Утром нас с Мишей разбудила Кира, постучавшая в дверь с коротким возгласом:

— Подъем, народ, семь часов!

С трудом разлепив глаза, я понял, что гридинские радиопоиски дорого мне обошлись. Голова была чугунная, а тело требовало еще хотя бы полчасика сна. А лучше три.

Зато Гридин вскочил свежий, как огурец с грядки, и, до отвращения жизнерадостно напевая себе под нос, принялся заправлять койку.

— Миш, ну как так? — просипел я, нашаривая ногами кеды. — Ты спал меньше меня, а скачешь как кузнечик.

Он заправил одеяло, любовно поправил торчащий из-под койки угол ящика и воскликнул:

— Так день какой, Ром! Физика сегодня! Это тебе не сочинения писать!

И чего я спрашивал? С ним и так все было ясно. Физика физикой, а сиял он, сто пудов, не из-за грядущего экзамена. Вспомнив вчерашнее, я усмехнулся, но решил догадки свои придержать и парня не дразнить.

Вместо этого умылся ледяной водой и слегка размялся, после чего более-менее почувствовал себя человеком. Купить, что ли, у системы немного бодрости? Мысленно усмехнувшись, отмахнулся от этой мысли, а то скоро и шагу без нее ступить не смогу.

В коридоре у лестницы нас уже ждали девушки, и Аня Лемешко, увидев Гридина, просияла.

— Доброе утро, мальчики, — сказала Лена Пападаки и оглядела меня с головы до ног. — Ром, а ты чего такой помятый? Формулы зубрил?

— Вспоминал кое-чей колебательный контур, Лен, — ответил я.

Она рассмеялась, Аня с Мишкой почему-то покраснели, и мы всей толпой спустились во двор, а оттуда двинули к столовой.

А там… Там пахло так, что в моей чугунной голове моментально прояснилось. На раздаче давали блины! Да какие! Целые стопки ароматных, пузырчатых, с румяной каемкой по краю, а к ним подавали сметану, вишневое варенье и растопленное масло. Рядом дымился пышный омлет с ветчиной. А еще из большого блестящего бака разливали какао, и оно было настоящее, со сладкой молочной пенкой.

Я сразу взял двойную порцию всего, потому что после такой ночи организм хотел жрать. Первый блин, смазав вареньем, умял целиком, в один присест, а дальше заставил себя жевать нормально, смакуя каждый кусок. Готовили здесь как в хорошем ресторане моей прошлой жизни, только там я всегда сидел один, за столиком у окна, а здесь вокруг гудела вся наша делегация.

Под потолком тарахтел телевизор. Шло то же утреннее шоу, что и вчера, где достижения страны чередовались со светскими новостями. Вела его молодая женщина с такой ослепительной улыбкой, что все в зале нет-нет да и поглядывали наверх. Она как раз заканчивала разговор с каким-то седым академиком и, повернувшись в камеру, объявила:

— А всем участникам подтверждения в Новосибирске наша редакция желает удачи! Сегодня у них физика. Мы болеем за каждого, но за одного человека, вы знаете, вся страна болеет отдельно.

— Это она про тебя, Гончаров, — авторитетно сообщила Оксана Бондарь, пододвигая мне пиалу со сметаной. — Ешь давай. А то на твою заспанную физиономию смотреть больно. Ты чем там ночью занимался?

— Физикой, — соврал я, поспешно проглотив кусок, чтобы не говорить с набитым ртом. — Спасибо, Оксан.

— Красивая она все-таки, — вздохнула Аня Лемешко, глядя на экран. — Лика Стрельцова. Моя мама каждое утро смотрит ее шоу.

— Говорят, она вообще с юга, чуть ли не из наших краев, — подхватила Оксана. — Своя, короче. Может, потому и за Ромку болеет.

— У нас вся страна своя, — хмыкнул Яша Кац, отпивая какао. — Кстати, шоу это куча народу смотрит. Я в газете читал интервью со Стрельцовой, она рассказывала, что миллионов тридцать аудитория. А батя это шоу у нас в аптеке с утра включает, чтобы люди в очереди не скучали.

