желающие?

На этих словах ребята слегка ожили, даже глаза неуверенно загорелись. Отдохнуть хотелось всем — хоть пару часов не думать про задачи, многочлены и логарифмическое дифференцирование. Оно похуже любой бездны будет, если долго смотреть на логарифм, рано или поздно он начнет смотреть на тебя — и тогда вас всех дружно поведут не на следующий этап Испытания, а к добрым тетям в белых халатах с седативными препаратами.

— Так, погодите, рыбаки… — удивленно заговорила Кира. — Вы о чем вообще? Завтра химия, последняя работа, какая рыбалка? Давайте так, до половины пятого все занимаются, а уже потом — хоть на рыбалку, хоть на луну.

— Кира права, — поддержал Осокин. — Рано расслабляться.

Возражать никто не рискнул, хотя что могли нам дать лишние несколько часов занятий на тугую после математики голову? И все же немного поскрипеть надо было — хотя бы для проформы. Или самоуспокоения.

— Правильно, сначала занятия, потом рыбалка. Только без меня, — упрямо качнула головой Кира. — Во-первых, это живодерство, а во-вторых, лучше позанимаюсь подольше и высплюсь хорошенько.

Уговаривать девушку никто не стал, тем более что рыбачить под ее укоризненным взглядом парням как-то не улыбалось.

В итоге Корнеев, к которому сунулся за разрешением обнадеженный Гришка, молча выслушал и выдвинул свои условия:

— Значит так, молодые люди. На берег отпускаю четверых: Гончарова, Шульгу, Гридина и Ковальчука. Маршрут — вниз, за Центральный пляж, к заводям. Но в двадцать ноль-ноль все четверо стоят передо мной в холле, живые и сухие. Кто утонет — пеняйте на себя, химию за вас сдавать будет некому. Опоздаете — и на этом ваши прогулки до конца подтверждения закончатся. Вопросы?

— Нет вопросов! — отрапортовал Гриша.

— В воду не лезть, — строго добавила Руденко. — Промочите ноги — будете сдавать химию с температурой, а объясняться перед комиссией мне. Услышали меня, рыболовы?

— А почему это только четверо? — поинтересовалась из-за спины Гришки Оксана Бондарь. — Я, может, тоже хочу на это ваше Обское море посмотреть. У нас в Береговом море теплое, а тут какое? Проверить же надо!

— Удочек четыре, Оксан, — развел руками Гриша. И добавил, понизив голос: — Да и вообще. Дед говорит, что женщина на рыбалке — клева не будет. Примета старинная, не я придумал, не мне и отменять!

— Точно-точно, — с готовностью поддакнул Мишка. — У нас в Кущевской тоже так говорят.

— Это не примета, а отговорка, — спокойно сказала Люда Крамаренко. — Ее придумали мужики, которым не хотелось объяснять женам, куда они на самом деле собрались.

— Люда, ну хоть ты в дедову науку не лезь, — взмолился Гриша под общий смех.

Я в спор о приметах благоразумно не полез, да и отказывать девчонкам от своего имени не хотелось совершенно. Море от них никуда не денется — сходят в другой раз. К тому же и не море это вовсе, а Новосибирское водохранилище.

За химию мы засели честь по чести. Осокин гонял нас по цепочкам превращений так, что к четырем у меня звенело в голове от хлоридов, а Гриша страдал в голос: «Хоть убей, Вадим, в конце не то выходит!» — и получал в ответ от Вадима: «Потому что ты железо двухвалентное с трехвалентным перепутал еще на втором переходе. Вернись и посчитай заново».

После утренних мытарств химия не лезла в голову никак, хоть утрамбовывай ее кирзовыми сапогами. Все уже просто изнывали и не могли дождаться возможности забыть про проклятые оксиды.

Так что, когда Осокин нас наконец отпустил, мы радостно и поспешно разобрали легкие стеклопластиковые удочки, сложенные до одного колена. Банку червей Гриша нес сам, у Миши в пакете лежал хлеб на прикормку.

Дорога к воде уходила вниз широким проспектом, мимо спортивного комплекса и общежитий и дальше между сосен. Жара спала, от стволов тянуло теплой смолой. Сто лет я не держал в руках удочку. А она все та же: телескопичка, поплавок, грузило, крючок, даже вес знакомый. Мышечная память уже предвкушала заброс и подсечку.

— Главное — прикормить, — вещал по дороге Гриша. — Дед говорит: сперва прикорми, потом лови. Окунь, правда, на хлеб не пойдет, окуню червя подавай…

— Ты глянь, — перебил его Миша и кивнул вправо.

