Первую атаку они провели с душой: в полный рост, широким фронтом, несколькими сотнями сразу — как будто всерьёз рассчитывали взять дом одним общим желанием.

С высоты третьего этажа это смотрелось почти торжественно. Чёрные шеренги янычар и серые цепи штурмовиков Грауса выплеснулись из-за развалин галерей и потекли через площадь перед фасадом — несколько сотен метров битого камня и воронок, всё, что осталось от парка генерал-губернатора. Тяжёлые стволы пауков молчали: за первую фазу противник усвоил, что плазма этому дому не аргумент. Дом предстояло брать ручками, и ручки шли к нам — ножками, в броне, со стволами наперевес. Шли молча; в этой тишине было больше уверенности, чем в любом боевом кличе.

— Огонь не открывать, — приказал я в общий канал. — Работаем с двухсот, каждый в своём секторе. Пристрелку противник нам уже оплатил.

Стрелков в бронированных окнах я расставлял сам, заранее: гвардейцев с тяжёлыми стволами и дворян-охотников с егерской выучкой, прикрывших наш бег через дымовую завесу. Узкое окно со скошенным откосом изнутри — стрелковый стенд, снаружи — тёмная щель, в которую ещё попробуй попади. Теперь этим стрелкам предстояло выступить перед куда более людной аудиторией.

— Не хаотичными очередями по всему, что движется, — напомнил я, обходя посты на этажах. — Залпы красивы на смотрах. Каждый ведёт свою цель, пока не уложит. Начали работать — работайте до конца.

Дворяне кивали с достоинством, гвардейцы — молча. Скучно сейчас не обещало быть никому.

На двухстах метрах фасад ударил — вразнобой, по-рабочему: каждое окно в своём ритме, по своей цели, без трассеров и без азарта. Первая шеренга противника споткнулась, словно площадь дёрнули под ней, как ковёр. Штурмовики залегли по воронкам и густо ответили; бронестёкла держали, наливаясь белыми звёздами попаданий. Янычары не залегли — продолжали двигаться перебежками, красиво и упрямо, и со ста пятидесяти их тоже начали выбивать поодиночке: в сочленения, в забрала, под кромку шлема. Я поймал себя на том, что оцениваю чужую пехоту, как экзаменатор, и поставил бы ей зачёт, если бы она не шла меня убивать. Против стрелка, которому дали правильное указание и время на выстрел, храбрость помогает слабо — разве что умереть ближе к дому.

На сотне метров атака сломалась сама, без команды: цепи качнулись, осели и поползли назад, огрызаясь огнём. Янычары отходили последними, пятясь, лицом к нам, и, кстати, своих раненых вытащили всех. Я отметил это без злорадства: противник, не бросающий раненых, в следующий навал дерётся вдвое злее.

Доклады по этажам пришли короткие, с плохо скрытым удивлением: потерь нет. Совсем — бронестёкла приняли всё, что нам прислали в ответ. На площади остались лежать десятки неподвижных фигур; любоваться ими не тянуло, просто это была единственная статистика за сутки, работавшая на нас. Я не обольщался: это был только аванс, а не итог.

— Стреляете прилично, господа, — похвалил я в канал. — Благодарность объявлю письменно, если выживем. Всем отойти от окон, в глубину помещений. Сейчас нас начнут в этом переубеждать.

Переубеждение готовилось внизу, у разбитых ворот, и готовил его человек, которого я пока не видел, но почерк которого уже выучил.

Полковник янычар проводил взглядом последние возвращающиеся тройки и опустил оптику бинокля. Гнева в нём не было: гнев — инструмент молодых, он давно заменил его учётом. Пехота сделала всё, что могла, и недостаточность сделанного была виной не пехоты, а проклятого дома, который стрелял из каждой щели и не имел, судя по докладам, ни одной уязвимости и слепого сектора.

— Красивая резиденция, — сказал он, и транслятор придал словам жестяную вежливость протокола. — Ваши инженеры докладывали, что он держит плазму. Что он умеет стрелять, они не докладывали.

— Стрелки появились только что, — отозвался генерал от тактического стола. — До этого времени окна молчали.

Полковник повернулся к офицеру связи:

— Транспортёры, все, что на ходу. Уступом, малым ходом, штурмовые группы вести за кормой, в мёртвой зоне.

— Мы их все потеряем.

Генерал говорил с сомнением человека, уже похоронившего на этом холме много техники.