На экране тем временем показали Дом Единого испытания. Ведущая Лика Стрельцова сказала что-то теплое и вдохновляющее про «тысячу лучших умов страны», после чего пожелала их родителям крепких нервов.

Мы, тысяча лучших умов страны, отозвались понимающим смешком.

— Мои, наверное, сейчас тоже смотрят… — начала Аня, но, прикинув разницу во времени, покачала головой. — А нет, они спят еще, дома же утро на три часа позже. Получается, когда мои репортаж увидят, мы уже физику будем писать.

— Ничего, — пожала плечами Оксана. — Главное, что результаты вовремя узнают.

А за соседними столами происходило кое-что поинтереснее утреннего ТВ-шоу.

Столичная компания завтракала в дальнем углу, как обычно своим кругом. Вот только круг этот внезапно стал на одного человека меньше. Боря Долгоруков сидел за отдельным столом, спиной к своим, и с такой яростью пилил ножом блин, словно тот был в чем-то виноват.

— Смотри-ка, — вполголоса заметил Гридин, проследив за моим взглядом. — Долгорукова-то свои за стол не пустили. Проштрафился, видать.

— Может, сам не сел, — пожал плечами я. — Нет настроения, не захотел общаться. Или за физику переживает.

— Ага, переживает, — выразительно надул щеки Мишка. — Он же вчера…

— Тихо ты, — шикнула на него Ленка Пападаки, не поднимая головы от кружки с какао. — Нашел место. Вон Лариса Матвеевна смотрит.

Что там у столичных произошло, оставалось только гадать. То ли Юсупов рассказал, как Боря чуть не угробил чужой приемник, и остальным это не понравилось, то ли ночная история вообще ни при чем, и они что-то с Вяземским не поделили. Сам Костя, к слову, завтракал как ни в чем не бывало и в сторону Бори не смотрел. Как будто того не существовало.

Пока я размышлял, Дима Юсупов встал и подошел прямо к нам. За столом сразу стало тише, все заинтересованно уставились на парня.

— Доброе утро, — сказал он и протянул руку Гридину. — Михаил, я насчет схемы. После физики зайду, как договаривались?

— Заходи конечно, — важно ответил Миша, пожимая руку. — Только сразу предупреждаю, что схему перерисовывать не разрешу.

— Переживу как-нибудь, — усмехнулся Юсупов и, кивнув остальным, ушел к своим.

Оксана проводила его взглядом и высказалась за весь стол:

— Ну и дела, это чего делается-то? Столичный — и сам к нам, еще и руки жмет! Куда мир катится?

— В правильную сторону катится, Оксан, — сказал я и допил какао. — Везде есть хорошие люди, хоть в станице, хоть в столице. Ведь как говорится…

Тут я осекся, заметив, что Кира смотрит на Лену, а та на меня. У обеих были неопределенные выражения лиц, прямо-таки загадочные, и я, взрослый человек, смутился, сбился с мысли, и Гриша Шульга невпопад договорил за меня:

— Хороший человек не профессия, так мой дед говорит.

Потом разговор сам по себе съехал на то, чего каждый ждет от оставшихся дней в Новосибирске.

— Я вот химии больше физики боюсь, — признался Гриша Шульга. — Физика — штука понятная, жизненная. А химия? Пугает меня химия, в общем.

— В физике главное не перепутать, что дано, а что надо найти, — заметила Альфия Галиева. — Люди половину ошибок делают не от незнания, а от невнимательности.

— Как думаете, сегодня задачи со звездочкой в конкурсной части будут? — поинтересовался Марк Соболевский, дожевывая последний блин.

— Да кто ж его знает, скоро выясним, — пожала плечами Кира и повернулась к Осокину: — А ты чего молчишь, Вадик? Сегодня же физика, твой предмет.

— Потому и молчу, — спокойно ответил тот. — Не буду говорить пока «гоп». После скажу.

Осокин и правда за весь завтрак так ни разу и не улыбнулся, сидел весь такой собранный и сосредоточенный, как перед прыжком с обрыва в воду.

Зато Гридин перед выходом сладко, с подвыванием, зевнул, и Кира, оглядев нас, как строгая учительница класс шалопаев, сурово покачала головой:

— Снова не выспался, Миша? Опять небось Японию ловил?

