— Кир… это ты? — сдуру брякнул я, вглядываясь в незнакомое лицо.

— Нет, великая княжна, — фыркнула девушка Кириным голосом. — Ты на солнце перегрелся, что ли, Ромка? Пойдем, наши уже в автобусе.

— Ага, иду, — сказал я и пошел, на ходу прикидывая, как доживу до восьми вечера.

В компьютерных играх из прошлой жизни такое называлось дебафом. И этот дебаф был настолько же странным, насколько и издевательским.

Но делать нечего, предстояло как-то изворачиваться. Своих я решил вычислять по голосам, походке и приметам, благо за время, проведенное в дороге, мы с ребятами узнали друг друга неплохо. Например, у Гриши была весьма характерная манера вытирать ладонь о штанину, Оксанин звонкий голос я мог расслышать из соседнего автобуса, а тяжелая черная коса Пападаки, да и в целом фигура, смотрелись так эффектно, что при всем желании ни с кем не спутаешь. Так что ничего, прорвемся — надо лишь немного внимательности.

Парни и девушки в автобусе оживленно разговаривали, обсуждая предстоящий обед и луноходы, я же в разговоры благоразумно не встревал и до самого центра города механически на всякий случай улыбался всем подряд.

Ресторан оказался на правом берегу, у самой воды. Белые скатерти, тяжелые шторы, официанты в наглаженных рубашках. В зале пахло так аппетитно, что вся наша делегация ускорила шаг.

— Божечки, — прошептала Оксана Бондарь, увидев накрытые столы. — Это все нам?

И правда, угощать нас собирались по-царски. На закуску стояли расстегаи с рыбой и соленые грузди со сметаной, потом принесли уху из нельмы, а за ней пельмени в горшочках, под крышкой из теста, которую полагалось проламывать ложкой. Пельмени были с дичью и таяли во рту раньше, чем успеваешь их раскусить. К этому великолепию прилагался брусничный морс в запотевших кувшинах, а на десерт обещали медовик.

— Столько сладкого не одобряю, но сегодня санкционирую, — объявила на весь стол Руденко, и наши грянули «ура».

Сидя за столом с незнакомцами, я ел и благодарил систему, что за сегодняшнюю подсказку она не потребовала снова пожить без вкуса. Все-таки есть справедливость на свете.

— Не понимаю, — заявил, судя по жестикуляции и тембру голоса, Яша Кац, разделываясь со вторым расстегаем. — Нет, так-то я много чего понимаю, но тут не понимаю. С чего вдруг нам такая честь?

— Может, всех возят, только партиями, — предположила девушка с голосом Ани Лемешко. — Ресторан-то не резиновый.

— Ага, партиями. Что-то вчера я ни про какой ресторан не слышал, — усомнился Кац и снова взялся за расстегай.

— Говорят, княжна попечительствует чему-то такому… образовательному, — неуверенно добавила Аня. — Мне девочка из ярославских рассказывала, что она и в театре тогда речь не по протоколу произнесла, а от себя.

— А я слышала другое! — веско заявила Оксана. — Что она в детстве сама хотела в ученые, а ей по статусу не положено. Вот и компенсирует, возит школьников по обедам и музеям.

— Сплетни это все, — отрезала Лена Пападаки, но тут же добавила: — Хотя про ученых похоже на правду.

Я в обсуждение не лез. У меня с ее императорским высочеством отношения как-то не заладились, причем по моей вине: она спасла мои сорок баллов, по-человечески пожелала удачи, а я сбежал от нее, едва сдерживая рвоту. Блин, надеюсь, она не восприняла это на свой счет. И вот теперь ее особое распоряжение, и наша делегация в списке. Совпадение? Проверить это я не мог никак, а спросить было не у кого.

Кира, кстати, села не с нами, а через стол, и по голосу получалось, что рядом с ней устроился Вадим Осокин. Они весь обед вполголоса разбирали конкурсную часть сегодняшней физики. До меня долетали обрывки фраз и Кирин смех. Уха от этого вкуснее не становилась, в груди что-то сжималось — не иначе, остатки Ромкиной любви давали о себе знать, — но я напомнил себе, что обсуждать работу после экзамена никому не запрещено, и, чтобы отвлечься, потянулся налить себе еще морса.

