Второй вызов с «Агамемнона» электронный секретарь объявил тем же ровным, ничьим голосом, что и первый. У машин нет чувства жанра. Людям в кабинете его хватало с избытком.

Пауза между двумя выходами флагмана в эфир вышла ровно такой, какая требуется, чтобы до «Агамемнона» добрались доклады с юго-западной трассы — и ещё с двух направлений, где наши сводные роты встретили чужие колонны тем же манером. Судя по скорости повторного вызова, читали их первому министру без купюр.

— Соединяйте, — сказал император.

Кресло у пульта осталось пустым. Иван Константинович слушал стоя, у карты, и я мысленно это одобрил. Сидя выслушивают предложения. Стоя встречают то, что приходит вместо предложений.

Граус возник на экране без поклона. Издалека первый министр казался прежним: тот же тёмный мундир, тот же разворот плеч, та же выверенная осанка государственного человека. Вблизи камера выдавала другое. У рта залегли две жёсткие складки, которых не было при первом разговоре, а пальцы правой руки мерно постукивали по кромке пульта — и вот этого стука он себе точно не разрешал. Стук случался сам.

— Вы нарушили договор. — Ни титула, ни приветствия. — Вероломно, ваше величество. Три мои колонны атакованы на подходах к городу. Из засад. Без объявления. Людей, которым командование объявило о завершении войны, расстреливали на марше, в походных порядках. Я полагал, что веду переговоры с ребёнком. С ребёнком — но не с дикарём.

— Договора не было, первый министр, — ответил Иван Константинович.

— Простите?

— Договора. Не было. — Мальчик выговаривал слова раздельно, как диктуют писарю. — Было ваше предложение о капитуляции. И был мой ответ на него. Если ответ дошёл до вас не сразу и не полностью — обратитесь к своим колоннам. Они получили его первыми.

Кто-то из дежурных офицеров линкора первого министра издал звук, который при большой снисходительности сошёл бы за кашель. Птолемей не обернулся. В его возрасте лично он таких формулировок не выдавал. В своём, честно говоря, выдавал через раз.

Граус молчал секунды три. В эфире это долго; для человека, привыкшего выигрывать паузами, это поражение, зафиксированное протоколом.

— Что ж, — произнёс он наконец, и голос его опустился на полтона. У людей этой породы тишина в голосе означает то же, что откат у орудия: выстрел уже произошёл, осталось дождаться разрыва. — Благодарю, ваше величество. Вы избавили меня от последних условностей. Слушайте внимательно, повторять я не стану. Я больше ничего не предлагаю. Я беру. Всё и без остатка. Планету, целиком. Корабли вашей эскадры — до последнего обгоревшего корпуса, который ваши инженеры надеялись вернуть в строй. Каждый форт. — Он перевёл взгляд с императора на нас и прошёлся по лицам неторопливо, как проходят вдоль строя перед экзекуцией. — И жизни. Вашу и вашего ближайшего круга. Советника, который так любит вероятности. Генерал-губернатора, который так любит шутки. И адмирала, который сегодня так своевременно вспомнил о засадах. Империи требуется порядок. Порядок начинается с примера.

— Империи требуется император, — парировал Иван Константинович. — С прочим она, как правило, справляется сама.

Несколько мгновений первый министр смотрел на мальчика так, словно впервые прикидывал его настоящий возраст и результат ему не понравился.

— Вот и проверим, — сказал Птолемей и разорвал связь первым.

Погасший экран несколько секунд держал кабинет в тишине. Первым её нарушил Борисевич.

— «Генерал-губернатора, который так любит шутки», — повторил он, пробуя формулировку на язык, как неудачный тост. — Семьдесят лет живу, куда меня только не вписывали. В смертный приговор через запятую — впервые. Государь, разрешите после победы вставить это в рамку.

— Разрешаю, — сказал император, не отрываясь от карты. — Напомните мне заверить.

Шутка была тонкой, на пределе слышимости, но она состоялась, и по кабинету прошло общее незаметное движение — так расправляют плечи. Раз генерал-губернатор снова шутит, конец света переносится. Механику этого фокуса я знал давно: юмор на войне вовсе не про смешное. Он про то, что мы ещё живы.

Долго расправлять плечи нам не дали. Посты наблюдения доложили: у десантных кораблей противника движение, из трюмов пошла техника, которой в первых волнах высадки не было.

— Дайте картинку, — попросил я.

Оптика приблизила дальнюю стоянку, и сперва я решил, что у камеры сбит фокус — или у меня глаз. Из распахнутого трюма БДК выбиралась наружу машина, каких на Сураже не видели: широкий приплюснутый корпус на суставчатых опорах, поднятый над землёй выше человеческого роста. Машина переступала опорами с неторопливой брезгливостью — так дорогой экипаж ищет, куда ступить в грязи, — вынесла корпус на бетон, качнулась, встала. Поверх корпуса развернулась орудийная башня, и накопители плазменного орудия налились ровным рабочим светом. Следом из трюма уже лезла вторая.

— Транспортёры огневой поддержки на шагающем шасси, — Гинце опознал их раньше справочной системы. — Новая модель. Первый министр привёз их с «Новой Москвы». — Он помолчал и договорил мысль до конца, как привык: — Такой груз не берут на всякий случай, его берут по ранее обговорённому по плану.

— Какие-то пауки, — вполголоса буркнул Генрих Христофорович.

Слово прилипло намертво. Через минуту его повторяли все посты, и я не стал поправлять: у страха хорошая память на клички, а бояться этих машин моим людям предстояло уже сегодня.

