К концу первых пяти минут в новой должности Айк Пападакис окончательно уверился, что орбитальными войсками ему следовало руководить с рождения.

Уведомление висело в углу тактического планшета, и Айк успел перечитать его раз десять. «Капитан третьего ранга Пападакис назначается исполняющим обязанности командующего силами орбитальных войск» — подпись контр-адмирала Василькова, заверение личной печатью его императорского величества. Документ ушёл на все борта эскадры и во все крепости Константинова Вала, и с каждым прочтением формулировка нравилась Айку всё больше. Особенно хорошо смотрелось слово «командующий». Часть «исполняющий обязанности» он про себя опускал, так для экономии времени.

Мостик «2525» привыкал к новому статусу вместе с ним. Крейсер, как и было приказано, держался у первой «линии», под прикрытием фортов, и с обзорных экранов Константинов Вал разворачивался во всю ширину сектора — гряда тяжёлых серых силуэтов. Теперь коменданты должны были слушатьсе его голоса. От одной этой мысли хотелось стоять прямее, и Айк стоял — прямее некуда.

— Мостик — всем постам, — объявил он, прохаживаясь вдоль обзорного экрана походкой, которую он явно отрабатывал заранее. — Второй «линии» — сомкнуть интервалы. Повторяю: сомкнуть. Кольцо вокруг повреждённых кораблей должно быть плотным, как строй гоплитов!

— Две минуты назад вы приказывали той же «линии» интервалы растянуть, — заметила лейтенант Завадовская, не поднимая головы от пульта. — Для лучшего секторов обстрела.

— Обстановка изменилась.

— Обстановка второй час не меняется, господин командующий. Меняются лишь ваши приказы.

Айк решил не услышать. У власти, как он успел выяснить, имелась масса приятных свойств, и избирательный слух шёл в комплекте.

За это время он успел: потребовать, чтобы в ответных донесениях его именовали полным титулом — «исполняющий обязанности командующего силами орбитальных войск», без сокращений; назначить комендантам доклады каждые полчаса, непременно «лично командующему»; и вернуть на доработку донесение, составленное, по его мнению, без должной строевой чёткости. Донесение сообщало о расходе кислородных фильтров. Вахтенные за его спиной переглядывались; Айк знал об этих переглядках и великодушно их прощал. Великим людям всегда завидуют, об этом он где-то читал.

Эфир отвечал ему сдержанно. Коменданты крепостей — люди в званиях, о которых Айк недавно стеснялся и мечтать, подтверждали приём с той интонацией, с какой подтверждают приказ покрасить траву: исполнить можно, понять нельзя. Один из них, немолодой, судя по голосу, всё же переспросил:

— Вторая «линия», принял. Разрешите уточнить: сомкнуть или растянуть? Распоряжение менялось трижды, экипаж делает ставки.

— Сомкнуть! — отрезал Айк. — И передайте экипажу: азартные игры на боевом дежурстве запрещены.

— Передам. Ставки, к слову, принимают на то, каким будет следующий приказ.

С командирами кораблей выходило ещё хуже. Капитан первого ранга Мельниченко, оставшийся на «Елизавете Первой» за контр-адмирала Зимину, выслушал требование «немедленно занять указанную стоянку» и ответил с вежливостью, от которой стыли переборки:

— «Елизавета» идёт практически без верхней палубы и с половиной маневровых, господин… — пауза вышла длинной, как список повреждений, — … капитан третьего ранга. Мы ползём. Быстрее ползти я могу только в вашем воображении.

— В моём воображении, капитан первого ранга, вы уже на стоянке. Подтягивайтесь. Живо.

Мельниченко поглядел с экрана так, что стало ясно: на «Елизавете» уже пишется рапорт, и фамилия Пападакиса склоняется в нём по всем падежам. Склонялась она, надо думать, не только в рапорте. Айка это не трогало. Дед говорил: пусть ворчат, лишь бы работали. Дед, правда, имел в виду рыбацкую артель, но к орбитальным войскам присказка подходила безупречно.