— Ловил, — гордо ответил Мишка, ничуть не смутившись, и ухмыльнулся. — Поймал!

Его тут же закидали вопросами, и он долго и нудно рассказывал, как именно поймал, не упоминая, впрочем, остальных участников этого эпохального события в жизни отдельно взятого Михаила Гридина.

В четверть девятого те же автобусы повезли нас к Дому Единого испытания. Выдали пропуска, собрали личные вещи в опечатанные ячейки, распределили всех по двенадцати залам… В общем, все шло заведенным порядком, и даже толпа в вестибюле гудела уже как-то без прежнего ажиотажа.

Выданный код отправил меня в четвертый ряд, в самую середину зала.

— Работа по физике, — объявил инструктор с повязкой, дождавшись тишины, после того как все расселись и двери заперли. — Продолжительность — три часа. Порядок прежний: сначала подтверждающая часть, до ее окончания конкурсные задания не открывать, дождаться отдельной команды. Вопросы? Нет вопросов. У вас одна минута, чтобы привести мысли в порядок.

В девять по всем залам прозвенел звонок, и я открыл первый лист работы.

Подтверждающая часть встретила меня как родная. Цепи, блоки, наклонные плоскости, тепловой баланс — все то, из чего состояла половина моей взрослой жизни, только в школьной упаковке. Писалось легко, и думать приходилось не над физикой, а над тем, чтобы не решать взрослыми методами то, что школьнику положено вычислять через три формулы.

Закончил я эту часть одним из первых, а потом до команды сидел, борясь с зевотой и желанием уронить голову на руки.

Вот чего мне сегодня по-настоящему не хватало, так это свежей головы. Короткая ночь напоминала о себе песком под веками, и я в который раз подумал, что Кира со своим режимом права, а мы с Гридиным — два великовозрастных балбеса. Ну ладно, один великовозрастный, а второй просто балбес, для которого хобби дороже важнейшего экзамена в жизни. Хотя… беру слова назад, не хобби, а симпатичная девушка… Но, блин, будут же у них еще три дня поезда!

В общем, я размышлял над всякой ерундой, просто чтобы загрузить мозг и не уснуть. Даже над таким важнейшим вопросом, нравится ли мне Кира Ясенева. Решил, что нравится. Потом подумал о Лене Пападаки и понял, что и она нравится. Вздохнул и укорил себя: мало того что девчонки в несколько раз младше меня настоящего, так еще и выбираю. В общем, запретил я себе думать об этом, и, к счастью, вскоре пришло время конкурсной части.

По отдельной команде вскрыли пакеты.

Задачи пошли составные и с подвохом, на понимание. Не просто «найдите силу тока», а «оцените, обоснуйте». Такое я любил.

В одной требовалось объяснить, почему спутник не падает на Землю, хотя все время падает, и рассчитать высоту орбиты по периоду обращения. В другой давали схему измерительного моста и спрашивали, что она покажет при обрыве в одном из плеч и почему стрелке верить нельзя. С мостами я в прошлой жизни наигрался досыта, так что на этой задаче даже отдохнул.

Писал я ровно, без единой заминки, и уже прикидывал, что сегодня отрыв от Вяземского можно и нарастить.

А потом дошел до последнего подпункта, за который давали целых восемь баллов, и прочитал:

«Атомы массой M, нагретые в печи до температуры T, вылетают горизонтально через отверстие атомных размеров диаметром D. Классической угловой расходимостью пучка пренебречь. Оцените диаметр атомного пучка после того, как он пролетит расстояние L. Числовой ответ не требуется, приведите оценочную формулу и обоснование».

Ну, пучок и пучок. Инженерный рефлекс сработал раньше мысли: диаметр на выходе плюс расходимость, диаметр пучка равен D плюс два L на тангенс половины угла раствора. Осталось найти угол.

А углом велено пренебречь. Понятно почему — тепловой разлет у атомов во все стороны, такой веер в приличной установке отсекают, вот составители его и убрали одной строкой, чтобы не мешался.