Недалеко от дороги, у спортивного комплекса, лежал открытый корт с высокой сеткой ограды. На корте были двое. Борю Долгорукова мы знали хорошо, а вот девушку из столичной свиты — только в лицо: тихая, она всегда держалась с краю и в насмешках не участвовала. Как ее зовут, я понятия не имел.

Сейчас эта скромная девушка в короткой спортивной юбке и тенниске стояла на задней линии, собранная и упругая, и методично гоняла длинного Борю от угла к углу. Парень махал ракеткой будто огрызался — размашисто и зло, на силу. Пока мы подходили, девушка поставленным движением сыграла ему в противоход, и Боря, дернувшись обратно, зацепил только воздух.

— Гейм, — ровно сказала она.

Долгоруков что-то процедил и раздраженно отбил мяч в ограду. Ракетка у него, кстати, была настоящая, теннисная, а не та бадминтонная, с которой он был в первую встречу.

Мы невольно притормозили, глядя на игру.

— Долго стоять будем? — вполголоса спросил Ковальчук. — До воды еще полчаса топать.

Но уйти тихо нам не дали.

— О! — Боря увидел нас, и его скучливое лицо ожило на глазах. — Нин, ты посмотри, какая процессия. — Он повернулся к нам. — Парни, в теннис играют ракетками, а не палками, вы хоть в курсе?

Нина, значит. Ну, хоть познакомились, спасибо Боре.

— Это не палки, а удочки, — повелся на провокацию Гриша. — И мы идем рыбачить!

— Ах у-удочки! — поцокал языком Боря. — Еще и целых четыре! Ну, теперь понятно. Приазовск идет покорять лужу.

— Обское море, — поправил Гриша.

— Мо-ре, — повторил Боря, наслаждаясь. — Ну конечно. У них дома море, и тут им море. Вот скажи мне, станичный: чему вас там вообще учат, кроме как палками в воду тыкать?

— Получше, чем тебя, учат, — набычился Гриша.

— Да ну? А играть, — Боря крутанул ракетку на ладони, — умеешь? Или у вас теннис только по телевизору показывают, между надоями?

— Захочу — научусь. Дело нехитрое, мячик через сетку перекидывать. Ребячество!

Вот этого говорить не стоило. У Бори блеснули глаза.

— Нехитрое! Нет, вы слышали? — Он примерился и ткнул ракеткой в сторону Гришиного плеча. — Тогда так, рыбак. Я подаю, ты принимаешь. Возьмешь у меня хотя бы очко — я перед всей вашей делегацией извинюсь: красиво и громко, идет? За все сразу извинюсь: и за станицу, и за деревню, и за все прочее. А не возьмешь — удочка твоя станет моей. Идет?

— Идет! — выпалил Гриша раньше, чем я успел открыть рот. — Да чего там очко! Этот твой, как его… гейм! Весь гейм у тебя возьму!

— Гейм так гейм, — покладисто согласился Боря, и от его ласкового голоса мне стало нехорошо.

— Стой, Гриш, — резко сказал я, взяв его за плечо. — Удочка не твоя, а ставят только свое. Ты за нее поручился, а не купил.

— Поздно, Гончаров, — с удовольствием сказал Боря. — Слово сказано, свидетелей вон сколько.

— Ром, да не потеряю я ее! — даже обиделся Гриша. — Что я, очка у него не возьму? Тут любой дурак справится.

Он уже стоял красный, злой, закусившись при девушке и свидетелях, и оттаскивать его силой значило сделать еще хуже. Такое унижение болезненней воспринимается, чем любой проигрыш.

— А играть он чем будет? — спросила вдруг Нина. — Удочкой?

Боря картинно развел руками, а девушка уже протягивала Грише свою ракетку.

— Держи. Только о покрытие не бей и не бросай, пожалуйста. Ракетка рабочая, я ей дорожу.

— Да, спасибо, я аккуратно, — заверил Гриша и взял ракетку так бережно, будто ему доверили хрусталь.

Удочки, банку и пакет с хлебом мы сложили у ограды с нашей стороны.

Проигрался Гришка быстро. Первую подачу не увидел вообще: мяч щелкнул в углу квадрата и ушел в ограду, пока он поднимал ракетку.

— Пятнадцать — ноль, — с удовольствием объявил Боря.

Следующий мяч Гриша тоже пропустил. На третьем дотянулся — обрадовался и заколотил прямо в белую ленту. А на геймболе Боря подал ему под самую ракетку — похоже, нарочно, чтобы растянуть удовольствие. Гриша размахнулся от всей станичной души, зацепил мяч ободом, и тот улетел за ограду, в сосны.

— Гейм, — объявил Боря и поклонился. — Долгоруков.

Гриша стоял посреди корта и молча смотрел на ракетку в своей руке. Жалко его было до невозможности, но пари он заключил сам, вслух и при всех.

