Поспать удалось часов шесть, но, как ни странно, я успел отдохнуть.

На завтраке в столовой, судя по долетавшим обрывкам разговоров, за всеми столами обсуждали одно и то же. Моя фамилия звучала то слева, то справа.

Впрочем, я не обращал на это внимания, наслаждаясь вкусной и ароматной едой, которая не воняла скипидаром. Каша пахла кашей, сочные сардельки — сочными сардельками. Это был не завтрак, а праздник, и я наворачивал за двоих. По телевизору под потолком шло утреннее шоу, в котором достижения страны чередовались со светскими новостями.

— Бутерброд-то съел, Гончаров? Или так и лежит? — спросила Оксана Бондарь, пододвигая мне свою тарелку с сардельками.

— Съел, Оксан. Я же вчера без ужина остался, так что ты прям выручила мой молодой и растущий организм.

— То-то же, — удовлетворенно кивнула она. — А то хватило нам одной Ясеневой с ее голодовкой.

Кира завтракала молча и в пересуды не лезла, но тут все-таки поправила:

— Не голодовкой, а лечебным голоданием.

— Да ну тебя, — отмахнулась Оксана.

За соседними столами было куда тише, чем за нашим. Вчерашних крикунов вычислять не пришлось, они сами старались в нашу сторону не смотреть.

Миша Гридин буравил взглядом одного из них, а потом не выдержал и рассмеялся.

— Ты чего? — удивился сидевший рядом с ним Вадим Осокин.

— Да веселят меня эти клоуны. Просто так не уводят! — надув щеки, изобразил вчерашнего знатока Гридин. — Строки нет, человека увели! Сложи одно с другим!

Актер из него был, как оказалось, ого-го! Показывал он в лицах, с выпученными глазами и страшными паузами — и сам же ржал громче всех.

— Ставлю рубль, что увезут Гончарова обратно в его дыру! — взвизгнул он чужим голосом. — Рубль! Целый рубль!

— Кстати, кто вчера рубль ставил — неси, — добавил Арам Мкртчян, оглядев соседние столы. — Мы не гордые, возьмем.

— Миша, тебе надо в театральное, — серьезно сказала Кира. — Такой талант пропадает!

— Вылитый Савелий Крамаров, — поддержала ее Ленка Пападаки.

Тут к нам со стаканом компота в руке подсел Захар.

— Ну че, Ромка, как твое ничего? — поинтересовался он, устраиваясь. — Мы со своими перетерли и решили, что те, кто плохое про тебя вчера громче всех орал, пусть сегодня идут и извиняются. Ну и передали им. Потому что за слова надо отвечать. И что думаешь? Молчат.

— Потому что кло-у-ны! — никак не мог успокоиться вошедший в раж Миша.

— Кстати, по вчерашней работе, — решил сменить тему я. — А сам-то как написал, Захар?

— Нормально, — ответил тот, отхлебнув компота. — Не как ты или Вяземский, конечно, но наши довольны. Свои девяносто набрал.

В этот момент какой-то щекастый парень из-за соседнего стола, не выдержав гридинских подколок, промямлил:

— Гончаров, ты это… Ты извини, мы же не знали… Тебя же увезли. Мы и решили, что все, отчислили тебя…

— Так в том-то и дело, что не знали, а орали! — выдал Арам. — Как это называется?

Щекастый покраснел и, подхватив поднос, пересел подальше. А я понял, что наши так просто отказываться от возможности раздать моральных звездюлей не собираются.

— Ишь какие… — громко произнесла Ленка Пападаки. — Вчера всем студгородком человека хоронили, а сегодня сидят тихо, как мышки, и кашу едят! И извиниться ни один не подошел, кроме того пончика, да и тот… Кто ж так извиняется?

Щекастый побагровел и выбежал из столовой.

— Ладно, ребята, хорош, — сказал я. — Вчера те, кто злорадствовал, просто поверили в то, что увидели. А увидели они, как меня увезли. Я бы, может, и сам чего-нибудь напридумывал.

— Ты бы — нет, Рома, — отмахнулся Гридин. — И не надо их защищать, потому что эти мерзавцы тебя вчера не защищали.