Удивительным образом «вопреки, а не благодаря», уронила Завадовская в пространство, к исходу часа хозяйство собралось. Повреждённые вымпелы контр-адмирала Зиминой, все до единого, встали внутри кольца крепостей второй «линии»: неподвижные, обгоревшие, зато укрытые перекрёстными секторами так, что желающим пришлось бы прогрызаться к ним сквозь стену огня. Первая «линия» вытянулась фронтом в сторону эскадры Суровцева, всё ещё неподвижной у своих судов-генераторов, и держала её на прицелах дальнобойных орудий. На тактической карте всё это выглядело почти красиво. Айк отступил на шаг, склонил голову набок и мысленно повесил картинку в рамочку.

Полюбоваться ею он успел недолго.

— Господин командующий. — Голос Анфисы Сергеевны изменился, и перемена Айку сразу не понравилась: из голоса исчезла ирония. — Эскадра вице-адмирала Суровцева покинула прежние координаты. Все вымпелы. Они отошли от судов-генераторов, набирают ход. Вектор… — она прогнала расчёт повторно, — в обход нашей первой «линии» по широкой дуге. Если курс сохранится, выйдут к Суражу-4 с обратной стороны планеты. Они не идут на прорыв. Они нас огибают.

Картинка в рамочке треснула.

Айк ещё несколько секунд смотрел на карту, надеясь, что вектор передумает. Вектор не передумал. Отметки уходили со своих прежних координат ровной, уверенной дугой, и в самой этой ровности читалось худшее: у манёвра имелся план, а у плана — автор.

— Канал на «Новороссийск», — потребовал Айк. — Немедленно.

Канал дали быстро. На «Новороссийске», похоже, этого вызова ждали. Экран развернулся, и Валериан Николаевич Суровцев оглядел мостик «2525» с видом ревизора, заставшего лавку врасплох. Форма отглажена до хруста, подбородок выбрит до синевы; торжество сидело на вице-адмирале лучше мундира.

— Кого я вижу, — произнёс он, рассматривая Айка с интересом энтомолога, обнаружившего в коллекции незнакомую букашку. — Исполняющий обязанности собственной персоной. Слушаю вас, капитан третьего ранга.

Похоже, он слушал эфир.

— Господин вице-адмирал. — Айк очень старался, чтобы вышло как у Василькова в такие минуты. Выходило как у Айка. — Ваши корабли покинули согласованные координаты. Напоминаю: между вами, главкомом Васильковым и его императорским величеством заключено перемирие. Я требую объяснений.

— Требуете. — Суровцев попробовал слово на вкус и засмеялся всей грудью, с наслаждением человека, у которого наконец всё сложилось. — Извольте, объясню. Время перемирия закончилось, капитан.

— Вы же давали слово…

— Я выводил корабли из-под огня, — любезно уточнил вице-адмирал. — Ваши форты держали мою эскадру на прицеле; шевельнись я раньше, остался бы без половины вымпелов. Перемирие — инструмент. Инструмент отработал своё. — Он подался к камере, и торжество на его лице сделалось совсем уж неприличным. — А теперь поставьте себя на моё место, капитан. Внизу берут планету. Первый министр делает мою работу — мою! — а мне предлагается стоять в стороне и аплодировать? Нет уж. В захвате Суража я приму самое деятельное участие. Считайте это официальным уведомлением. Хотите — заверьте его у своего императора. Пока есть у кого заверять.

— Александр Иванович… — начал Айк и осёкся, сообразив, что произнёс это вслух.

— О! — оживился Суровцев, и торжества в нём заметно прибавилось. — Ну разумеется. Александр Иванович. Баловень судьбы. Передавайте ему привет, да, боюсь, не успеете. Впрочем, пусть посмотрит с земли, как делается настоящая работа. С орбиты она у него выходила подозрительно легко.

Экран свернулся раньше, чем Айк подобрал ответ.

