Обратно ехали в тишине. Ребята дремали, устроившись в креслах, кто привалившись к окну, кто откинувшись на подголовник. Никто не болтал и не обсуждал экскурсию — похоже, вымотались все за эти дни.

Не спали, наверное, только я да Кира, которая изначально заняла место рядом со мной.

Где-то на середине моста Королева я повернулся, собираясь что-нибудь сказать… и осекся.

Лицо. Наконец-то я видел не просто чье-то чужое лицо, не синие глаза, вздернутый носик и упрямый подбородок по отдельности, а всю Киру сразу, как вчера у ограды над Обью.

Часы показывали начало девятого.

— Что ты так смотришь, Ром? — спросила Кира, заметив мой взгляд.

— Да так, — сказал я, не в силах перестать улыбаться. — Соскучился, наверное. Я сегодня весь день сам не свой ходил, а сейчас вот отпустило. И началось с тебя.

Кира выслушала не перебивая.

— Недоговариваешь, Ромка, — заключила она. — Ладно, доскажешь, когда сможешь. А перед профессором Кологривовым я за тебя там, на полигоне, извинилась. Сказала, что после экзамена ты сам не свой, растерянный, людей в упор не замечаешь.

— Я твой должник, Кир. Уже в который раз.

— Сочтемся, — усмехнулась она. — Мороженое с тебя, как вернемся домой. Шоколадное.

Я кивнул, Кира улыбнулась, и больше мы до самого приезда ни о чем не говорили.

А в первом корпусе у доски нас уже ждала ведомость по физике.

Толпа возле нее стояла ожидаемо плотная, но Оксана Бондарь без церемоний проложила дорогу локтями и первой добралась до листов.

— Гончаров набрал сто баллов! — объявила она на весь холл. — И Осокин! Осокин — тоже сто!

Шестьдесят и сорок, взял максимум по обеим частям. Я выдохнул. Свербело, выходит, зря: пометка про исходное D перекочевала из черновика в итоговую строку, и восемь баллов за квантовый предел аккуратно легли в ведомость.

— Пацаны, вы монстры! — Мишка Гридин затряс руку сначала мне, потом Осокину и снова нырнул к листам. — Так… А я тут где… Вот! Девяносто один! Ань, слышишь? У меня девяносто один по физике!

— Слышу, Миш, — засмеялась Аня Лемешко.

— Тебя, Гридин, весь Новосибирск слышит, — съехидничал Дима Ковальчук.

— Я фигею, дорогая редакция! — присвистнул Яша Кац. — Три работы — три сотни, Ромка! Ни одного балла пока не отдал! Ну и где все те, кто сомневался?

— Где они? — набычился Арам Мкртчян. — Дайте я им в рожу плюну!

Когда сам добрался до доски, я увидел, что максимум набрали не только мы с Осокиным, но и еще несколько человек, включая Вяземского и, между прочим, Диму Юсупова. Значит, отрыв между нами с Костей остался прежним, три балла, и завтра эта гонка продолжится на математике.

— А я говорил! — просиял Гридин так, будто взял сотню лично. — Помнишь, Ром, что я утром говорил? День какой — фи-зи-ка!

— Помню, Миш. А ведь чуть не пролетел я сегодня с этой сотней, — ответил я. — Дал маху на той задачке за восемь баллов.

От столичных к доске подошел сам Вяземский. Он нашел свою строку, потом мою, пожал плечами и хмыкнул. Лицо его оставалось равнодушным.

— Хорошая была задача, Гончаров, — обронил он, проходя мимо. — Нам ее разбирали в летней школе. Похожую.

— Хорошая, — согласился я. — Мне тоже понравилась.

Он задержался на полшага, глянул на меня еще раз и ушел к своим. А я смотрел ему вслед и злорадствовать не мог по той простой причине, что Костя за свою летнюю школу платил не вкусом или распознаванием лиц, а честно учился и тренировался.

Вадим Осокин долго смотрел на свой результат в листах, и я в кои-то веки увидел, как этот сухарь улыбается во весь рот, от уха до уха.