Но тогда, по всей инженерной логике, пучок должен лететь ровной полосой диаметром D до самого экрана. Бери и пиши D. Вот только за «бери и пиши» восемь баллов не дают, да и M с T в условии стояли не для красоты. Значит, даже без классической расходимости пучок почему-то должен был расширяться. Но почему? А вот этого я, хоть убей, не видел.

Перечеркнув выкладку, я посидел, глядя в лист. Тут еще и голова, как назло, разболелась.

Пройдя вдоль ряда, наблюдатель скользнул взглядом по моему черновику и двинулся дальше, а я поймал себя на том, что тру глаза, как детсадовец перед сном. Так… Где-то в этой задаче была дверь, а я ломился в стену рядом с ней. Зачем-то ведь в условии сказано, что отверстие атомных размеров. Зачем? Для красоты такие вещи в задачи не пишут…

Мысль скреблась где-то совсем рядом, но ухватить ее не получалось. Всю взрослую жизнь я считал железо, в котором любая деталь была элементом с местом, скоростью и чертежом.

На настенные часы я старался не смотреть, но взгляд сам возвращался к стрелкам. Фиксированное время конкурсной части утекало, а на кону стояли восемь баллов — при том, что весь мой отрыв от Вяземского составлял три.

И задания Системы получить первое место со сроком пятого августа с меня тоже никто не снимал.

Окно всплыло перед глазами раньше, чем я успел даже подумать о такой возможности. Система наблюдала за моими метаниями, зараза, и момент выбрала — лучше не придумаешь.

Персональное предложение.

Наименование: направляющая подсказка (физика).

Состав: указание на неверное допущение в текущем решении. Расчет и готовое решение не предоставляются.

Оплата: блокировка распознавания человеческих лиц.

Начало списания: после сдачи работы.

Длительность: восемь часов.

Штраф за отказ: отсутствует.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Блокировка распознавания лиц. Я вчитался в строку оплаты, пытаясь представить, как это вообще выглядит. Ослепну? Нет, тогда бы так и написали. Люди станут безликими, как манекены? В любом случае платил тут я, своей головой и своими глазами, а не чужим здоровьем. По моей же собственной морали выходило, что цена приемлемая.

Да и товар был правильный. Не решение, а подсказка, где я ошибся. Решать все равно мне.

«Хитра ты, дорогая, — подумал я. — Вчера я тебе высказал все, что думаю о платежах за чужой счет, ты выучила урок и теперь предлагаешь именно то, от чего мне трудно отказаться, причем на моих же условиях. Совпадение? Как же».

Таймер намотал секунд сорок, когда я принял предложение системы.

Списание оформлено.

Подсказка: локализация частицы при прохождении через отверстие диаметром D приводит к неопределенности поперечной составляющей импульса.

Я прочитал строку… и дверь распахнулась.

Принцип неопределенности. Гейзенберг, мать его так! Отверстие атомных размеров — это не геометрия, а квантовая механика, где чем точнее ты зажал частицу поперек, тем сильнее размазал ее поперечный импульс. Вот он, предел, ниже которого не сожмешь, потому что его не диафрагмами определяют, его ставит сама природа. Вот зачем в условии этот диаметр! И вот на чем я буксовал, ведь в моем железе частицы летали по траекториям, а тут траекторий не положено.

Квантовую механику я сдавал еще в институте и с тех пор не открывал ни разу. Дальше все было делом техники. Неопределенность поперечного импульса — приведенная постоянная Планка, поделенная на D. Поперечная скорость — то же самое, поделенное на массу. Продольную скорость атома даем из тепловой энергии: корень из утроенного произведения постоянной Больцмана на температуру, деленного на массу. Время полета — L на скорость. Перемножаем, и уширение пучка складывается в дробь: L на приведенную постоянную Планка, и все это делить на D и на корень из утроенного произведения массы, температуры и постоянной Больцмана. А итоговый диаметр — исходное D плюс это уширение, о чем я и сделал пометку в черновике. Размерность сошлась с первого раза, и на душе наконец-то стало спокойно.

