— Соединяйте, — кивнул Иван Константинович.

Он опустился в кресло у пульта, положил ладони на подлокотники и выпрямил спину — так, как сидят государи на парадных портретах.

Экран развернулся во всю стену, и в кабинет вошёл, иначе не скажешь, наш старый знакомый — Птолемей Граус.

Первый министр был одет так, словно прибыл на торжества по случаю окончания войны, которую ещё не выиграл: тёмный золочёный мундир без единой награды. Награды носят те, кому требуется что-то доказывать; Граус давно доказывал только теоремы, в которых сам назначал аксиомы. За его спиной ровно светился мостик «Агамемнона», а улыбался он той улыбкой, какой улыбаются нотариусы, оглашая завещание, составленное в их пользу.

— Ваше императорское величество. — Поклон был выверен до градуса: ровно настолько кланяются законному государю, которого намерены свергнуть. — Благодарю, что приняли вызов. Признаться, я опасался, что ваши советники сочтут нашу беседу излишней.

— Мои советники считают излишним многое из того, что я делаю, — ответил Иван. — Говорите, первый министр. У вас ведь идёт высадка, а это дело хлопотное.

Я стоял в двух шагах за креслом и мысленно поаплодировал: парнишке восемь лет в обед, а шпильку возвращает почтой первого класса.

Граус улыбки не убрал, лишь вложил в неё немного грусти, как вкладывают закладку в книгу.

— Буду откровенен, время дорого нам обоим. Положение своё вы знаете. Эскадра контр-адмирала Зиминой лишена хода и возможности продолжать сражение. Форты без флота — ограда без дома. Мои батальоны в данную минуту занимают периметр столицы, и помешать этому некому: планетарную оборону Суража, увы, снесли ещё до меня. — Он развёл руками с сожалением хирурга, сообщающего диагноз, который сам же и организовал. — Сопротивление возможно, охотно допускаю. Оно бессмысленно — вот в чём беда.

— Вы вышли в эфир сообщить мне то, что я вижу из окна?

— Я вышел в эфир предложить вам выход. — Граус наклонился к камере, и голос его сменил регистр, зазвучал доверительно, почти по-домашнему. У первого министра была особая манера речи: с ним соглашаешься раньше, чем успеваешь разобрать, с чем именно. — Одно слово, ваше величество. Капитуляция. Слово неприятное, спорить не стану. Но взгляните, что оно покупает. Жизни ваших солдат на поверхности — раз. Жизни экипажей на повреждённых вымпелах — два. И главное — жизни гражданских. — Он помолчал — ровно столько, чтобы каждый в кабинете успел представить себе цифру потерь. — Штурм города — это огонь по площадям. Обязан быть честным: после штурма в столице не останется никого, кто мог бы нас с вами рассудить. Десятки тысяч жителей, ваше величество. Я слышал, вы дали им слово их защищать. Похвально. Обещания следует исполнять. Так исполните: одно ваше слово защитит их надёжнее любых баррикад.

Вот оно, мастерство, подумал я. Он упаковал предательство в обёртку сдержанного обещания и протянул её ребёнку жестом доброго дядюшки. Против орудий у меня имелись форты, против батальонов — сводные роты на периметре, а против этого голоса — ничего, кроме надежды, что мальчик в кресле слушает так же внимательно, как я.

— Что же взамен? — спросил Иван.

— Взамен я поступлю, как подобает истинному слуге Империи, которым, что бы вам обо мне ни докладывали, по-прежнему остаюсь. Вы и все корабли, способные идти своим ходом, беспрепятственно покидаете систему. Курс любой. Форты и повреждённые вымпелы, конечно же, остаются здесь, под охраной законного правительства. Назовём это платой за проезд. — Он чуть наклонил голову. — Согласитесь, условия щедрые. За одно слово я возвращаю вам будущее, ваше величество. В вашем положении это самая твёрдая из валют.

— Кому я сдаю форты, первый министр? — спросил император. — Империи или вам лично?

Задержка перед ответом вышла короткой, но я её расслышал.

— Империи, разумеется. Я лишь инструмент её воли.

— Инструменты не ставят государям ультиматумов.

