Пришли к нам минут через двадцать после отбоя. Я как раз пребывал в той стадии, когда одеяло становится теплым, а мысли глупыми, поэтому стук в дверь услышал не сразу. Зато Гридин на соседней койке, видимо, не спал и тут же подорвался.

— Кто там в такое время? — спросил он, таращась в темноту.

— Свои, Миш, открывай, — ответили из коридора.

Он распахнул дверь. В коридоре горела дежурная лампа, и в ее свете на пороге стояла Лена Пападаки. Девушка была в кофте поверх пижамы, с косой, переброшенной на грудь. За ее плечом маячила Аня Лемешко, прижимавшая к себе задачник.

— Помощь нужна, мальчики, — сообщила Пападаки. — По физике.

— В двадцать минут двенадцатого? — обалдело спросил Гридин, на что она строго ответила:

— У науки нет расписания, Миша.

— У науки нет, а у комиссии есть, — зевнул Гридин. — Вы с ума сошли? У нас испытание завтра в девять. Какая физика среди ночи, девушки? Да и потом, шли бы к Осокину, он же лучше разбирается!

— Много ты понимаешь, — невпопад фыркнула Ленка.

— Так мы недолго, Миш, — торопливо пробормотала Аня. — У нас задача про колебательный контур третий раз не выходит. Решаем ее с Леной, и все три раза результат разный, а в ответах вообще другой.

Задачник она при этом не открыла и страницу не заложила, а так и держала его, прижимая к груди. При этом разглядывала пол так внимательно, что я забеспокоился, не потеряла ли чего. Физика в этом деле шла вторым номером, и понятно это стало даже мне, человеку уже подзабывшему, как такие аферы проворачивались в моей юности. Я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Поднявшись, натянул штаны и вышел из темноты к остальным.

Незаметно для девчонок дав Мише под ребро, я твердо сказал:

— Это вы по адресу, девчонки. Гридин просто чемпион мира по колебательным контурам.

Тут до Мишки тоже дошло, он смутился, почесал затылок, потом глупо заулыбался:

— Контур? — переспросил он. — Так это же и правда мое, девчонки. Прав Рома. Емкость с индуктивностью, формула на полстроки, а путаются на ней, потому что не смотрят, что в знаменателе под корнем стоит.

— Вот и я говорю Ане, что твое, — согласилась Лена Пападаки. — Ты у нас который вечер рассказываешь про свои волны всем, кто не успел спрятаться. Вот мы и решили, что ты объяснишь по-человечески.

— А я вам не нужен, верно? — уточнил я.

— Спи, Гончаров, тебе еще завтра Вяземского побеждать, — отмахнулась Ленка.

— Хорошо. Только, ребята, отбой уже был, — напомнил я. — Дежурный по коридору ходит. Если поймает — всем влетит, еще и скандал поднимется.

— Дежурный до отбоя только ходит, а после спит у себя, я вчера проверял, — возразил Гридин. — Ром, ну сам подумай: они же с задачей пришли, а не в карты играть. Давай я девчонок до комнаты провожу, задачу объясню и вернусь.

— Проводи, — не стал возражать я.

Ну а что, дело молодое. В таком возрасте, помню, и я экзамены сдавал, всю ночь проведя за учебниками. Отсутствие сна организм переносит проще. К тому же заметил, как сияет Аня и как довольно улыбается Лена Пападаки, которую, очевидно, Лемешко взяла как поддержку.

— Ладно. Объяснишь, проводишь и обратно.

— Ага, — обрадовался Гридин. — Десять минут, Ром. Край — двадцать.

— Через полчаса не вернешься — сам пойду искать по всем этажам, еще и дежурному сдам. И сам будешь объясняться утром.

— Понял, понял, — замахал руками Миша.

Метнувшись назад в комнату, он зачем-то вытащил из-под койки фанерный ящик с приемником и сунул его под мышку.

— А ящик тебе зачем, Миш? — хмыкнул я. — Ночь на улице.

— Наглядное пособие, — радостно пояснил он.

— Ну-ну.

Дверь за ними закрылась. А я лег, успел подумать, что напрасно отпустил, и провалился в сон.