— Их дело — довести пехоту, — был ответ османа.

Через десять минут пол под подошвами мелко задрожал, и наблюдатели с чердака доложили то, о чём я уже догадался по этой дрожи. Транспортёры выползали из-за развалин по одному — приземистые тупорылые коробки, за каждой, пригнувшись, по два-три десятка штурмовиков. Шли машины медленно, уступом, прикрывая друг друга корпусами, и вся процессия двигалась с достоинством похоронной с той только разницей, что хоронить она собиралась нас. Сколько их всего, глаза доложить не успели: счёт менялся каждую минуту.

— Гранатомётчикам работать с предельной, по ходовой, — выкрикнул я в эфир. — Остальным беречь боезапас и ждать пехоту. Броню винтовочными патронами не ковырять, не на стрельбище.

Верхние этажи ударили ещё с трёх сотен метров, как только они появились. Первая машина встала и задымила; вторая крутнулась на разбитой ходовой и уткнулась в воронку. Пехота за ними назад не побежала — грамотно перетекла под прикрытие соседних корпусов, и колонна ползла дальше, теряя коробку за коробкой. Ближе двухсот в дело пошло приготовленное заранее: связки гранат и мины направленного действия, уложенные в воронки на подступах, — не сапёрное искусство, а хозяйственная смекалка людей, которым больше нечем платить. Машины наезжали на воронки. Воронки вставали дыбом. Последний транспортёр дополз до самого цоколя и там осел на брюхо: связку под него, свесившись из оконного проёма, уложил гвардеец, которого двое товарищей держали за ноги. Втащили его обратно за секунду до того, как по проёму хлестнула ответная очередь.

В общем, назад не ушла ни одна машина, но задачу свою они всё же выполнили. Когда осела гарь, под стенами, в мёртвой зоне, куда не смотрело ни одно окно, по всему периметру плотно, как рассада, уже сидела вражеская пехота. Сотни штурмовиков прижались к стенам резиденции, готовые идти на штурм. Такой обменный курс противника, судя по всему, устраивал.

— Стрелкам оставаться на этажах, работать по подходящим, — скомандовал я, уже прыгая через ступени. — Заслонам первого этажа — готовность номер один. Начинается главное представление.

Холл встретил меня нелепым великолепием: мрамор, бронза, зачехлённая люстра размером с шлюпку — и поперёк всего этого баррикада из самого тяжёлого, что в доме не стреляло: дубовые шкафы, мраморные столешницы, диваны с золочёными ножками. Держали её вперемешку гвардейцы и добровольцы всех мастей. Метрдотель стоял на посту у парадных дверей, теперь в трёх шагах позади баррикады, и на предложение отойти в глубину снова повторил, что гостей встречают у входа. Винтовку он держал так, как положено держать поднос: уверенно и без фамильярности.

Ждать пришлось недолго. По ту сторону створок коротко простучало металлическое — магнитные заряды, успел понять я и успел крикнуть «ложись». В этот момент главные двери вспучились и влетели внутрь вместе с куском стены; следом, глуше, ударило справа и слева — это смежные входы взрывали в ту же минуту. С лепнины медленным снегом пошла белая пыль. Прихожая резиденции распахнулась с трёх сторон сразу.

В проёмы пошли сначала щиты — бронированные, штурмовые, в рост; за каждым колонна янычар, сложенная плотно, как патроны в обойме. Идти в дверь, за которой ждут, — самая незавидная работа в пехоте, и шли они в неё без колебаний.

Баррикада ответила в упор, всем, что имела. В замкнутом каменном объёме такой огонь — это грохот, от которого гаснет слух, и рикошеты, живущие собственной жизнью. Щит закрывает идущего только спереди, а баррикаду мы строили подковой, с умыслом бить вошедших с трёх направлений. Первая группа атакующих легла прямо в дверях. Вторая — на пороге, поверх первой. Третья попятилась, утаскивая щиты и раненых; из смежных коридоров доложили о том же: заслоны устояли, противник выдавлен наружу. Метрдотель, не сходя с места, перезарядил винтовку и поправил манжету.

Дальше началась самая скверная разновидность боя — возня на дистанции броска. Снаружи в проёмы летели гранаты; наши выкидывали их обратно, если успевали, и добавляли свои. Счёт вёлся на секунды активации запала, и проигравших выносили. У южного входа двое добровольцев накрыли гранату мраморной столешницей — сработало; повторять я запретил. Мы теряли людей поодиночке — у баррикады, у южного входа, на лестнице, и каждого оттаскивали вглубь дома те самые добровольцы, которым я когда-то не нашёл места в первой линии. Штурм нашёл работу всем; он вообще щедрый работодатель.