Спорить с ними было бесполезно. Юношеский максимализм, помноженный на обостренное чувство справедливости — гремучая смесь. С таким коктейлем в голове и жилах раньше бежали бросать бомбы под царскую карету.

Слава богу, наших ребят наконец отпустило, и за столом заговорили о более важном — о вчерашних баллах.

— Не, а мне пусть объяснят! — снова завелся Гридин, но уже по другому поводу. — Мне за печку двадцать шесть баллов дали. Это как? Выходит, прав я был про печку, что она главнее всего в этом доме.

— Прав ты был не про печку, а про семью вокруг нее, Миш, — рассудил Марк Соболевский. — Печка сама по себе никому не нужна.

— А мне, наверное, за вывод срезали, — обиделась Оксана. — Разбор у меня весь по тексту, там придраться не к чему, а в конце я написала, что мальчика все равно жалко. И получила девятнадцать! Выходит, разбирать я умею, а жалеть мне нельзя?

— Просили вывод обосновать текстом, Оксан, — напомнила Кира, не поднимая головы. — То, что жалко, — это чувство, его к тексту не привяжешь. А вывод у тебя где?

— Зато от души!

— От души у нас Гридин с печкой, — вставил Яша Кац, и за столом заржали.

— Мне бы хоть узнать, где я свои баллы потерял, — вздохнул Гриша Шульга. — За что сняли — непонятно, хотя все по учебнику.

— И не узнаешь, Гриш, — сказал я, поднимаясь. — Русский был вчера, его уже не переписать. А история сегодня. Про нее и думайте.

— Даты повторите, — обронила Альфия Галиева, собирая со стола пустые стаканы. — На Уложении половина класса всегда путалась: референдум в девяносто втором, а коронация в девяносто третьем, и никак не наоборот.

— Вот с этого и начните, — согласился я. — Альфия дело говорит. Не нужно много ума, чтобы просто даты вызубрить. Или повторить вызубренное.

В четверть девятого те же автобусы увезли нас к Дому Единого испытания, и дальше все пошло как вчера. Пропуска, опечатанные ячейки, двенадцать залов. Рассадка была новая, так что вчерашних соседей я не увидел, а код на этот раз вывел меня во второй ряд, к проходу.

— Работа по истории, — объявил инструктор с повязкой, когда мы расселись и притихли. — Продолжительность — три часа, начало в девять. Порядок прежний. Сначала подтверждающая часть, пакеты конкурсной, на которую дается фиксированное время, не вскрывать до отдельной команды. Вопросы?

Вопросов не было.

Вопросы по истории этого мира я еще перед Испытанием вызубрил до одури, а потом еще зачитал до дыр и Таськины энциклопедии, и библиотечные книжки по новейшей истории. Так что по подтверждающей части двигался уверенно.

Ключевые даты и события от перемены места сдачи экзаменов не изменились. Конец восемьдесят второго — новый генеральный секретарь и начало перемен, а потом последний андроповский пленум с его группой пятидесятилетних реформаторов и программой на десять лет вперед. Августовское соглашение девяносто первого и Российский Союз. Референдум девяносто второго, где за Уложение целиком, вместе с царем, проголосовали пятьдесят восемь процентов граждан. Коронация в девяносто третьем. Все это я спокойно вписывал, отвечая на вопросы. Не зря половину лета просидел над учебниками до рези в глазах.

Подтверждающую часть я закончил в числе первых и даже успел перепроверить, не наврал ли где в датах. Не наврал. Даты я брал из учебника, а не из головы, вот они и не путались.

А потом мы по команде вскрыли пакеты конкурсной части, и вот там стало интереснее.

Задания были составные и шли туго. Нужно было сравнить, объяснить, обосновать, и с этим я до поры до времени справлялся.

Но вот потом дошел до вопроса о войнах конца века:

«Назовите государство, возглавившее иностранный контингент в Афганистане. Объясните, как затяжная военная кампания повлияла на внутреннюю политику этого государства и соотношение сил в холодной войне».