Разбудил меня второй стук, на этот раз торопливый, совсем не такой, как первый. Отмеренные полчаса я, получается, проспал? Точно, на часах шел уже второй час ночи!

За дверью стояла одна Аня. Одна. В глазах ее блестели слезы, и лицо было такое, что я проснулся окончательно раньше, чем она открыла рот.

— Что случилось, Ань? — хрипло спросил я.

— Рома, там Миша сейчас Долгорукова ударит.

— Здрасьте, приехали, — опешил я. — И с чего вдруг?

— Да это… — замялась девчонка. — Там долгая история. Давай потом. Сначала разнять надо!

Она была права, и я, торопливо сунув ноги в кеды, спросил, уже закрывая за спиной дверь:

— А Лена где?

— Осталась с ними, она меня и послала, — охотно пояснила девчонка, обнадеженная моим согласием. — Говорит, беги за Гончаровым, потому что Миша сейчас только его послушает.

Мы быстро — но очень тихо, не забывая про дежурного, — пошли к дальней лестнице.

— Аня, теперь коротко и по порядку, — вполголоса попросил я. — Кто там, кроме Долгорукова? И откуда он вообще взялся?

Аня двигалась почти бегом и говорила шепотом, сбиваясь и глотая окончания слов:

— Юсупов Дима, тот, что с Вяземским ходит, больше никого. А мы сидели на площадке между третьим и четвертым, там окно высокое: Миша приемник на подоконник поставил, шнур в розетку воткнул, антенну вниз по пролету спустил и показывал мне, где у него контур и почему ночью ловится, а днем нет.

— И что, ловилось у него?

— Начало ловиться! — даже приостановилась Аня. — Ром, честное слово, я сама слышала. Сперва треск один, а потом говор пошел такой… не наш совсем, то ли китайцы, то ли японцы. Миша ручку держал двумя пальцами и аж дышать перестал.

— А столичные там откуда взялись? — вернул я ее в конструктивное русло, одновременно подталкивая к лестнице, чтобы не теряла времени.

— Не знаю, Ром, сверху откуда-то спустились. Пришли на голоса, и сначала все было нормально, просто общались. Мы даже смеялись вместе. Юсупов спрашивал, где Миша детали брал и сколько все это весит. А Долгоруков посмотрел на ящик и сказал что-то обидное. Типа из такого допотопного радиоприемника в деревне, наверное, самогон гонят, какая уж ему Япония.

— А Миша, конечно, в долгу не остался, — утвердительно сказал я.

— Ответил, еще как! Он же за словом в карман не лезет. Сказал, что только полный неуч перепутает деревню со станицей. И что самогон у них в станице делают из абрикосов, а не из фанеры. — Аня перевела дух. — А Долгоруков тогда резко сдернул приемник с подоконника, прямо со шнуром, аж вилка из розетки выскочила. Поднял над перилами и объявляет: «Конфискуется до извинения». Лови, говорит, свою Японию в полете, колхозник. Миша к нему — а он такой: «Еще шаг — и ящик полетит». А сам смеется, будто шутит так! Рома, он же нарочно уронит, ему от этого весело!

Тут я прибавил шагу. Ярость Гридина меня не удивила ни на грамм. Миша сам зубоскалит с утра до ночи и стерпит любую насмешку, потому что умеет ответить, но приемник! Приемник он собирал своими руками, копил на детали и покупал их через третьи руки, потом вез через полстраны в фанерном ящике и с гордостью показывал девушке, которая ему нравится. А теперь эта вещь висела над лестничным пролетом в чужих руках. Боря реально по краю сейчас ходит, дурачок.

На площадке между третьим и четвертым горела единственная лампа под потолком, и в ее свете стояли все четверо. Место Миша выбрал с умом: провод, спущенный в пролет, с улицы не увидишь, и дежурному он на глаза не попадется. После вчерашнего требования убрать парень, выходит, не сдался, а просто увел антенну с фасада внутрь.

Приемник стоял на перилах, наполовину свесившись над пролетом. Боря Долгоруков придерживал его одной ладонью — не держал даже, а не давал упасть, слегка покачивая. Шнур с вилкой и антенный провод свисали с ящика в темноту пролета.

