Ответ императора ушёл к Граусу не по каналу связи.

В эфире первый министр был непобедим: там любое слово ложилось ему в руку, и из трёх наших он к утру собрал бы речь о неразумном мальчике и его безответственных советниках. Поэтому первыми к нему отправились не слова. На юго-западной трассе, у развязки гидроузла, дорогу к столице перегораживала рота космодесанта под командой капитана, так и не назвавшего мне фамилии, а напротив неё разворачивался штурмовой батальон Грауса — свежий, с иголочки, только что сошедший с аппарелей.

— «Базальт», говорит командующий, — вызвал я, едва угас экран с «Агамемноном». — Доложите обстановку.

— Стоят, господин контр-адмирал. — Голос у капитана был неторопливый и ровный, точно он диктовал опись имущества. — Походными колоннами, прямо на полотне. Не окапываются. Охранение выставили для галочки. Половина без шлемов. Курят.

— Курят, значит.

— Так точно. С передового поста доложили: их унтер предлагал нашим сигареты. Говорят, война кончилась, вопрос часа, чего лишний раз друг в друга целиться.

Вот как Граус снаряжал своих людей в этот поход: им объявили не бой, а вступление в сдавшийся город. Вера удобная и, по всем признакам, недолговечная.

— Слушайте приказ, капитан. Атакуете первыми. Момент выберете сами: вам с места виднее, чем мне с карты. Что расчёты на насыпях?

— Лежат. Под маскировочными сетями. Себя не показывали, огня не открывали.

— Пусть лежат до вашего сигнала. — Дальше полагалось сказать честно, и я сказал: — Их больше, капитан. Втрое, если не хуже. Эту арифметику за вас не решит никто.

— Уже решил, господин контр-адмирал. — Ни паузы, ни подъёма в голосе. — Они уверены, что мы уже сдались. Грех обманывать ожидания начальства. Разрешите работать?

— Работайте, «Базальт».

Канал погас. Приказ «атакуйте втрое сильнейшего» легче всего отдавать из кабинета с бронестёклами; об этом виде лёгкости наставления молчат, и правильно делают. Остальное я знаю из доклада и записей шлемных камер, а вижу теперь и без записей — довольно закрыть глаза.

Развязка поднималась над гидроузлом широкой бетонной петлёй: полотно на опорах, под ним тёмная вода в шлюзах, по сторонам две высокие травяные насыпи, за ними степь, к вечеру совсем рыжая. Строили всё это мостовики для грузовиков с рудой; для войны место не предназначалось вовсе, отчего годилось ей идеально: с насыпей простреливался каждый метр полотна, а с полотна насыпи выглядели травой — и ничем, кроме травы. Капитан оценил это первым взглядом ещё когда занимал развязку, и тогда же, до всяких ультиматумов, уложил пулемётные расчёты в эту траву.

Батальон первого министра втягивался на полотно, и смотреть на него без зависти было трудно. Люди шли колоннами, снаряжение уложено по-походному, оружие за спиной; бронемашины катились в хвосте. Штурмовая пехота Грауса выглядела ровно тем, чем себя в эту минуту считала, — войском на марше к чужой капитуляции. В рядах смеялись. Взводный распекал кого-то лениво, без злости, так для порядка. Над головной колонной плыла музыка.

Командир батальона вышел на середину нейтральной полосы сам — вразвалку, сдвинув шлем на затылок, и поманил капитана жестом, каким подзывают официанта.

— Приветствую! Ну что вы встали, как неродные. Подойдите, поговорим по-людски.

Капитан подошёл. Вблизи батальонный оказался румяным, гладким, довольным жизнью человеком, у которого сегодня всё складывалось: высадка без единого выстрела, марш по хорошей дороге и на десерт — противник, которому уже незачем стрелять.