«Советский Союз» я чуть не вписал почти сразу, причем на автомате. В моем мире тут и раздумывать было не о чем. Декабрь семьдесят девятого, ввод войск, девять лет войны, цинковые гробы, хмурые ребята-афганцы в тельняшках в каждом дворе — это сидело во мне глубже всякой зубрежки.

Вот только мир был не мой. В этой версии моей страны Союз в декабре семьдесят девятого никого никуда не вводил, помог Кабулу оружием и советниками… и остался дома. Гражданская война там все равно шла, и позже в нее под миротворческим флагом влезли американцы с союзниками — и увязли. Так что «Афган» здесь был чужой — американский.

Я вывел «США» и немного посидел, приходя в себя. Черт. Пятерка за зубрежку, двойка за рефлексы. Дальше пошло легче. Написал, как американцы увязли в Афгане и во что это им встало. В учебниках это расписывалось подробно, так что объяснение я собрал по памяти и писал уже спокойно.

Через страницу, в задании о мирном атоме, я снова чуть не дал маху:

«Назовите АЭС, на которой произошла крупнейшая атомная катастрофа восьмидесятых годов. Укажите причины аварии и объясните два ее последствия для международной энергетической политики».

Опомнился я, когда на черновике уже стояло «Черно…».

Зачеркнул. Здесь это слово не значило ничего страшного. Та станция работала себе спокойно, и мало кому в Союзе это название что-то говорило.

Нет, тут крупнейшая авария восьмидесятых случилась за границей, на другой АЭС, и это я помнил твердо. Помнил даже, что не у американцев, хотя рефлекс тут же подсунул мне их старую аварию, ту, что была в моем мире в семьдесят девятом. А вот название… Название я тогда проглядел, и теперь на его месте в памяти была дырка. А без него рассыпалось и остальное: причины с последствиями цеплялись за станцию, о которой я ничего не знал.

Я оставил место под этим заданием пустым и пошел дальше. Таких дырок набралось еще две. Спрашивали не просто о событиях, тут требовались все подробности: точные даты, фамилии, предпосылки и последствия. Знать-то я их знал, вот только по истории своего мира.

В общем, к середине работы расклад стал ясен. Подводило меня одно: я держал в голове свою историю, а писать надо было чужую.

Норму подтверждения я проходил с запасом, тут паниковать было не из-за чего. Но баллы терять не хотелось, чего уж там. Похоже, вошел я, тот самый немолодой уже да побитый жизнью мужик, в азарт, да и понравилось это чувство. В прошлой жизни погреться в лучах славы мне так и не довелось, да я и не стремился. А тут тебе и телевизор, и принцессы… Да и задание системы с меня никто не снимал.

И тогда я вспомнил про раздел «Отложенные» в той самой системе.

Первым в списке товаров так и висело полное владение предметом, любым из пяти на выбор на уровне выпускника школы с золотой медалью. Расплачиваться придется острым заболеванием тяжелого течения на две недели.

Болезнь, если я куплю товар, начнется только шестого августа, когда мы, скорее всего, уже будем в пути домой. Ну и ладно, отболею. Свалюсь сразу в вагоне или уже дома… разница все-таки есть. Как бы кони не двинуть в поезде.

На всякий случай я поднял глаза. Наблюдатель шел вдоль дальнего ряда, инструктор скучал у доски, и до того, чем я тут занят, никому из них не было дела.

Взвешивал я все это не для вида, потому что почти принял решение. И ведь почти уговорил себя.

Но прежде, чем я купил товар, система изменила условия:

Персональные предложения: пересмотрены.

Персональное предложение.

Наименование: полное владение предметом (история).

Уровень: выпускник школы с золотой медалью.

Оплата: острое заболевание тяжелого течения.

Носитель списания: Константин Вяземский.

Начало: 06.08.2003.

Длительность: не менее четырнадцати суток.

Срок принятия решения: 00:03:00…

[Принять] [Отклонить]

Я смотрел на строку про носителя и не сразу понял, что она значит. А когда дошло, у меня пересохло во рту.

Система, ты совсем сбрендила?

Платить предлагалось не мне. Все то же самое, тот же срок и то же тяжелое течение — только болеть вместо меня будет Вяземский. И ведь не просто так система выбрала его. Видимо, наблюдала за мной. А тут не просто недоброжелатель, а прямой конкурент за первое место!