Миша Гридин стоял в двух шагах, опустив руки вдоль тела и сжав кулаки, и по нему было видно, какой силы воли ему стоит сдержаться. На подоконнике лежал всеми забытый задачник. Дима Юсупов подпирал стену, засунув руки в карманы спортивных штанов, но не смеялся.

А между Мишей и длинным Борей, чуть сбоку, втиснулась Пападаки и тараторила:

— Гридин, да успокойся ты уже! В правилах подтверждения четко написано: применение физической силы в отношении другого участника влечет немедленное отстранение от выполнения работ до принятия решения Государственной комиссией. Тронешь его — и на физику завтра поедем без тебя, ему только того и надо. А тебе, Долгоруков, объясняю на пальцах: уронишь чужую вещь — это уже не шутка, это порча имущества. Будешь отвечать по закону! А наши тебе голову отвинтят!

— Ленуська, ты меня уже десять минут пугаешь, это уже утомляет, — скучающе отозвался Боря. — Отвинтят, не отвинтят… Пусть радиолюбитель извинится за самогон, я отдам ему его фанерный сундук, и на том разойдемся.

— За самогон извиняться будешь ты, потому что ты его первым и приплел! — прорычал Миша.

Тут Боря увидел меня и обрадовался. Этот момент я подметил — не испугался, ни смутился, а именно обрадовался. Интересно…

— О, ну наконец-то, — объявил он. — Приазовск в полном составе. Представляешь, Гончаров: у вас тут научный вечер. Этот клоун собрал ящик, решил, что это радиоприемник, и ловит в нем Японию. Ночью, на лестнице. Днем Япония, надо полагать, закрыта.

— И поэтому чужой приемник висит над пролетом? — насмешливо спросил я.

— Не висит, а нависает, — поправил Боря и качнул ящик, отчего Мишка дернулся всем телом. — Видал, Роман, какой нервный у тебя товарищ? Вот пусть, раз так, первым и извинится. А то проверим, умеет ли его Япония летать.

— Он его за шнур дернул, Ром, прямо из розетки! — чужим и незнакомым голосом прорычал Гридин. — Там лампы, пайка, я его полгода собирал. Поставь, зараза, на место!

Расклад был поганый. Бить нельзя: дернется рука — и ящик полетит вниз, в лестничный колодец. Орать нельзя по той же причине, да и дежурного можно накликать. Самому Долгорукову не нужны ни Гридин, ни его Япония — ему просто скучно, а издеваться над другими для него явно интереснее подготовки к физике. В общем, понятно, что чем громче мы кричим, тем дольше он будет играться. Нужен другой довод.

Пришла малодушная мысль: сломает Мишкино радио — сам и вылетит, одним соперником в рейтинге меньше. Но я ее придушил — ящик-то Мишкин — и медленно шагнул вперед.

— Миш, стой, где стоишь, — сказал я, не оборачиваясь. — И молчи. Я сам.

Секунды три он дышал у меня за спиной так, что я слышал каждый вдох, но с места не двинулся. Аня встала рядом, плечом к его локтю.

— Поставь приемник на подоконник, — сказал я Боре. — Потом разберемся, кто кому и за что должен.

Он был выше меня на голову и шире в плечах, а рукава футболки закатал, надо полагать, для внушительности.

— А если не поставлю? — усмехнулся Борька.

— Аня, — позвал я, не сводя с него глаз. — Поднимись на пятый и разбуди свою дежурную. Скажи так: Борис Долгоруков отнял чужую вещь и угрожает разбить. Мы тут подождем, никто никуда не уйдет.

Аня сделала два шага к лестнице.

— Отлично, — оживился Боря. — Заодно расскажешь дежурной, как приазовские после отбоя девок по этажам водят. Про такое вся комиссия завтра с удовольствием послушает.

— Расскажу, — согласился я, и Аня остановилась. — Мишу я сам попросил проводить девушек до пятого. Мне за нарушение выпишут выговор. Ну и все. А вот что касается тебя…

— Смотри-ка, какой у нас смелый рекордсмен! — нервно хохотнул он, перебив меня.

— А вот ты, Боря, будешь объяснять дежурной и нашему уполномоченному, зачем уничтожил чужой труд. Нас тут трое свидетелей, Боря. И Дмитрий, надеюсь, тоже подтвердит. — Я кивнул на Юсупова.