Объелись все так, что на улицу выходили подобно пингвинам. Какой-то парень в одежде Гриши Шульги наглаживал живот и что-то приговаривал про деда.

У выхода, пока делегации грузились в автобусы, ко мне подошел немолодой человек в вязаном жилете под пиджаком, с очками, сдвинутыми на лоб.

— Роман Петрович, — обрадовался он. — Ну что, как вам сегодняшняя работа? Говорят, последняя задача конкурсной части нынче уложила половину участников. Прямо-таки скосила!

Лицо его я видел прекрасно: и морщинки у глаз, и то, как человек мне рад. А кто передо мной — не имел ни малейшего представления. Хотя, если подумать, голос вроде был знакомый.

И я — каюсь, идиот! — брякнул, совершенно не подумав:

— Простите… мы знакомы?

Незнакомец осекся. Улыбка медленно сошла с его лица.

— Вот, значит, как, — проговорил он совсем другим тоном. — Быстро же вы зазвездились, юноша.

Он повернулся и пошел к головному автобусу, держа спину так прямо, что у меня заныло между лопаток. И только тут до меня дошло. Вязаный жилет. Очки на лбу… Ну и дурак ты, Роман Петрович! Это же Кологривов из московского универа! Он же меня позавчера гонял по тексту Мезенцева при всей комиссии.

Вот и что мне стоило притвориться и ответить что-то нейтральное⁈

— Павел Игнатьевич! — крикнул я вслед, но профессор не обернулся.

Черт… Я обидел Кологривова, единственного человека, который из всей комиссии был на моей стороне и спорил со мной как с равным. Захотелось догнать его и объяснить… но что именно? Что я не узнаю лиц, потому что расплатился этой способностью за подсказку? Капец, Гончаров.

Какая-то девушка подошла и встала рядом.

— Ром, это же был профессор из той комиссии? — спросила она голосом Киры.

— Он самый. Кологривов. И я его сейчас обидел так, что хуже не придумаешь.

— Такое ощущение, что ты его не узнал. Ты сегодня и меня не узнал, у автобусов. Что с тобой, Ром?

— Да все со мной хорошо, — отмахнулся я. — Не выспался просто, вот и торможу.

— Голова болит? — Кира придвинулась ближе и посмотрела на меня в упор. — В глазах не двоится? Отвечай по-человечески, Ром, а то отведу к Ларисе Матвеевне прямо сейчас.

— Вижу отлично, говорю связно, аппетит зверский, — отчитался я. — Веришь?

— Ладно, — сказала она. — Но если станет хуже, ты сам пойдешь к Ларисе Матвеевне, без напоминаний. А я пока побуду рядом.

Врать ей не хотелось, правды я сказать не мог, вот и отбрехался, хотя оправдание, на мой взгляд, было так себе. Можно было бы сослаться на зрение, но тогда она бы точно доложила Руденко.

На юг ехали недолго. Городские кварталы с их кранами кончились, и по сторонам шоссе встал сосновый лес. Рыжие стволы, просвеченные солнцем до самой хвои. На остановках стояли люди с сумками и пакетами, ждали своего автобуса и обмахивались газетами.

Потом над соснами показались решетчатые антенны, и наконец выплыли те самые серебристые купола, на которые в день регистрации махнула рукой гид: туда, мол, экскурсия отдельная.

Вот ведь странно, тут за окном обычная остановка и бабулька с ведром огурцов, а за лесом проектируют лунную базу. Я все смотрел и никак не мог решить, что из этого мне нравится больше.

У проходной института Корнеев пересчитал нас по списку.

— Значит так, молодые люди, — объявил он. — Держимся вместе, за ограждение не заходим, руками ничего не трогаем. Тут вам не музей, тут действующее производство.

Несмотря на строгость, доволен поездкой он был, кажется, не меньше нашего.