В это время ворот, по ту сторону площади, полковник — командир янычар выслушал доклад о втором отходе так же, как первый, не меняясь в лице. Дом продолжал вести в счёте; счёт его больше не интересовал.

— Какие у вас потери? — спросил генерал.

— Приемлемые, — ответил полковник тоном, каким сообщают температуру за бортом. — Люди императора хорошо начала. Посмотрим, как они закончат.

— Двери оставить, — приказал он. — Здесь нас ждут, а лезть туда, где ждут, мы сегодня уже пробовали. Гранатомётам — работать по окнам первого этажа, в упор, из мёртвой зоны, добавить гранатами направленного действия. Стекло, которое держит взрыв и пули с восьмисот метров, не обязано держать с восьми. Всем ортам — готовность: входим через образовавшиеся проломы. Мне нужен первый этаж. Весь и сейчас.

Перемену я услышал раньше докладов: стрельба по холлу разом стихла, и по периметру, вкруговую, пошли тугие сдвоенные удары. Не в двери — в окна. Первый удар я почувствовал, как чувствуют пробоину в корпусе: дом вздрогнул всем костяком. Бронестёкла, установленные генерал-губернатором Борисевичем держали достойно: большинство, пойдя мутными трещинами, устояли. Но нескольким не повезло. На северной стороне, в столовой, дважды в западном крыле рамы вылетели вместе со стеклом и кладкой откосов, и доклады пошли один через другой:

— Пролом в северном крыле! Лезут!

— Столовая — окно вскрыто, держим дверь!

— Западное крыло, два пролома, отходим к галерее!

Я видел это из холла, через анфиладную дверь: в проломе дальней комнаты возникли чёрные перчатки, потом гребень шлема, и янычар втянул себя внутрь одним движением приводов — легко, как подтягиваются на турнике люди, которым за это платят. За ним второй. Третий. По всему периметру, в каждый пролом, муравьиной цепочкой — без криков, с короткими фразами в эфире вместо всей обычной для османов болтовни. Стрелки сверху снимали кого успевали, но мёртвая зона на то и мёртвая: под самыми стенами их стволы уже не доставали.

Кризис сложился мгновенно и то, что творилось, мне не нравилось. Баррикада была хороша напротив дверей; против противника, атакующего нас через комнаты по всему периметру, она не годилась. Ещё минут десять — и нас обойдут с флангов, захлопнув в мешок. Дом, который нельзя было разрушить, противник вскрывал по шву первого этажа, как консервную банку. Героически умереть в красивом вестибюле — пожалуйста, в любое время; задержать врага это не обещало ни на минуту.

— Всем постам первого этажа, говорит контр-адмирал Васильков, — бросил я в общий канал. — Оставляем холл. Отход по анфиладе к большому залу, заслонами, покомнатно. Раненых вперёд. Двери запирать — заваливать мебелью. Пусть поработают.

Анфилада — гениальное изобретение дворцовых архитекторов: все двери в одну линию, и отступающий держит в прицеле ровно один створ — тот, из которого придут. Мы отходили перекатами, комната за комнатой: заслон бьёт по створу, следующая группа валит мебель в проём, заслон оттягивается сквозь неё назад. Раненых передавали из комнаты в комнату на руках быстрее и бережнее, чем парящие аэроносилки. Метрдотель, как капитан погибающего корабля, покинул пост последним и только по моему прямому приказу, подозреваю, впервые в жизни он уходил из вестибюля раньше гостей. За спиной уже гремело и лязгало: первые янычары переваливали через нашу баррикаду, теперь уже бесполезную, как вчерашняя газета.

Большой зал принял нас гулким простором: колонны, навощённый паркет, по которому не так давно ходили только в бальных туфлях и по которому бойцы теперь волокли щиты и столешницы для новых завалов. Заслоны втягивались из анфилады один за другим, и я считал их по головам, как считают вернувшиеся шлюпки. Мало, слишком мало.

У дальней стены, за перегородкой, находилась дверь, о которой в этом доме знали немногие; внизу, под ней, ждали император, Гинце, женщины и дети. Мы встали между анфиладой и перегородкой.

Дальше отступать было некуда…