В прошлой жизни такую сцену уже снимали бы на телефоны со всех сторон, и к утру она разошлась бы по сети. Здесь свидетели работали глазами, и для меня это было даже лучше.

Боря глянул на Юсупова через плечо и, кажется, только теперь вспомнил, что тот вообще здесь стоит.

— Дима, — сказал я. — Я не прошу тебя вставать на нашу сторону. Просто скажи одно: что будет с ламповым самодельным радиоприемником, если уронить его с четвертого этажа?

Юсупов помолчал, и по лицу его было видно, что отвечать ему не хочется, а отмолчаться не выйдет.

— Вхлам, — выговорил он наконец. — Лампы, пайка — все насмерть, такой заново полгода собирать. Поставь, Борь. Подколоть — одно дело, угробить вещь, которую человек своими руками сделал… Совсем другое.

«В другом мире сказали бы, что не по понятиям», — подумал я.

— Дим, ты чего? — выпучил глаза Долгоруков. — Ты вообще с кем сюда пришел?

— Да ни с кем я, Борь… Поставь, говорю. Не смешно уже.

Система молчала. Я поймал себя на том, что жду от нее окна с каким-нибудь щедрым предложением на этот случай, и обозлился: своей головой, Гончаров, надо думать. Своей.

— На подоконник поставь коробку, Боря, — повторил я. — И разойдемся.

Долгие пять-шесть секунд Долгоруков молчал, после чего перехватил ящик, снял его с перил и небрежно опустил на подоконник. Внутри звякнуло, и Миша вздрогнул всем телом.

— Да подавитесь, — сказал он. — Фанера и лампы, тоже мне сокровище. — Посмотрел на меня в упор, стоя так близко, что я разглядел веснушки у него на носу и понял, что он младше, чем кажется при таком росте и плечах. — Самоделкины, блин. Нашелся нянька. Рекордсмен хренов…

— Нянька стала бы тебя уговаривать, Боря, — усмехнулся я. — А я просто объяснил, что будет дальше. У нас в группе есть Яша Кац, шахматист. Он бы тебе сказал, как важно уметь просчитывать последствия своих поступков.

Тем временем Гридин уже стоял у приемника — ощупал углы, заглянул внутрь, проверил, плотно ли сидят лампы. Потом воткнул вилку в розетку и замер.

— Лампам прогреться надо, — сказал он в пространство.

Ждали молча. Потом ящик тихо зашипел, и Миша выдохнул.

— Ничего не отбил, — сообщил он не то приемнику, не то Боре. — Повезло тебе, Долгоруков.

Он спустил антенный провод обратно в пролет и повел ручку настройки, замирая на каждом писке. Треск. Свист. Опять треск. Уходить теперь стало неинтересно, и все стояли и слушали.

Боря повернулся к лестнице. И тогда из динамика сквозь помехи пробился спокойный мужской голос, и говорил он не по-русски. Потом голос пропал, вернулся, а следом пошла музыкальная заставка — три ноты, потом еще три. И опять речь.

Миша застыл, положив пальцы на ручку.

— Это японский, — сказал Юсупов. — Я этот говор узнаю, видел несколько их фильмов с субтитрами.

Аня подалась к подоконнику.

— Япония?

— Она самая, — благоговейно ответил Гридин.

Боря открыл рот, но Миша поднял палец:

— Тихо. Волну собьешь.

И это оказалось лучше любого удара в челюсть, потому что на Борю он даже не посмотрел. Не для него старался.

Голос из фанерного ящика звучал спокойно и деловито, а над Обью, над всем студгородком с четырьмя одинаковыми корпусами и расписаниями, приклеенными к стенкам в холлах, разносилась ночью чужая речь, которую поймал в лестничном пролете вчерашний школьник из Кущевской станицы.

— Ночью дальше берет, Ань, — пояснил Миша, не отрывая пальцев от ручки. — Днем глухо, а сейчас идет. Я эту волну от самого Сальска веду, только в поезде колеса мешали, а тут окно высокое и провод длиннее пошел, вот она и села.