— Ультиматумы ставит реальность, ваше величество, я их только озвучиваю. — Граус позволил себе лёгкий вздох государственного человека, уставшего от собственной точности. — Всё происходящее останется в правовом поле: Сенат утвердит любой исход.

— Кто на самом деле заседает в этом Сенате, я, видимо, узнаю из газет, — улыбнулся Иван.

— Из указов, ваше величество. Я предпочитаю документы прессе: их хотя бы читают потомки.

— Красиво говорите, надо признать, — сказал Иван и на секунду задумался. — Мне нужен час на размышление.

Граус рассмеялся — легко и, похоже, искренне. Смех у него был обаятельный; у таких людей обаятельно всё, включая эшафоты.

— Час — это время, за которое опытный командующий превратит столицу в крепость. Я ведь угадал, Александр Иванович? — Он поглядел с экрана мне в глаза; я вежливо промолчал. — Пятнадцать минут, ваше величество. Не больше. И примите это как комплимент: другому собеседнику я не дал бы и пяти.

Экран свернулся в точку и погас.

Пятнадцать минут. За такой срок нельзя укрепить город или эвакуировать квартал. За такой срок можно успеть одно: решить, кто ты и что тебе делать. Граус знал это не хуже нас — оттого и не дал часа.

Молчание легло на кабинет плотно, как гермозатвор. Сквозь приоткрытое бронестекло с южной стороны доносился звук на самой границе слуха — там работала чужая техника, дальняя гроза, которой не предвиделось конца. Алекс-первый и Алекс-второй стояли у стен неподвижно, на правах предметов интерьера, и на их фоне живые люди выглядели особенно живыми: Гинце протирал пенсне, Борисевич смотрел в окно, император сидел прямо и ждал. Я поймал себя на том, что жду вместе со всеми, хотя мне ждать полагалось меньше всех: у обороны перерывов на совещания не бывает.

— У нас пятнадцать минут, господа, — произнёс он и развернул кресло к нам. — Вернее, уже четырнадцать. Я хочу услышать каждого. Густав Адольфович, начинайте.

Гинце водрузил пенсне на место и не стал изображать раздумий.

— Соглашаться. Мне неприятно произносить это не меньше, чем вам — слышать, но я оперирую вероятностями. Оборона города против высаженного корпуса при господстве противника на орбите: перспективы исчезающе малы, доли процента. Ценность вашей жизни: абсолютная. Пока вы живы, ваше величество, существует законная власть и надежда на возрождение Российской Империи. Погибнете здесь — останется территория, на которой Граус, Дессе и другие поделят трофеи и примутся друг за друга. — Он говорил ровно, как диктуют формулы. — Уходим и сохраняем костяк: вас, штаб, лучших людей, ходовые вымпелы. Резиденция — вопрос технический: ничейных и нейтральных систем в национальном секторе контроля пространства нынче больше, чем людей, желающих вас свергнуть, а их, поверьте, немало. Найдём. Отстроим. Вернёмся.

Самое скверное в докладе советника было то, что я не находил в нём ни одной дыры. Гинце не запугивал и не приукрашивал. Он взвешивал.

— Генрих Христофорович?

Мы невольно приготовились к шутке — так в театре ждут выхода примы. Борисевич продолжал смотреть в окно и молчал долго, непривычно долго; Гинце успел заготовить замечание и не нашёл, к чему его применить.

— Я старый человек, ваше величество, — сказал наконец генерал-губернатор, и балагура в этом голосе не было ни на грамм. — Мне бы подраться. Ведь я как-никак боевой генерал. Ваша старшая сестра могла бы это подтвердить… Но советник прав, будь он неладен со своими процентами: ваша жизнь дороже моего города и планеты. Соглашайтесь, государь. — Он помолчал и добавил: — Простите, что без анекдота. Ничего в голову не лезет.

Мне сделалось по-настоящему холодно — холоднее, чем под орбитальным огнём. Пока Борисевич шутит, мир стоит на месте. Если Борисевич не подобрал шутку, значит, у нас проблемы.

— Александр Иванович?

Я открыл рот, чтобы согласиться с обоими: логика Гинце была чиста, как спирт, и жгла не хуже. Вместо согласия я услышал собственный голос:

— Разрешите сначала посчитать, ваше величество.