Успел я порадоваться и другому. Сделка на этот раз вышла чистая, без осадка: подсказка была ее, а выкладка от первой до последней строки — моя. Чужую историю я вчера, по сути, списал, а сегодня мне только показали, где ошибка, дальше я думал сам.

Покой, правда, был недолгим, потому что от команды «отложить ручки» меня отделяли уже минуты. Черновик мой к тому времени напоминал окоп после боя — перечеркнутая геометрия, брошенный на полпути Максвелл, а поверх всего этого хозяйства теснилась верная квантовая выкладка. Я торопливо переносил ее в чистовик, выжимая из строк все лишнее и на ходу решая, что расписать надо, а что читающий восстановит сам. Последнюю, итоговую формулу вставлял уже под голос инструктора, предупреждающего, что время на исходе, и писал я быстрее, чем думал. Вот где пригодилась скоропись, купленная у системы.

Пронзительный звонок прокатился по всем залам ровно в полдень. Сдавая листы, я чувствовал, как внутри что-то свербит, но понять, что не так, уже не успевал. Пересчитанные при мне страницы легли в общую стопку, а из зала нас выводили по одному, и дергаться в любом случае было поздно. Написал и написал. По ощущениям, выходило баллов на девяносто восемь, а то и на все сто, и с этой греющей душу мыслью я вышел из зала.

В коридоре меня нагнал Захар. Его я узнал по голосу раньше, чем обернулся:

— Ну че, Ромка, как тебе последняя задачка? Я в нее минут двадцать пялился, потом плюнул и написал, что думал. Накосячил наверняка, но че уж теперь.

— Да, та задачка с секретом, Захар, но я и сам не уверен, что все решил правильно, — уклончиво ответил я. — Вечером узнаем.

— Во-во, — вздохнул Захар. — А у меня в физике сосед разбирается, он электриком всю жизнь пробатрачил, я у него в гараже с пятого класса крутился. Так вот он говорит, что, если не понимаешь задачу, тогда просто ищи, что в ней лишнее. А тут все наоборот вышло, прикинь. Я лишнее-то нашел, а оно, черт, оказалось главным.

Я посмотрел на него внимательнее обычного. Лицо у Захара было сегодня какое-то не такое, но разбираться в этом ощущении я не стал, торопясь на улицу.

Во дворе Дома испытания делегации стягивались к своим автобусам, и сопровождающие пересчитывали людей по спискам. Солнце поднялось высоко, день разгулялся, и после душного зала дышалось легко.

Я поискал глазами своих… и не нашел.

То есть не так. Народу вокруг было полно, кто-то тут наверняка был приазовским, но я скользил взглядом по лицам, и они не отзывались в памяти ничем. Глаза, носы, щеки — все на месте, четкое, только ни одно лицо не складывалось в знакомые черты. Толпа как толпа. Тысяча человек, и все незнакомые.

Я всмотрелся в ближайшего парня. Веснушки, облупленный нос, светлые брови… Я ясно видел каждую его черточку, только вот вместе они ничего мне не говорили.

Ну, капец, приехали. Началось, значит. После сдачи работы, как и было написано. И зрение на месте, и память, а узнавание — увы, списано. До восьми вечера, получается.

— Внимание! — раздался голос распорядителя в форменном пиджаке, усиленный мегафоном. — Делегации, поименованные в списке! — Он зачитал по бумаге список — нашу область, самарскую, московскую, петербургскую и еще какие-то, потонувшие в поднявшемся гуле. — Для ваших делегаций по особому распоряжению ее императорского высочества великой княжны Евгении Георгиевны сегодня организованы торжественный обед и посещение Института лунного строительства. Посадка — автобусы три, четыре и пять!

Толпа вокруг загомонила, загудела. Кто-то ахнул, кто-то присвистнул, а справа кто-то знакомый — Гриша Шульга, вне всяких сомнений, — выдохнул на весь двор:

— Луноходы!.. Ребята, это же туда, где полигон! Это же нам!

Я обернулся в толкотне и замер, как дурак, вглядываясь в совершенно чужие лица и пытаясь понять, которое из них Гришино.

— Ром, ты чего застыл? — спросила меня, взяв за руку, совершенно незнакомая девушка с Кириным голосом.