— Значит, так, господин капитан. — Говорил он доброжелательно и чуть скучая, как озвучивают решённое. — Через час, максимум через два ваш государь подпишет нужные бумаги. Нам об этом объявили ещё на орбите: сопротивления не будет, вопрос закрыт. Так что давайте без героизма. Оружие составьте здесь, людей отведите к ограждению, и вместе подождём. Оформлять вас пленными я даже не стану: возни много, да и войне конец. Ну? Повоевали — и будет.

— Людям надо объявить, — хмуро сказал капитан. — Построить, зачитать.

— Уставной вы народ, имперцы. Даже сдаётесь по форме. — Батальонный хохотнул и поглядел на него почти с симпатией. — Добро. Только без глупостей: вас горстка, нас — сами видите.

— Вижу, — согласился капитан.

Видел он действительно много. Что от его цепи до головной колонны — сотня метров с небольшим, десять секунд бега в ратнике. Что бронемашины заперты в хвосте собственной пехотой, как обоз в воротах. Что на насыпи батальонный за весь разговор не взглянул ни разу: незачем разглядывать траву. Капитан вернулся к своим тем же ровным шагом, каким ходил сдаваться, встал в цепь и опустил забрало.

Это и был сигнал.

Насыпи ожили обе разом. Пулемёты ударили не поперёк колонн, а вдоль, длинными очередями в перекрест: так косят, а не стреляют. Походный порядок, плотный и красивый, за несколько ударов сердца сделался ловушкой для собственных людей. Задние ряды ещё смеялись, когда передние уже лежали. Люди тянули оружие из-за спины и понимали, что за весь день ни разу не снимали его с плеча. Командные выкрики вязли в грохоте. Бронемашины дёрнулись из хвоста вперёд — и встали: полотно перед ними было забито своими же.

А потом поднялась цепь, которой полагалось в эти минуты строиться для сдачи.

Сто десять человек в ратниках прошли свою сотню метров быстрее, чем противник понял, что пулемёты — ещё не главная его беда. Залп в упор, приклады, штыки. Передние шеренги батальона смело, как посуду со стола; в этой части боя не было ни доблести, ни сопротивления — одна страшная разница между людьми, которые бежали убивать, и людьми, которым обещали, что убивать сегодня не придётся.

Дальше — дрались. В середине колонн нашлись сержанты, успевшие развернуть взводы поперёк полотна, нашлись упрямцы, вставшие спина к спине вокруг своих офицеров, и вот там началась рукопашная, о которой уставы пишут скупо, потому что писать больно. Штык не вязнет в наплечнике. Ратник если и держит очередь в упор, но не держит троих, повисших на плечах. Капитан шёл в цепи и дрался вместе со всеми; бой распался для него на короткие кадры: чужое лицо без шлема, молодое и безмерно удивлённое; треснувшее забрало соседа; собственный штык, у которого деактивировалась плазменная кромка и его пришлось выдёргивать, упершись ногой. Пулемётчики перенесли огонь дальше по полотну, отсекая толпу от машин, и в кольце из огня и бетона каждый метр переходил из рук в руки по нескольку раз. Численность — упрямая вещь: втрое больше народу остаётся втрое больше, даже когда подразделение захвачено врасплох.

Перелом не объявил о себе ничем. Островки сопротивления гасли один за другим; батальон, который шёл строем принимать капитуляцию города, так и не сумел снова стать батальоном. Он рассыпался на группы, группы — на людей, и люди побежали: сперва десятками, через ограждение, кубарем вниз по откосам, потом — все, кто ещё мог бегать, бросая то, что мешало бежать. Мешали, как правило, свои же. Бронемашины горели в хвосте колонны, и с полотна уже было не разобрать, гранаты их сожгли или собственные экипажи, покидавшие их бегом. Преследовать отступающего противника капитан не стал. Приказывать было, по совести, некому.