Ответ, по совести, не подбирался вовсе. Айк стоял посреди мостика, и мостик молчал — не по уставу, а как молчат люди, старательно не глядящие на командира. Воротник кителя сделался тесен, хотя минуту назад сидел впору. Недавняя радость — уведомление с печатью, слово «командующий», картинка в рамочке усохла до действительного размера: маленького и, как выяснилось, никого не пугающего.

Пападакис смотрел на карту и видел уже не отметки, а последовательность действий. Вот корабли Суровцева обходят его образцовую «линию» стороной, как лужу на дороге. Вот выходят к Суражу с той стороны планеты, куда не достаёт ни одна крепость. Вот вниз, в дополнение к батальонам Грауса, пойдут новые десантные борта. Сураж точно теперь возьмут. Император… Айк запретил себе это слово и не удержал. Император погибнет. И Александр Иванович — человек, который протащил его через половину войны, ругал, учил, доверил целую эскадру, погибнет рядом с мальчиком, потому что не пожелает его покидать. А после, закончив с планетарной обороной, противник неспешно развернётся и придёт сюда, к кольцу крепостей, за исполняющим обязанности.

Аякс вдруг понял отчётливо, до холода в пальцах, чем «командовать» отличается от «отвечать». Первое слово было парадным, второе — настоящим, и уведомление с императорской печатью, как выяснилось, состояло главным образом из второго. Он оттянул пальцем воротник. Легче не стало.

— Лейтенант, — сказал Айк. Командирский тембр потерялся где-то по дороге; остался его собственный, вчерашний. — Доклад главкому…

— Ушёл в момент начала движения, — отозвалась Завадовская. — Ответа нет. Внизу идет штурм. Полагаю, там сейчас не до нас.

— Тогда скажите вы. Что делать? — Он повернулся к ней всем корпусом. — Только без устава. По-человечески.

Завадовская оторвалась от пульта и несколько секунд смотрела на него — без насмешки, что само по себе было ново.

— По-человечески вариантов немного, — сказала она наконец. — Догнать мы их не можем: у крепостей слишком маленькая скорость. Встать у них на пути с другой стороны планеты — не успеем по той же причине. Сняться всей «линией» и идти следом — значит бросить повреждённые корабли и открыть тот самый сектор, который вы с таким трудом собирали. — Она помолчала. — Устав, который вы просили не цитировать, на такой случай знает одно: сохранять силы и не выпускать противника из виду. Иногда он звучит издевательски. Это не значит, что он неправ.

— Сохранять силы, — повторил Айк. — И смотреть.

— И смотреть, — подтвердила Завадовская. — Иногда это вся работа, которая остаётся.

Айк снова посмотрел на тактическую карту. Отметки эскадры Суровцева ползли по дуге — неторопливо, с оскорбительным запасом по дистанции. Они даже не ускорялись: мешать было некому. Скорость крепости хороша против того, кто идёт на крепость сам; против того, кто вежливо обходит её стороной, она бесполезна, как замок на воротах посреди чистого поля.

— Хорошо, — кивнул Айк, хотя ничего хорошего в этом слове не осталось. — Первой «линии» — менять конфигурацию. Фронт довернуть по азимуту цели. Крепостям — орудия на сопровождение: вести эскадру противника до выхода из секторов. Огня не открывать. Дистанция всё равно не позволит.

— Есть менять конфигурацию. — И впервые за день в её «есть» не нашлось второго дна.

Приказ пошёл по крепостям, и «линия» начала поворачиваться — тяжело, медленно, как поворачивается вслед прохожему цепной пёс, у которого цепь короче, чем хочется. Сотни крепостных стволов, чей калибр на ста тысячах километров не оставляет шансов никакой броне, разворачивались за чужими кораблями и брали их на сопровождение. Завадовская вполголоса выдавала крепостям азимуты; цифры дистанции на планшете росли, как долг. Вся огневая мощь системы «Сураж» занималась сейчас единственным доступным ей делом: провожала.

Корабли Валериана Суровцева шли мимо, огибая строй на безопасном расстоянии.

Дотянуться до них не мог ни один ствол…