— Вот теперь скажу, народ! — выдал он обещанное утром. — Я! Своим днем! Доволен!

— Ура! — закричал Гриша Шульга.

— Ур-ра! — поддержали его остальные приазовские. Все взяли свои баллы, и была в этом и заслуга нашего репетитора Осокина.

После ужина корпус жил обычной жизнью, выкрадывая мгновения до отбоя на то, кому что дорого. Кто-то готовился к математике, кто-то активно общался с новыми друзьями, а кто-то разбился на парочки и вовсю отдавался тому, чем во все времена охотно занимались половозрелые молодые люди. Например, играл в волейбол или шахматы.

А в нашей с Мишей комнате сидел гость.

Дима Юсупов пришел, как днем и договаривались, и теперь корпел над листом. Перерисовать схему Миша ему так и не дал, так что Юсупов вычерчивал приемник заново, с Мишиных слов, задавая по три вопроса про каждый узел. Паяльник он, при всей отцовской аппаратуре на полкомнаты, толком в руках не держал, но нужно отдать должное Гридину, тот не насмехался и помогал советами.

А я оставил их за этим делом и спустился в холл первого этажа. У телефонных кабин, как всегда после ужина, собралась толпа, и я переминался с ноги на ногу, пока не подошла моя очередь.

— Квартира Гончаровых, — солидно ответили в трубке, и я узнал Таську. Которая, едва только услышала мой голос, тут же сорвалась на визг: — Ромка! Мам! Пап! Ма-ам! Па-а-а-ап! Это Ромка!

— Тише ты, оглушишь, — засмеялся я, а в трубке уже дышала мать.

— Ромка, сыночек, ну наконец-то! Мы же тебя видели! — дрожал и звенел разом ее голос. — По телевизору! Как тебя сама княжна на сцену вызывала! Соседи все приходили, тетя Катя приходила, все видели! Она тебе что сказала-то, княжна? По телевизору не все слышно было!

— Сказала, чтобы я не смущался и что надолго меня не задержит, — ответил я. — Ну, я и не смущался, мам. Почти.

— Господи… — то ли засмеялась, то ли всхлипнула мать. — Сыночка моего — княжна… — И без перехода засуетилась: — Ешь-то ты там хорошо? Не голодный?

— Мам, нас сегодня в ресторане кормили и на луноходы возили. Ну хоть сейчас веришь?

— Верю, — сказала мать так, что у меня защипало в носу. — Теперь уже во все верю, Ромка.

Потом трубку снова отвоевала Таська, затараторив:

— Сколько работ осталось? Какая завтра? Задачи там трудные? А правда, что награждать приедет сам государь?

Последнее она выдала свистящим шепотом, чтобы не слышала мать.

— Осталось две, Тась: завтра математика, потом химия, — успел вставить я. — А про государя сама увидишь. По телевизору.

— Я всем говорю, что ты выиграешь, Ромка. Ты уж смотри не подведи меня.

Потом далекий отцовский голос сказал где-то там, в нашей кухне: «Дай сюда», — после чего обратился уже ко мне:

— Ну, как ты там, Ром? По делу только.

— По делу — иду первым, пап, без единого потерянного балла. Осталось два дня. И еще… — Я запнулся, но все-таки сказал: — Видел сегодня место, где хочу работать. Настоящее. Там и краны есть, пап. Башенные.

Отец помолчал. Слышно было, как дома, за полстраны отсюда, бормочет телевизор.

— Значит, не зря поехал, — сказал он наконец. — Делай свое, сынок, а остальное само приложится.

Три минуты кончились, и дежурная с журналом постучала в стекло. Я попрощался, повесил трубку, уступил кабину следующему и вышел на крыльцо.

Над студгородком стояла теплая ночь. У соседнего корпуса никак не могла разойтись чья-то компания — девичий смех то затихал, то вспыхивал снова, — а где-то на юге, за черным лесом, лежал институт, в котором для меня уже держали место и требовались токари шестого разряда.

А во дворе, под тополями, наши уже устроились по-хозяйски: сдвинули две скамейки, Оксана развернула кулек с бесконечными семечками, а Гриша Шульга, стоя перед всеми, изображал утреннего инструктора:

— Порядок прежний! Вопросы? Нет вопросов! У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок!