Никакого дворца будущего на проходной Института лунного строительства не оказалось. Красный кирпич, свежее стекло, запах сосен, сварки и мокрого бетона. А за проходной половина корпусов еще стояла в лесах и между ними лежали трубы. Рядом с официальной вывеской притулилась фанерная доска, на которой от руки было выведено: «Требуются токари шестого разряда. Общежитие предоставляется».

— Лунную базу, значит, тоже токари делают, — уважительно протянул Гриша Шульга, дочитав объявление. — А я думал, тут одни академики.

— Академики чертят, — сказал я. — А летает то, что выточено.

Помещение, в которое нас завели, называлось залом первой колеи. Посреди него на низком постаменте стояло полуметровое колесо с металлической сеткой вместо шины и грунтозацепами, как у трактора. Рядом за стеклом лежала горстка серого порошка и стальная буровая головка.

— Обратите внимание, это запасное колесо «Лунохода», — сказала экскурсовод, пожилая женщина с указкой. — А это грунт, доставленный станцией «Луна-24», несколько миллиграммов. Запомните этот зал, ребята. Все, что вы увидите дальше, начинается отсюда. Программа не стартует с чистого листа, она продолжает колею, которая уже проложена там, наверху. Колея ждет нас без малого тридцать лет. Теперь по ней пойдут новые машины.

Гриша так уставился на колесо, что, кажется, забыл дышать.

В соседнем зале половину пола занимал серый рельефный макет в кратерах с флажками и нитками дорог.

— Южный полюс Луны, — объяснила экскурсовод, обводя макет указкой. — Вот посадочная зона, вот дорога к предполагаемым залежам льда, дальше площадка энергетического комплекса. А жилой модуль будет вот здесь, под слоем грунта, потому что от радиации там больше прятаться не за что.

На стене висел рабочий график программы. Мне он понравился больше макета, потому что даты на нем были зачеркнуты и переписаны, поля испещрены красными замечаниями, а один срок исправляли, судя по слоям, трижды. Значит, программа не для галочки, и работы активно ведутся, а планы актуализируются.

— Ретрансляторы и разведка — через два года, — читала вслух незнакомая девчонка с голосом Альфии Галиевой. — Грузовая посадка — через четыре. Люди — после одиннадцатого года… Ой, тут переправлено. После двенадцатого.

— Это хорошо, что переправлено, — не выдержал я и поделился своими выводами: — Значит, графиком пользуются, а не просто на стену повесили.

— Верно рассуждаете, молодой человек, — раздалось сбоку.

Рядом с макетом стоял сухощавый человек в сером рабочем халате поверх рубашки с галстуком. Он посмотрел на меня со сдержанным интересом. Кто он, лицо мне опять не подсказало, таблички на халате не имелось, и я записал его в инженеры.

— А по каким причинам чаще всего съезжают сроки? — спросил я. — Из-за техники или финансов?

— Из-за грунта, — ответил он, и в глазах у него что-то дрогнуло. — Деньги считать научились, технику тоже. А вот пыль… Пыль там не такая, как мы думали. Липнет, забивается в уплотнения, режет их, как наждак. Треть наших переносов — это она.

— Значит, узлы надо закрывать так, будто работаете в цементной пыли под напряжением, — прикинул я вслух. — Лабиринтные уплотнения, продувка… хотя газа туда не навозишься. Тогда механическая защита, а чинить не на месте, а заменой всего узла, сам же элемент делать быстросъемным.

Человек в халате склонил голову набок и посмотрел на меня.

— А вы, собственно, кто по специальности, молодой человек?

— Школьник я по специальности, — вздохнул я. — Выпускник. Просто отец у меня крановщик, я возле техники вырос.

— Хорошо выросли, — серьезно сказал он. — Минутку… Кажется, я вас где-то видел…

— Да это же Ромка Гончаров! — синхронно воскликнули сразу несколько голосов. А голос Лены Пападаки добавил: — Рекордсмен!

— Ну, тогда понятно, — обрадовался человек в халате. — Достойная у нас смена подрастает!