Впрочем, повесить штраф на кого-то еще было не новым. Система уже предлагала мне выбрать носителя самому, но тогда в списке стояли только мать, отец и Тася. А теперь она выбрала за меня, и годился ей, выходит, кто угодно.

Не буду лицемерить, я всерьез задумался. Ну разве не чудо-условия, а? Не заболеть самому, забрать свои сто по истории и уехать домой здоровым…

В чем подвох? А может, и нет никакого подвоха? Может, система просто подыгрывает мне?

Черт… Нет, одно дело — платить за покупки своим здоровьем, и совсем другое — когда за твои обманом взятые баллы валяется в жару человек, который об этом даже не узнает. Нет, дорогая, это не цена.

Это подлость.

Да и решать за меня сегодня больше никто не будет. Ни таймер, ни система. Все, давай до свидания!

Я нажал «Отклонить» задолго до истечения срока выбора. Система промолчала. Мол, нет так нет, дурачок.

В груди тут же отозвалась мерзким кваком жаба. Облегчения не было. Было чувство, что я только что своими руками выбросил сто баллов в корзину.

Ничего, Гончаров. Переживешь.

Я дописал что мог, обошел дырки стороной и стал привыкать к мысли, что рекорд мой закончился. Возьму сегодня что-нибудь около девяноста пяти — тоже хороший результат.

До звонка оставалось еще прилично времени. Я сидел над недописанным листом, смотрел на пустое место под заданием о станции и уговаривал себя, что поступил правильно. Жаба была со мной не согласна. Хуже того, она орала, что Вяземский своим высокомерием вполне заслужил пару недель с расстройством желудка.

Пришлось загонять ее пинками под шконку. Честь, совесть и достоинство победили.

Окно зажглось, когда я переписывал конкурсную часть набело.

Уведомление.

Зафиксировано отклонение от прогнозной модели поведения пользователя.

Наименование: полное владение предметом (история).

Уровень: выпускник школы с золотой медалью.

Оплата: не требуется.

Срок действия: до 12:00 02.08.2003.

Кнопок под уведомлением не было. Ни принять, ни отказаться. Выходит, когда ей надо, она может залить в меня что угодно, никого не спрашивая. Но думать об этом я решил не здесь, время истекало.

Знание уже лежало во мне целиком, как вчера «Затемно», вот только за ту повесть я заплатил.

Также на своем месте в памяти отказалось и обычное ничем не примечательное название зарубежной атомной энергостанции. И месяц там был, и фамилия сотрудника, допустившего халатность… в общем, все, что спрашивали.

Похоже, я ее удивил. Мой отказ не влез в ее прогнозную модель, что бы это ни значило. То есть она решила, что настолько хорошо меня знает, что купит с потрохами. Хрена с два.

Вписав название станции, я закрыл обе оставшиеся дырки и проверил «США» под вопросом про Афган. Все сходилось.

Мог я оставить эти дырки пустыми? Мог. Но не оставил, а потому радость получилась с привкусом чего-то неясного. Сто по истории у меня теперь, скорее всего, будут — вот только опять не своей головой. Позавчера ночью я красиво рассуждал про задачи, которые должен решать сам. А сегодня взял и, по сути, списал.

Ну и черт с ним. Хватит заморачиваться. Из-за таких вот рефлексий у меня та жизнь и не удалась.

В полдень по залам прозвенел звонок, и мы сдали работы.

Уже в очереди я попробовал вспомнить название той атомной энергостанции, но не смог. Пусто.

Что станция была не в Америке, помнил, а название ушло целиком. С арендой было не так: арендованный математик после сдачи работы съехал, но все, что я успел сделать своей головой, осталось со мной. Зато это знание она забрала подчистую. Срок действия истек, как и было написано, память обнулилась. Страшная вещь эта система.

За обедом я наверстал вчерашнее и взял добавку — нереально вкусные котлеты с картофельным пюре под грибным соусом.

После обеда Вадим Осокин устроил всем нам мастер-класс по физике.

Скамейка у корпуса, задачник, спор про наклонную плоскость — нормальная картина маслом, ботаники грызут гранит физики.