— Долгоруков, не уходи, — окликнула Пападаки. — Вот же она, твоя летающая Япония. Прикинь, какой самогон бы из нее получился? Настоящее саке! Постой, послушай, мы никому не расскажем, какой ты…

Последнее ругательство она произнесла одними губами, но было оно таким хлестким, что даже Юсупов улыбнулся.

Боря не ответил. Что-то пробормотав, он пошел вниз, и шаги его слышались еще этажа полтора.

А Юсупов остался на площадке.

— Гридин, а усилитель у тебя тоже на лампах? — спросил он, подойдя к подоконнику. — Транзисторный меньше получился бы.

— Получился бы, — согласился Миша. — Только подходящие транзисторы покупать надо, а две лампы от старого приемника достались, одну в радиокружке выпросил, там руководитель добрый. Паяльник мать отобрала еще в мае, так я у соседа паял, по вечерам.

— Коротковолновый? — кивнул на антенный провод Юсупов.

— Ага. На УКВ чище, зато Япония до нас не дотянется.

— У отца в лаборатории приемная аппаратура стоит в стойках. — Юсупов присел на корточки, чтобы заглянуть в ящик сбоку. — Там оборудования на полкомнаты, спутниковая тарелка во дворе и за пультом круглые сутки кто-нибудь дежурит. А у тебя фанера, шнур и лестница… Слушай, Гридин, а покажи мне схему завтра, а?

— Покажу, — важно сказал Гридин. — После физики. Только сразу говорю: схема не срисованная, я ее под свои детали переделывал.

— Тем интереснее, — сказал Юсупов. — У отца все по книжке, и половина все равно не работает.

Я отошел к перилам, потому что в этот разговор мне было уже не влезть, и рядом со мной оказалась Пападаки.

— Ром… — сказала она.

Я повернулся. Без насмешки по имени она меня еще не называла.

— Ты ведь не знал, что Боря послушается?

— Понятия не имел.

— И все равно давил так, что он послушал.

— Так надежнее было, Лен. Полез бы Миша со своей праведной агрессией, и ящик точно улетел бы вниз, а Мишу потом еще и отстранили бы. А он этого не заслужил.

Пападаки заглянула мне в глаза, словно пыталась в них что-то рассмотреть. Раньше она разглядывала меня так, будто искала в решении ошибку, которую все остальные почему-то не замечают. Теперь взгляд задержался дольше, чем требовал разговор, и был какой-то… заинтересованный?

Я смутился, вот этого мне сейчас только не хватало.

— А если бы он все-таки уронил? — спросила Лена.

— Значит, уронил бы, — согласился я. — И объяснялся бы за это с комиссией. А новый приемник мы с Мишей собирали бы уже вдвоем.

— А ты, оказывается, совсем не такой, каким кажешься, Рома Гончаров.

— Ох, Лен, с июня мне это говорят каждый день.

— Думаю, еще не раз скажут, — усмехнулась Пападаки.

Аня оторвалась от приемника только тогда, когда Миша выключил его сам и вытащил шнур из розетки под подоконником. Ночей на Японию, по его словам, у нас оставалось еще три.

— Миш, а после физики, может, еще кого-нибудь поймаем? — спросила Лемешко.

— Поймаем, Ань, — пообещал Гридин. — Теперь я знаю, где и на чем ловить.

Юсупов ушел к себе, зевнув, попрощавшись и напомнив, что днем зайдет за схемой.

Миша вытянул из пролета антенну, сматывая провод кольцами на локоть, уложил все поверх ящика. Аня забрала свой задачник. До пятого этажа мы девушек проводили вдвоем. Пападаки открыла дверь, пропустила Аню вперед, а сама задержалась на пороге и оглянулась, словно проверяя, смотрю ли я ей вслед. Я смотрел, потому что полюбоваться было на что. И тут же на себя за это разозлился.

Когда вернулись к себе, Миша сунул ящик под койку, лег и минуты три молчал.

— Ром.

— Спи уже!

— Как думаешь, Ромыч, а Анька правда из-за меня пришла?

— Нет, Миш. Ей срочно понадобился колебательный контур в двадцать минут двенадцатого.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Спи, радиолюбитель. Через пять часов вставать.