Вот теперь картина сложилась целиком, и любоваться в ней было нечем. Штурмовые части первого министра закончили высадку — все, сколько их было. Большая часть стояла кольцом вокруг столицы, и кольцо это на карте выглядело до отвращения аккуратным: Граус даже окружал по линейке. Оборону, собранную за этот час из уцелевших, мы строили против людей в ратниках, которые ходят по земле и которых останавливают баррикада, пулемёт и упрямство. Пауки в эту арифметику не входили. Плазменная пушка, шагающему шасси безразличны воронки и завалы, которыми мы старательно портили подступы. Я готовил город к драке со штурмовиками. Мебель на ногах, стреляющую плазмой, я в расчёты не закладывал. О чём теперь предстояло сообщить командирам частей.

— Что скажете, командующий? — спросил император.

— Скажу, что первый министр последователен, государь. Не сумев открыть дверь, он привёз таран. — На карте от кольца уже отделялись первые машины, и за каждой вытягивалась цепочка пехоты. — Пауки проломят периметр, здесь обманывать вас не стану. Но пролом мало пробить — его надо удержать, а держать проломы будет пехота. Пехота у нас с ним одинаково смертная. На этом и посчитаемся.

Распоряжения ушли по участкам, пока машины ещё мерили степь: технику в лоб не встречать, пропускать между позициями и бить по опорам — сверху, с эстакад и верхних этажей, из мёртвых для башен углов; пехоту от машин отсекать огнём; трофейный боезапас, вынесенный с развязки, раздать туда, где ждут гостей. Насколько всего этого хватит против брони, я не знал. Знал другое: люди, у которых есть внятная задача, боятся заметно меньше людей, которым велели ждать.

Граус вышел в эфир в третий раз за этот день — только теперь не к нам. Общий канал, открытая волна, без шифрования. Так не отдают приказы. Так делают заявления.

— Всем командирам штурмовых частей. Говорит первый министр Российской Империи. — Голос Птолемея звучал выровненно и гладко, и по этой гладкости было слышно: каждое слово выбрано заранее и заранее рассчитано на то, что его услышат все. — Город перед вами укрывал мятеж и присягал мятежнику. Планета, на которой вы стоите, поддержала мятеж делом. Приказываю: при продвижении уничтожать всё живое. Пленных не брать. Гражданских не выделять. Возраст, пол и белый флаг основанием для пощады не являются. Миры, поднимающие руку на законную власть, должны видеть, что с ними будет. Урок обязан быть наглядным. Исполняйте.

Канал закрылся не сразу — отправитель словно проверял, все ли дослушали. Дослушали все. В том числе те, кому этот приказ выносил приговор.

Борисевич медленно выдохнул сквозь зубы и не сказал ничего; молчание далось ему тяжелее любой речи. Гинце не шевельнулся вовсе, только пальцы его сложились на планшете в замок, и костяшки побелели. Проценты, надо думать, кончились и у него.

Иван Константинович дослушал до конца, не опустив головы.

— Запишите этот эфир, — сказал он ровно. — Целиком. Дословно. С удостоверением подлинности.

— Уже записан, ваше величество, — отозвался Гинце.

— Хорошо. Он понадобится трибуналу.

Никто не спросил какому. Восьмилетний человек только что услышал, как взрослый образованный мужчина приговорил к смерти целый город, — и первым из всех нас подумал о суде. Я запомнил это. Мне предстояло воевать за этого мальчика, и я хотел помнить, за какого именно.

Сам приказ я понял, пожалуй, раньше, чем он отзвучал. Штурмовикам он был не нужен: солдату, идущему на укреплённый город, не требуется разрешение жечь — ему требуется, чтобы город перестал стрелять. Слова первого министра предназначались слушателям подальше: соседним системам, колеблющимся губернаторам, адмиралам, не решившим, чей флаг им дороже. Показательная казнь планеты, принявшей сторону императора, — с трансляцией, с открытой волной, с формулировками, отточенными под чужой страх. Птолемей Граус ставил спектакль для всей Империи. Нам в нём отводилась роль декораций.

Одного первый министр не учёл. Человек, которому пообещали пощаду, ещё может задуматься о сдаче. Человек, которому по открытой волне пообещали смерть думать о сдаче перестаёт навсегда. Своим приказом первый министр Граус собственным голосом отменил у моего гарнизона последний соблазн. С его стороны это было щедро.

Додумать мысль мне не дали, потому что пульт взорвался.

— «Гранит-3», южная эстакада! Наблюдаю машины на опорах, идут через промзону! За ними пехота, без счёта!

— Говорит «Кварц»! Движение по всему фронту, повторяю, по всему фронту! Госпиталь эвакуировать не успеваем, работаем на месте!

— Северный вокзал, Скиба! Вижу цепи в ратниках, выхожу на рубеж! Где обещанные расчёты⁈

— «Слюда» докладывает: атака, направление — река!

— «Базальт» на связи! Рота в городе, занимаю указанный сектор. Приказ по открытой волне слышали все до единого. Злее работать будем.

— «Гранит-3», машины в лоб не встречать, работать по пехоте! — отвечал я, не отрывая глаз от карты. — «Кварц», держитесь, резерв будет! Скиба, рубеж занять, расчёты в пути!

Голоса накладывались, рвали друг друга, дежурные разводили их по частотам, и карта наливалась красным сразу отовсюду: юг, север, промзона, река. Никакой очерёдности, никакого главного удара — Граус наступал всеми частями одновременно, как сжимают кулак. Я стоял над картой, подтверждал, запрещал, перебрасывал последние резервы — и слушал главное. Страха в этих голосах не было. Злость была, усталость была, вечные претензии к снабжению были. Страха — нет. Приказ, которому полагалось нас сломать, промахнулся.

— Командующий, доклады со всех участков, — сообщил по рации дежурный офицер, и голос его дрогнул на последнем слове. — Все направления. Одновременная атака!

— Слышу, — сказал я. — Работаем.