Я посидел со всеми и погонял Гридина по формулам. Тот отбивался и, к моему удивлению, вполне успешно.

— Так, а почему у тебя брусок никуда не едет, Миш? — постучал по листку Осокин. — Трение куда дел?

— Съел, — сознался Гридин, и наши заржали.

Объяснял Осокин, не заглядывая в задачник, и по нему было видно, что физику он любит, пожалуй, больше, чем все остальное, вместе взятое.

— А ты чего такой тихий, Ром? — заподозрил Гридин между задачами. — Опять что-то стряслось?

— Все нормально, Миш. Считай давай.

Ближе к вечеру Кира все-таки отобрала у физики полчаса, объявив:

— Полчаса химии, народ! — отрезала она, раздавая осокинские листки. — Вчера не получилось, а совсем запустим — не догоним. Завтра доберем по полной.

Спорить с ней никто и не пытался, Кира была права.

Ведомость по истории вынесли к семи, и в этот раз обошлось без примет и депутаций. Листы повесили, и толпа сомкнулась.

— Гончаров — сто! — прокричали от доски. — И Вяземский — сто! Оба по сто!

Наши строки стояли в ведомости рядом — шестьдесят и сорок у обоих. Только на первом месте шел Вяземский, так как сортировали по алфавиту.

— Кира — девяносто четыре! — ткнул пальцем в строку радостный Гридин. — Граждане, Ясенева взяла девяносто четыре по истории!

— Тише ты, Миш, — сказала Кира, а сама заулыбалась.

— Двести Ромкины против ста девяноста семи Вяземского, — деловито подытожил Кац. — Ух, какая битва! Всего три балла разницы. И впереди еще три экзамена!

— Э-эх, — разочарованно протянул Дима Ковальчук. — Жаль, что у них сегодня ничья.

— Ну и слава богу, что ничья, — выдохнула Аня Лемешко. — А то после вчерашнего у меня на эти доски уже сил нет смотреть. Хоть один спокойный вечер.

— Ничья — это когда оба недобрали, — сказал Шульга. — А тут оба взяли все.

Сам Вяземский у доски не появился. От столичных подошел парень в белой рубашке, списал позиции и фамилии своих на бумажку и унес…

Наша смена ужинала в этот день последней, в девять, так что до столовой мы еще успели посидеть над задачниками на скамейках.

После ужина меня у дверей столовой дождалась Кира.

— Ты обещал рассказать про вчера, Ром, — напомнила она. — Сегодня-то уже можно? Пойдем пройдемся, а по дороге расскажешь.

И мы пошли. Вечер стоял теплый, нежаркий, и расходиться по корпусам после такого дня никому не хотелось.

У доски первого корпуса еще толпились. Водили пальцами по строчкам и искали земляков. На нас начали оборачиваться, кто-то толкнул соседа локтем.

— Давай за дальний корпус, — предложила Кира. — А то тут тебе, наверное, неловко. Все оглядываются.

— Давай.

Уже за углом нашего корпуса я задрал голову. Из окна на третьем этаже свисал провод. Чей он, было понятно сразу, к гадалке не ходи.

— Молодой человек! — крикнул снизу дежурный с повязкой. — Уберите провод. Что это у вас вообще висит?

— Это не провод, это антенна! — оскорбленно отозвался сверху Гридин. — Она никому не мешает!

— Вот и уберите, раз никому не мешает. До отбоя чтобы ничего не висело.

Гридин забурчал, но антенну потянул наверх, наверняка мечтая растянуть ее между корпусами.

— С Мишиной настойчивостью он все-таки поймает свою Японию, Ром, — сказала Кира. — Спорим?

— Вот уж не буду, я и сам так думаю.

И мы разом рассмеялись, а я вдруг заметил, что смотрю на нее и не могу оторвать глаз. Почему — непонятно.

Через центральный двор мы шли не спеша. Солнце уже село, но было еще светло, и на волейбольной площадке вовсю играли. Мяч выкатился нам под ноги, и я отправил его обратно.

— Гончаров! Третьим к нам будешь? — заорал с площадки Арам, зажав мяч под мышкой.