— Ой, не могу, — простонала от смеха Аня. — Гриш, а теперь экскурсовода давай! Про колею!

Гриша набрал воздуху, поднял воображаемую указку и повел ею по двору:

— Запомните это место, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Колея ждет нас без малого тридцать лет. — Он ткнул указкой в сторону корпуса. — А койка ждет уже сегодня. Вот к ней и пойдем!

Все на скамейках легли от хохота, а Кац еще и захлопал. Пересмешник из Гриши был так себе, но после трех напряженных дней подряд нам многого не требовалось.

Тут Оксана заметила меня на крыльце и замахала рукой:

— Ромка, сюда! Иди к нам, а то все пропустишь!

Я спустился и втиснулся между Кацем и Гришей. Семечки шли по кругу, разговор скакал с луноходов на пельмени в горшочках и обратно, и никто никуда не спешил. Про математику я даже заикаться не стал: формулы, которые собирался гонять перед сном, подождут, такой вечер выпадает раз в жизни, он не повторится. Дима Ковальчук, не включаясь в общий треп, сидел на спинке соседней скамейки и неторопливо подтягивал колки.

— Гончаров, вовремя ты, — сказал он, поймав мой взгляд. — Тащи свою гитару, доиграем, что в поезде не успели. Одному-то несподручно.

— И правда, Ром, сходи, — поддержала Оксана. — Чего ей под койкой пылиться.

Гитару я вез через всю страну, так ни разу и не расчехлив. А пора бы.

— Схожу, — согласился я, поднимаясь. — Ждите, я быстро.

— Я с тобой, — встала следом Лена Пападаки. — Мне все равно наверх, забыла кое-что в комнате.

У корпуса нас нагнала Кира.

— Погодите, я с вами, — сказала она, поравнявшись. — За кофтой, а то от реки уже тянет.

По дороге Лена выпытывала, давно ли играю, кто меня учил и почему тогда, в поезде, я сперва отпирался. Отвечал я уклончиво, потому что многого об этой жизни не знал и сам. Кира шла рядом и помалкивала, но на очередном моем ответе выразительно хмыкнула.

У площадки третьего этажа я свернул к своему коридору. И Лена, будто так и надо, пошла прямо за мной.

— Нам выше, — напомнила ей Кира.

— Знаю, — беспечно отозвалась Лена и прислонилась к перилам. — Я передумала. Ты иди, а я тут Рому подожду.

Кира перевела взгляд с нее на меня. Губы у нее дрогнули, но говорить она ничего не стала. Еще днем, у автобусов, я бы этого не разглядел, а теперь видел отчетливо.

— Ну да, конечно, — бросила она и пошла наверх, перескакивая через ступеньку.

В комнате Миша с Юсуповым сидели над уже порядком исчерченным листом, и Юсупов как раз выяснял, зачем в схеме нужен какой-то конденсатор.

Я вытащил из-под койки чехол, и Гридин сразу все понял.

— О, концерт! — обрадовался Миша. — Дим, бросай карандаш, конденсатор до утра потерпит. Такое пропустить нельзя.

— Согласен, — легко отозвался Юсупов, откладывая карандаш. — Погода шепчет.

Лена дождалась нас на площадке, и во двор мы вышли вчетвером.

А на скамейках уже развернулось концертное шоу. Ковальчук нас ждать не стал и вел протяжную станичную — как обычно, про степь и дальнюю дорогу. Народу явно прибавилось — подошли самарские с Захаром, подтянулись уральцы, Степан с Витьком, а двое ребят из кавказской делегации отбивали ритм ладонями по скамейке, да так ловко, что песня только выигрывала. Арам, послушав, присоединился и стал бить в такт на низах, так что лавка загудела.

Я расчехлил гитару, подтянул ослабленные перед поездом струны, поймал тональность и вступил вторым голосом. Ковальчук заулыбался и одобрительно кивнул. Перебор с подцепом он сам показал мне еще в поезде, так что песню мы вели на пару — он запевал, я подпирал снизу, а на проигрышах играли по очереди.