Дальше мы шли по залам уже вместе, и человек в халате понемногу перехватил ведение экскурсии. В зале жизнеобеспечения, где за стеклом зеленели грядки пшеницы и карликовых томатов, он показал контур воды, объяснил, как она уходит из теплицы, подвергается очистке и возвращается.

— На Земле, если кран поломается, это просто лужа на полу, — заметил он. — На Луне это вода, которую везли четыреста тысяч километров.

— А человек в этом контуре — тоже звено? — спросила вдруг… кажется, Люда Крамаренко. — Ну, то есть… по нему тоже считают баланс? Сколько воды, сколько воздуха, сколько чего вернется?

— Считают, барышня, еще как считают, — оживился наш проводник. — Медики считают. Есть у нас целый Центр космической медицины, вон его крыша за теплицей. Интересуетесь?

— Я в медицинский собираюсь, — тихо, но твердо сказала Люда. — А что нужно, чтобы потом к вам, в космическую?

— Врачебный диплом, здоровое любопытство и упрямство, — улыбнулся он. — Судя по вопросу, половина всего этого у вас уже есть.

В центре управления стояли ряды одинаковых персоналок, и Миша Гридин, конечно, не утерпел.

— Это у вас «Векторы»? — спросил он с видом знатока. — На таких вся Луна считается?

— Это пульты, — снисходительно ответил дежурный инженер за ближайшим экраном. — Считает «Эльбрус» в соседнем корпусе, машинный зал там на пол-этажа. А тут только рабочие места.

Потом нам дали порулить. На большом экране ползла картинка с модели лунохода на испытательной дорожке, и желающим предлагали провести машину между камнями с настоящей лунной задержкой. Команда идет секунду с четвертью, ответ ползет обратно столько же.

Первым сунулся, судя по габаритам, Арам Мкртчян, и почти сразу под общий хохот увел модель в булыжник. За ним решила попробовать Оксана. А Миша взялся за ручки, замер и повел машину медленно, короткими командами, каждый раз дожидаясь, пока экран отзовется.

— Во дает, — уважительно протянули у меня за спиной. Кажется, Степан из уральских.

— Он же радиолюбитель, — пояснил я ему. — У Мишки есть правило: тронул ручку — жди, что ответит, и не дергай второй раз. Тут то же самое, только ждать дольше.

В моем мире это называлось пингом. Здесь такого слова, наверное, не знали, разве что связисты.

Полигон луноходов устроили в старом песчаном карьере за корпусами. Внизу, под смотровой площадкой, лежала игрушечная Луна. Россыпи камней, кратеры, склоны разной крутизны и залитая, как каток, площадка спекшегося грунта. По этому хозяйству ползали три машины: легкая тележка-разведчик на сетчатых колесах, восьмиколесная грузовая платформа размером с автомобиль и строительный автомат с ковшом.

— Посмотрите на платформу, — привлек наше внимание человек в халате, и в голосе у него появилась хитринка. — Сейчас мы ей выключим один привод. Ходовой испытатель, дайте отказ третьего левого!

Платформа качнулась и поползла дальше, чуть скособочившись: одно колесо покатилось свободно, а его работу разобрали семь оставшихся приводов.

— Живучесть, — с наслаждением произнес Гриша Шульга. — Как голубь с подбитым крылом — все равно ведь до дома дойдет.

А потом разведчик, бодро взбиравшийся по рыхлому склону, зарылся и встал. Внизу переглянулись люди в халатах. В программе показа этого, судя по всему, не было. Но никто не забегал и не начал оправдываться.

К машине неспешно подошли двое, один раскрыл журнал и стал писать, второй что-то переключил на переносном пульте. Разведчик подал назад, сменил режим и взял склон со второго захода, наискосок.

— Застрял же, — разочарованно протянул белобрысый парень из столичных.

— Затем и полигон, чтобы застревал здесь, а не там, — ответил ему человек в халате. — Там его вытаскивать будет некому.