— Не сегодня, Арам.

— А, ну да, — сообразил он, заулыбался, показал большой палец и повернулся к своим. — Играем без него!

На скамейках у фонаря готовились к завтрашней физике, спорили над задачником и чертили схемы прямо на коленях. Из распахнутых окон неслись голоса, музыка из чьего-то магнитофона, стук шахматных фигур и перекличка с соседним корпусом.

Между третьим и четвертым корпусами было тише, а за ними дорожка свернула и пошла вдоль ограды. Ниже, за прутьями, зеленый склон уходил к самой Оби, но туда нас не пускали, да мы и не рвались. Мы остановились.

Стемнело уже по-настоящему. За рекой зажегся город. По мосту Королева тянулись цепочки автомобильных огней. На другом берегу бежала светящаяся строка Сибирской биржи, и, хотя в ее цифрах я не понимал ничего, смотреть на них было почему-то спокойно. Дальше, над строящимися кварталами, стояли краны, и на стрелах у них горели красные огни.

— Красиво, — сказала Кира, взявшись за прутья. — У нас море, а тут река.

Краны напомнили мне об отце, но вслух я про это говорить не стал.

Зато рассказал девушке про кабинет в Доме испытания и комиссию, которая собиралась оставить меня без оценки за то, что я понял книгу не так, как полагалось. Про Павла Игнатьевича Кологривова из Московского университета — как он читал мою работу с карандашом в руке и всерьез со мной спорил при всей комиссии, и как я на этом споре взмок. И про великую княжну, которая весь разбор простояла у окна, а под конец сказала, что я свой вывод обосновал. И этого хватило.

Кира выслушала все, не перебивая и глядя на воду.

— Так получается, весь этот сыр-бор был из-за «Затемно»? — спросила она. — Из-за финала?

— Из-за него. Я написал, что финал не светлый. Что за Василия все решила мать.

— А я в работе писала, как нас учили, Ром, — призналась Кира. — Сама не думала, наверное, даже, какой там финал. Хотя… Ты прав, светлым он и мне не показался. Просто в голову не приходило, что так можно написать на экзамене. А тебе, значит, пришло.

— Пришло, — согласился я. — И чуть не вышло боком.

— А твой балл тебе там так и не назвали, судя по твоей реакции у доски потом?

— Не-а, Кир.

— А я знала, что ты их переубедишь, — сказала Кира и тут же поправилась: — Ну, не знала… В общем, сначала ребята рванули к коменданту, а я их не пустила, потому что наговорили бы там только хуже. Сама решила так: не привезут тебя до отбоя — пойду искать Арсения Валентиновича, а если и его нет, то Ларису Матвеевну. А потом подумала, что ты там, скорее всего, споришь. Ты не умеешь не спорить, Ром.

— Не умею, — признал я. — Это у меня еще с той… еще со школы.

На «с той» она никак не отреагировала, и я перевел дух.

— Остальным все это знать не обязательно, — добавил я. — Начнут пересказывать про комиссию и великую княжну — напридумывают такого, что… Увезли, привезли. Пусть так и остается, ладно?

— Пусть, — легко согласилась Кира.

От реки потянуло холодом, и мы пошли обратно.

Руку Киры я взял раньше, чем успел подумать. Было странное ощущение, будто хожу вот так, за руку с ней, уже много лет.

Кира ладони не отняла и ничего не сказала, а я промолчал. Кожа у нее была прохладная.

Шли мы мимо столовой. Из открытых окон кухни тянуло настоящей едой, завтрашним хлебом и чем-то жареным, а еще мокрой травой и речной сыростью. Мир пах тем, чем должен, и я никуда не торопился.

Без нескольких минут одиннадцать по дорожкам двинулись дежурные с повязками.

— Отбой скоро! По корпусам, ребята, по корпусам!

Никто нас не подгонял отдельно. Дежурные шли себе и повторяли свое, и народ понемногу потянулся к подъездам.

У нашего корпуса, под лампочкой над крыльцом, толклись и никак не могли попрощаться люди из чужих делегаций.

Кира аккуратно высвободила руку, и мы вошли внутрь вместе со всеми.