— Вот это дело, Ром, — сказал он между куплетами, не переставая играть. — А то в поезде отказывался. Вдвоем-то оно лучше, скажи?

Станичных песен он знал, по-моему, штук сто, и после третьей я просто отложил гитару и принялся грызть семечки вместе со всеми. Из окна первого этажа выглянула дежурная, посмотрела на нас и, ничего не сказав, скрылась. В холле работал телевизор, только сегодня его никто не слушал.

Немного погодя с пятого этажа спустились наши заметно прихорошившиеся девушки: Люда Крамаренко, Альфия Галиева, за ними остальные — и среди них Кира. Села она на дальнюю скамейку, рядом с Осокиным, и они о чем-то тихо переговаривались, посмеиваясь. Кольнуло. Несильно, но кольнуло, совсем как днем за ухой. Но я велел себе смотреть куда угодно, только не туда.

Между песнями не расходились, а перемешивались.

Захар выспрашивал у Ковальчука, как ставить пальцы на хитром переборе, и тот, сунув самарцу свою гитару, терпеливо водил его руку по грифу. Степан божился, что у них на Урале поют не хуже, только протяжнее, и, чтобы не быть голословным, затянул свою — сперва наши давились смехом, уж больно заунывно выходило, а потом незаметно заслушались, и заканчивал он ее уже при полной тишине, Оксана под конец даже заахала.

Кавказские ребята в ответ показали свою, быструю, с хлопками, и полдвора тут же принялось разучивать ритм, сбиваясь и хохоча. Первой в такт попала Альфия — кавказцы одобрительно зацокали и дальше все равнялись уже на нее. Соболевский расспрашивал ребят, о чем поется, а получив ответ, потребовал перевести еще и припев. Кто-то принес из холла графин с водой и стаканы. Аня с двумя уральскими девчонками обсуждала завтрашнюю математику, но легко, без дрожи в голосе. Гриша активно зазывал уральцев после подтверждения к себе в станицу — купаться в море, а те в ответ приглашали его в горы и всерьез утверждали, что там, где вода холоднее, она лучше — чище и полезнее. И впервые за эти дни никто вокруг не говорил про баллы и экзамены.

Потом у края скамеек возник Боря Долгоруков — якобы разыскивал Юсупова по важному делу. Тот нашелся сразу, а вот дело — нет, но Боря почему-то остался. Чуть погодя к тополю неспешно подошел и Вяземский, сунув руки в карманы. Никто на них внимания не обращал, и это, похоже, устраивало обоих.

— Ромка, а теперь нашу! — вспомнила Оксана. — Про студентов! У меня и слова записаны, если кто забыл!

Слова, как выяснилось, не забыл никто. Я взял первые аккорды, и все, кто ехал со мной в вагоне, подхватили со второй строчки, так что мне осталось только играть. «Вот я и студент, ура!» — орали уже все вместе, со словами и без, и Захар дирижировал веткой. Следом Гриша потребовал сбацать про свежесть без сахара, и ее запели так же дружно.

Хорошо было. Не как на концерте, а как на кухне у старых друзей, когда песня не выступление, а продолжение разговора. У нас такие вечера называли квартирниками, только квартиры тут не было — но ведь имелся двор, тополя да четыре сотни окон вокруг.

— А спойте что-нибудь из «Пятого океана»! — попросила вдруг курносая девчонка из уральских. — Лучше последнюю, которую все сейчас поют.

— Ой, давай-давай! — подхватили девчонки с пятого.

— Давай, Гончаров! — поддержал и Захар.

Я усмехнулся про себя. Месяц назад, на Косе, я подбирал этот главный хит лета на ходу, со слуха и с тетрадки одной знакомой девчонки. Зато после того костра песня въелась в память намертво.

Ее не надо было ни запевать, ни вести. Я только тронул вступление, а ребята уже запели сами, потому что хит знала вся страна, от станицы до столицы. Пели уральцы, пели самарские, пел Юсупов и даже Кира на дальней скамейке.