— Слышь, Ромка, а грузовую-то у нас собирают, в Самаре, — гордо сообщил Захар, протолкавшийся ко мне сквозь спины. — Двигатели наши, заводские. Я на стенде в холле прочитал.

— Будешь внукам рассказывать, что видел ее еще в карьере, — хлопнул Захара по плечу Степан и снова прилип к перилам.

Вот тут меня и проняло. Не колесом и не куполами, а этим спокойным «затем и полигон». Было в этой основательности что-то надежное. Что-то, от чего моя страна в какой-то момент отказалась, сосредоточившись на другом. И мне, инженеру Гончарову, очень захотелось во всем этом принять самое деятельное участие.

На смотровой площадке нас догнал плотный мужчина в костюме, что-то коротко сказал нашему проводнику, и тот, кивнув, повернулся ко мне. Следом, отдуваясь, поднялся по лесенке высокий седой человек с портфелем и встал чуть поодаль, не перебивая.

— Что ж, молодой человек, давайте знакомиться по всей форме, а то нехорошо вышло — я вас знаю, а сам и не представился. Гордеев Николай Тимофеевич, директор этого института. А это Иван Сергеевич, — он кивнул на плотного, — первый проректор Новосибирского политехнического, наш главный поставщик умов.

Я пожал обе руки, лихорадочно соображая. Директор. Я полдня разговаривал с директором Института лунного строительства как с дежурным инженером. Спорил про уплотнения и ни разу не попытался ему понравиться. Спасибо халату без таблички. Ну и дебафу тоже: я так устал гадать, кто передо мной, что говорил со всеми одинаково.

— Роман Петрович, скажу как есть, — сказал Гордеев. — Прямо, без ярмарочных красивостей, они вам еще надоедят. Оферту вы получите как положено, шестого, в книжку предложений, и до ярмарки подписывать ничего не нужно, да и нельзя. Но знать вам стоит уже сейчас.

— От Политехнического — любая инженерная специальность, стипендия вдвое против обычной и общежитие целевого набора, — подал голос проректор. — Это моя часть.

— А наша — лаборатория с первого курса, восемь оплачиваемых часов в неделю, — подхватил Гордеев. — Две поездки домой в год за счет программы. После выпуска — место здесь. Взамен попросим три года отработки в лунной программе.

— Три года отработки там, где застревают машины? — с улыбкой уточнил я.

— Три года там, где их вытаскивают, — поправил Гордеев.

— Не слушайте его, юноша, — добродушно прогудел высокий, дождавшись паузы. — Мызин, декан факультета специального машиностроения МВТУ имени Баумана. В Новосибирске вам обещают Луну с первого курса. А мы сначала дадим вам сопромат, материалы и машины. Зато когда вы до своей Луны доберетесь, ваша конструкция там не развалится.

— Простите… вы тоже приехали из-за меня? — только и спросил я.

— Мы приезжаем из-за любого, кто способен поспорить с профессором Кологривовым и остаться живым, — усмехнулся Мызин. — Об этом разговоре, чтоб вы знали, уже наслышаны все шесть десятков вузов этой ярмарки.

Кологривов — его я определял по вязаному жилету — весь день держался в стороне, при московской делегации, и в мою сторону не смотрел. Уже перед автобусами он все-таки подошел сам, заложив руки за спину.

— Не трудитесь извиняться, Роман Петрович. Мне уже объяснили — ваша спутница, кажется, — что вы сегодня сам не свой и никого не узнаете. Переволновались, надо полагать. — Судя по голосу, объяснению этому он верил не до конца.

Кира, больше некому. Значит, она успела сходить к обиженному профессору и все ему рассказать, не поставив меня в известность.

— Пожалуй, мне лучше объяснить, зачем я подходил, — продолжил Кологривов. — Вы называете себя инженером… не вслух, так по складу. Но инженер, умеющий строить и не умеющий доказывать, всю жизнь исправляет чужие решения. Доказывать учат у нас, в Московском университете. Подумайте об этом. Это все.

И ушел, не дожидаясь ответа. Предложением это даже не было, а зацепило сильнее всех сегодняшних обещаний.