И принялся загибать пальцы — за эту привычку меня ругали ещё в академии: адмиралу положено считать в уме. Я считаю руками, когда цена вопроса — люди.

Я загнул первый палец.

— «Все корабли, способные идти своим ходом» — красивый оборот, за которым прячутся считанные вымпелы: после боя с Суровцевым большая часть эскадры неподвижна. На те вымпелы, что на ходу не поместятся ни гарнизон, ни даже экипажи с повреждённых кораблей, ни ваши союзники, вам присягнувшие. Кто будет составлять списки: этих берём, этих оставляем на съедение Граусу. Я таких списков составлять не стану и вам не советую: с них начинается то, что потом не отмыть.

— Люди — расходный аргумент, оттого Граус о них и не торговался, — ехидно заметил Гинце. — Но, продолжайте, командующий, у вас неплохо выходит.

Палец второй.

— Форты. Вместе с повреждёнными кораблями — почти шесть сотен боевых единиц. Сейчас на карте это неповоротливое железо. Через месяц, в умелых руках, это сила, которую в секторе сражения не победит никто: ни мы, ни османы, ни все флоты Империи разом. Теперь смотрите, как складывается. Первый министр отпускает императора, которого клялся низложить, — и забирает Константинов Вал. Ему не нужна ваша голова, ваше величество. Ему нужны несколько сотен самодвижущихся крепостей — и гражданская война закончится в его пользу без единого генерального сражения. Мы уйдём отсюда живыми и проиграем всё этим же вечером. Лишь узнаем об этом чуть позже, вот и вся разница.

— А оставшись, вы проиграете сегодня и здесь, — сказал Гинце. — Ваши пальцы красноречивы, но не отвечают на вопрос: чем вы намерены удерживать город и планету?

— Тем, что удерживает его последний час. Людьми, которые никуда не уходили. И фортами, которые пока наши.

— Форты без флота — ограда без дома. Вы слышали первого министра.

— Слышал. Ограда без дома — единственное, обо что ломали зубы все великие армии в истории. Дом можно сжечь. Ограду приходится брать.

Император поднял ладонь, и мы замолчали.

В этот момент подал голос электронный секретарь: с южного участка докладывали о разведке боем — головной батальон противника попробовал периметр на прочность и откатился, оставив на подходах две машины. Я коротко подтвердил прежний приказ: огня не жалеть, вперёд не выдвигаться. Война напоминала о себе деликатно, как кредитор в первый день просрочки.

Иван Константинович выслушал доклад до конца, кивнул и заговорил — неторопливо и отчётливо, как диктуют приказ, который нельзя будет переспросить.

— Густав Адольфович предлагает сохранить жизнь императора. Александр Иванович предлагает сохранить Империю. Я слушал вас и понял одно: я выбираю не между жизнью и смертью, а между двумя людьми, которыми могу стать. Один будет жить долго и вспоминать Сураж. Другой останется здесь — посмотрим, сколько ему отпущено. — Он обвёл нас взглядом. — Я обещал жителям этой планеты защиту. Бежав, слова не сдержу. А государь, не держащий слова, проиграет Граусу и без войны: тот хотя бы платит по своим векселям.

— Ваше величество. — Гинце снял пенсне, что означало у него крайнюю степень волнения. — Я обязан возразить. Риск…

— Возражение принято, учтено и отклонено, — сказал император с интонацией, которую не преподают ни в одной академии. — Это моё решение, Густав Адольфович. Отвечать за него — мне.

Борисевич у окна медленно разворачивался к нам, и на лице генерал-губернатора проступало выражение, которое он безуспешно пытался притушить. Так выглядит человек, которому объявили, что умирать всё-таки разрешается стоя.

— Время, — напомнил электронный секретарь. — До истечения срока четыре минуты.

— Соедините с «Агамемноном», — Иван Константинович поднялся, одёрнул китель и встал так, что кресло за его спиной сделалось лишним. — Первый министр просил одно слово. Одного не получится. Передайте три.

Он посмотрел на Гинце, на Борисевича, на меня — и я впервые за этот день увидел, как он улыбается.

— Мы будем драться.