А пока они пели, я все вглядывался в лица. Не в толпу, а именно в лица: вот Оксана жмурится от удовольствия, вот Аня привалилась к Мишиному плечу, а он и не заметил, Гриша путает слова и хохочет над собой. Юные, свежие, одухотворенные. Будущее страны. Днем я не различил бы тут ни одного, а теперь смотрел и не мог оторваться. Дорого мне обошлась та подсказка. И все же я решил, что не переплатил.

Допев, ребята отхлопали сами себе, и Ковальчук покачал головой:

— Вот же прилипчивая зараза, а не песня. Аж домой захотелось. А ведь неделю всего и ездим.

— Так подтвердимся — и по домам, — рассудительно заметил Гриша. — Дед говорит: со щитом или на щите. Это уж как завтра математика пойдет.

— Типун тебе на язык, Шульга, — под общий смех замахнулась на него Оксана.

— Тогда «Я свободен» — и расходимся! — предложил Кац. — А то вон дежурные уже поглядывают!

— Точно! — обрадовались ребята.

— Ту, что ты по телеку пел! — потребовал Захар.

— Давай, Гончаров!

— Ладно, — улыбнулся я.

Первый куплет я вел один, а припев наши грянули разом, в полный голос — эту песню они знали еще с поезда. Подхватил Юсупов. Потом влились уральские и самарские, кто словами, а кто просто вокалом. Вступил и Боря, причем голос у него оказался не только громкий, но и хорошо поставленный. Откуда он знал слова, вопрос отдельный. А на последнем повторе я увидел, что у тополя, почти не разжимая губ, подпевает и Вяземский.

Последний аккорд я приглушил ладонью. Похлопали, посмеялись, кто-то в первом корпусе одобрительно стукнул в стекло.

— Слушай, Гончаров, — наклонился ко мне Степан. — А эти, про студентов и про свежесть ты откуда взял? Сам сочинил, что ли?

— Нет, — ответил я чистую правду.

— А кто тогда? Я их нигде ни разу…

Договорить ему не дали. Двое дежурных с повязками, как выяснилось, давно стояли у дорожки и последний аккорд дослушали, не вмешиваясь. А вот теперь старший вышел вперед и постучал пальцем по часам:

— Концерт окончен, молодые люди. Завтра у вас математика, если кто забыл. Три минуты на сборы, и чтобы двор был пуст. По корпусам, ребята, по корпусам!

Расходились не спеша, вполголоса обсуждая прошедший вечер.

— С тебя, Гончаров, свежесть, хочу выучить, — тряхнул мне на прощание руку Ковальчук. — А с меня — любая станичная, какую скажешь.

Лена, поднимаясь с девчонками на крыльцо, обернулась и помахала, причем не всем, а именно мне, я почему-то это сразу почувствовал. Захар с Оксаной так и остались под фонарем: он записывал ей свой самарский адрес, она ему — слова про студентов, и дежурному пришлось возвращаться и разгонять эту парочку отдельно.

— Нет, ну ты видал, Ром? — не мог угомониться Мишка уже в комнате, взбивая подушку. — Вяземский! Голубая кровь! А стоял и подпевал со всеми, как нормальный парень, я сам видел! Вот бы каждый вечер так, а?

— Согласен, — ответил я, забираясь под одеяло. — Вечер и правда вышел что надо. Да и день в целом тоже.

— Вот и я о чем, — удовлетворенно заключил Гридин, зевнул и щелкнул выключателем.

Формулы я в этот вечер так и не открыл. Выспаться было важнее, чем гонять то, что и так сидит в голове. Недосып мне уже чуть не стоил восьми баллов, так что второго такого урока не надо.

А еще, уже засыпая, я подумал, что Гридин, пожалуй, прав. Надо будет повторить.

Вот подтвердимся… и обязательно повторим.

Дорогие читатели, вторая книга перевалила экватор. Скажу честно, очень сильно переживал, удастся ли она так же, как первая, понравится ли она вам, потому что первая писалась на кураже, а вторая — с огромным грузом ответственности перед вами. Поэтому у меня к вам такая же просьба: напишите комментарий — как вам эта книга. Спасибо!