— Ракетку верни, — только и сказала Нина.

Гриша отдал ей ракетку, глядя в сторону, и мрачнее тучи поплелся к ограде за удочками. Взял свою и пошел обратно к Долгорукову.

— Забирай свой выигрыш, — буркнул Шульга, отдав удочку.

Боря взял, взвесил в руке, со знанием дела вытянул тонкое верхнее колено — гибкий хлыстик, самый кончик — и, не переставая улыбаться, хрустко переломил его о стойку ограды. Обломки бросил под ноги.

Секунду на корте было очень тихо, только где-то за соснами гудел город.

— Ты что творишь⁈ — аж подбросило от возмущения Мишу Гридина. — Опять⁈ Тебе приемника мало было, теперь за удочки взялся⁈

— Моя вещь, — пожал плечами Боря. — Выиграна при свидетелях, что хочу, то и делаю. Мне она зачем, Гридин? Я, по-твоему, похож на рыбака? Мне ее что, в самолет тащить?

— Она не твоя, — враз осипшим голосом выговорил Гриша. — Она дежурного студента. Чужая она, Боря. Я за нее поручился. Восемь рублей стоит.

На лице Бори на мгновение отразилось сомнение, а потом губы растянула насмешливая улыбка.

— А не надо было ставить чужое, — сказал он, задирая подбородок. — Сам виноват.

— Виноват, — неожиданно согласилась Нина. Она встала между парнями и смотрела на Борю снизу вверх безо всякой робости. — Он виноват, что чужое поставил. А ты-то чего добился? Выиграл — забирай, кто спорит. Но ломать зачем? Чтобы смешно было? Никому не смешно, Боря. Мне за тебя стыдно.

Боря дернул щекой. Похоже, Нинины слова ударили по нему больнее Мишиного крика.

— Стыдно ей, ну надо же, — фыркнул он, вытащил из куртки на скамье кошелек и поднял над головой купюры. — Пятнадцать рублей! Любому из вас, кто возьмет у меня гейм. Не очко — гейм! Подача моя, своих денег можете не ставить, вы ничем не рискуете. Ну? Кто смелый?

— А чего сразу мы? — огрызнулся Миша. — Вон Нина у тебя только что гейм взяла. Ей и плати.

— Ланская не в счет, она с шести лет на корте, с ней и сравнивать нечего. Я говорю про вас. Что, никого? — Боря повернулся ко мне и прищурился. — Может, рискнешь, Гончаров? Или ты у нас только трепаться мастак?

Пятнадцать рублей. Для Бори — карманные деньги, судя по тому, как легко он ими размахивал. Для Гриши — новая удочка дежурному студенту, и еще родне на гостинцы останется. Длинный, кажется, даже не понимал, чем именно он тут трясет у людей перед носом.

И вот тут, конечно, проснулась система.

Персональное предложение.

Наименование: теннис, уровень мастера спорта (аренда).

Состав: буст телосложения и рефлексов, работа ног, техника ударов с отскока, прием подачи, выбор позиции, игровое мышление.

Основание: зафиксирован публичный вызов с объявленной наградой.

Длительность: один час.

Оплата: следующее персональное предложение принимается автоматически, без права отказа.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

«Ты издеваешься, дорогая? — зло подумал я, глядя сквозь окно на Борькину ухмылку. — Весь день молчала, а тут — нате, с доставкой на корт! И оплата выглядит как ловушка! Что еще за следующее предложение без права отказа? Кота в мешке мне продаешь, зараза».

Опустив голову, я задумался. На такое я соглашаться не собирался, а вот о вызове подумал всерьез. Свой принцип я помнил: на деньги не спорю. Но тут и спора не было — своих денег я не ставил ни копейки, награда односторонняя, объявлена при свидетелях. Пятнадцать рублей закрывали Гришину беду целиком. Ну и, чего уж скрывать хотя бы от себя: посмотреть, как длинный достает кошелек, мне тоже хотелось. Проиграю — переживу, позора у меня в этой жизни было столько, что одним геймом больше, одним меньше.

— Так что, Гончаров? — вернул меня в реальность голос Нины.

— Да пошла ты, — прошипел я в адрес системы и поднял голову.

— Не поняла… — удивленно вскинула подбородок Нина. — Я-то тут при чем? Это Долгоруков тебя вызвал. Принимаешь или нет?

— Да, принимаю, — зло ответил я, потом осознал, что только что на глазах у всех послал Нину, и добавил: — Прости, это я не тебя послал, это я так… мыслям своим.

Предложение принято.

Аренда навыка «теннис, уровень мастера спорта» активирована.

Длительность: один час.

Черт…