Тишина рухнула на развязку так же разом, как перед тем огонь. В ней проступила вода — гидроузел шумел внизу всё это время, но услышали его только теперь, и стоны, просившие одного и того же. Санитары-роботы — те из санитаров, кто уцелел, работали, не разбирая мундиров. Те, кто мог стоять, стояли — оглохшие, покачиваясь, с чужой кровью на бронепластинах и ждали следующего приказа. Капитан прошёл полотно из конца в конец, пересчитал стоящих на ногах, потом пересчитал ещё раз, потому что с первого раза отказался верить, и запросил командование…

Вызов с юго-западной трассы принял дежурный офицер резиденции.

— Командующий на канале, — сказал я. — Докладывайте, «Базальт».

— Господин контр-адмирал, батальон противника рассеян. — Голос был прежний, неторопливый, только слова капитан теперь ставил бережно, как раненых на носилки. — Как боевая единица он не существует. Развязка, полотно и обе насыпи под нашим контролем. Машины горят, экипажи их бросили. Собираем трофейное оружие и боезапас — его здесь больше, чем мы в состоянии унести. Пленные есть, немного… Сдаваться было особо некому: кто уцелел, тот сейчас в степи и бежит до сих пор.

— Потери, капитан.

Пауза на том конце канала вышла длиннее всех предыдущих. Я успел услышать в ней чужие стоны и близкий треск пожара.

— Из роты на ногах четверть, — сказал он наконец, и опись дала первую трещину. — Ещё примерно столько же вынесем на себе: раненые, тяжёлых много. Остальные… Докладываю: рота поставленную задачу выполнила.

Рота поставленную задачу выполнила. Четыре уставных слова, а за ними — бетонное полотно, на котором три четверти этой роты лежат вперемешку с чужим батальоном.

В кабинете стало очень тихо. Иван Константинович подошёл к карте и долго смотрел на отметку у гидроузла — нашу, единственную, меньшей яркости, чем минуту назад. Отметки тоже умеют худеть.

— Благодарю за службу, капитан, — сказал я. — Поимённо благодарить буду лично, после победы.

— Есть. — Он помолчал и добавил уже без всякой уставной формы: — Разрешите закрепиться на развязке, господин контр-адмирал. Позиция удобная. Тем более за неё уплачено.

Я посмотрел на карту, где от квадратов высадки к юго-западной трассе уже стягивались, набухая, свежие красные отметки. Граус получил наш ответ раньше, чем собрался повторно выйти в эфир, — и получил его в единственной форме, которую не сумел бы перетолковать в свою пользу. Выводы он и его генералы делали быстро: следующие пойдут по этой дороге без сигарет, походных колонн и без румяных парламентёров — с разведкой, с бронёй впереди и с огнём по каждой кочке, которая покажется им похожей на пулемёт. Горстке уцелевших против этого не выстоять и получаса.

Победа вышла пиррова — по всем статьям, кроме двух. Во-первых, Пирру не требовалось выигрывать время, а мне требовалось: каждую минуту чужой осторожности город тратил на баррикады и огневые точки. Во-вторых, до этого боя штурмовые полки первого министра знали со слов начальства, что война окончена, — теперь беглецы разнесут по всем их порядкам, как именно она окончена. Вальяжность в ведомостях снабжения не числится, но воюет за противника лучше лишнего батальона. С этого момента её у них не будет.

— Не разрешаю, — ответил я. — Слушайте внимательно, капитан. К следующему визиту на вашей развязке будет всё тяжёлое, что найдётся у противника в квадратах высадки, и работать оно будет, не жалея боекомплекта. Держать позицию вам нечем, а мне незачем: своё она отработала сполна. Раненых забрать всех до единого. Трофеи — сколько унесёте. И передайте людям… — Я поискал слова, способные пролезть в канал связи, и подходящих не нашёл. — Передайте: я видел, как они сегодня работали.

— Есть, господин контр-адмирал. — Опись вернулась в его голос, и я был ей за это почти благодарен. — Куда отходим?

Из всех приказов этого длинного дня последний дался мне проще всего.

— Отходите в город…